Мой Доктор

Он выбрасывал окровавленные перчатки в мусорное ведро, когда дверь за спиной со скрипом отворилась, а следом по предоперационной комнате пошло гулкое эхо ударов тростью о пол. — А, неужели у Лэйта очередное глупое требование, о котором ему слишком стыдно поведать лично и потому он послал тебя? На него хмыкают, но не более. — Я не почтовый голубь, чтобы поддерживать ваши игры в молчанку и передавать сообщения. Хуже детей. — Тогда, — Харли разворачивается на каблуках ботинок, взмахивая зажатой в руке рубашкой и с силой захлопывая дверцу своего шкафчика. — Зачем я тебе понадобился посреди недели, если отчёты о проделанной работе необходимо отправлять только в субботу? Эдди Риттерман неспешно проходит половину раздевалки и застывает в полуметре, чтобы впериться своим ледяным голубым взглядом с такой жгучей смесью раздражения и усталости, которая, по опыту Сойера, никогда не сулила ничего хорошего. Восхитительно. — Затем, что ты опять занимаешься чем-угодно, кроме полезной работы, а мне всегда крайне любопытно узнать, на что в таком случае я выделяю бюджет исследовательского отделения и своё время. Я волнуюсь, что ты не торопишься меня излечить, мысленно переводит всю тираду Сойер, но не смеет произнести этого вслух, ведь он дорожит возможностью иметь творческую свободу своих проектов, а потому он прикусывает язык почти до крови и неопределённо взмахивает рукой, закатывая глаза. — Я проверяю новую формулу в действии. — ворчит он уязвлённо. — Или тебе так хочется окочуриться на моём операционном столе от неправильной дозы неправильного препарата? С каких пор ты стал таким нетерпеливым? Руки Эдди стискивают рукоятку трости. — Не притворяйся, будто не понимаешь, Сойер. — Решительно не понимаю. Я обещал прогресс и я его дам. Но я не могу работать впопыхах. Каждый эксперимент требует времени на подготовку, операцию, обработку полученных данных, оценку эффективности применённой методики. Хотя кому я это рассказываю, ведь руководителю исследовательского крыла всегда было наплевать на научный подход к решению проблем, не так ли? Меня, возможно, сегодня вечером тоже найдут по частям посреди леса, м? Выпад умудряется задеть за живое, потому что Эдди хмурит брови и сжимает губы в полоску, не отвечая, застанный врасплох неудобным вопросом, на который они оба прекрасно знают ответ ещё со времён, когда их не связывало ничего кроме сухих формальностей деловых встреч, и когда ему в самом деле было бы достаточно совершить единственную крупную ошибку, чтобы навсегда замолчать после личной встречи с таинственным руководителем. Не сегодня вечером, но когда-нибудь, когда-нибудь он зайдёт слишком далеко и поплатится за это, но сейчас не время позволять себе думать об этом когда-нибудь, и Харли трясёт головой, силясь придумать, как перевести тему в менее болезненное русло. — Я же нейрохирург, а не генетик, в конце концов. Для тебя, наверное, разница невелика, но ради метода твоего лечения я изучаю куда больше научных статей о генетических мутациях, чем за все шестнадцать лет моего обучения вместе взятых. Выражение лица Эдди чуть смягчается, будто он испытал облегчение, что Харли вопреки ожиданиям отступил первым и ссора не перерастёт в бесконечное перекидывание колкостей до тех пор, пока кто-то не зайдёт слишком далеко, не ужалит слишком сильно в слишком личное, и они не смогут видеть друг друга неделями после, ожидая, когда второй первым пойдёт на примирение. Он переминается с более здоровой левой ноги на правую и обратно. — Мне льстит такой серьезный подход. — Я не был бы лучшим нейрохирургом в стране, если бы не мой серьезный подход к вещам, Риттерман. — Поумерь своё эго, Сойер. — Именно моё эго и говорит мне, что я способен решить твою маленькую проблему, так что в твоих же интересах, если оно не поубавится. Если не я, то кто тогда сумеет тебе помочь? Голубые глаза Эдди щурятся в странном, похожем на ехидное выражении. Он клонит голову к плечу. — Как насчёт доктора Уайта? Сойер физически ощутил, как его лицо перекашивает гримаса ярости. — Кто?! — кричит он настолько громко, что суетящиеся в операционной люди замирают и оборачиваются. — Да эта пустая трата кислорода способен только убого приписывать себе мои заслуги! Эдди почти смеётся, почти улыбается, и льдинки в его радужке плавятся, когда Харли со стыдом осознаёт насколько легко его развели и тут же насупливается, складывая руки на груди. Ему хочется послать этого придурка с его придурочными шуточками, но он снова сдерживается. — С ним было бы куда проще, чем с тобой. Им легче манипулировать. Найти подход, чтобы он делал именно то, что требуется, и не задавал лишних вопросов. Но с тобой гораздо интереснее, сквозит несказанное между строк, и Сойер выдыхает раздражённо, но принимает это. Он показательно отворачивается к шкафчику, стягивает через голову верх бирюзовой хирургической робы, немного ведёт плечами от покусывающей в комнате прохлады. Харли ненавидит, когда его сравнивают с этим глупым выскочкой, и Эдди это прекрасно знает, потому спустя несколько секунд слышится два удара тростью о пол и по его оголенной спине бежит сразу табун мурашек, когда холодные пальцы надавливают у лопаток, собственнически оглаживают собственноручно оставленные шрамы от лезвия ножа, что с такой интимной нежностью выводили на его коже и здесь, и у самой шеи, и под рёбрами, и на животе, и, по-хорошему, его должно пугать с какой лёгкостью он не просто разрешил вытворять с собой подобное, но наслаждался процессом, впитывал каждое мгновение острой боли и горящей страсти в чужих глазах, принимал каждую кровавую метку обладания собой и с предвкушением ждал большего. Хотел ещё. Наверное, это потому что он давно сошёл с ума. Или, более вероятно, потому что в этом деле он не остался в долгу. Он откидывает голову назад и вбок, и сыто и совершенно неприкрыто пялится в ответ на то, что всегда скрыто за слоями одежды, и что довелось узнать только ему одному, что позволили увидеть ему одному — Харли смотрит на чёрную водолазку и видит под ней аккуратный шрам вдоль позвоночника, с того раза, когда он брал образец костного мозга на анализ; Харли смотрит на идеально отглаженные брюки и видит под ними многочисленные шрамы на бёдрах, икрах, голенях, щиколотках, и его щёки чуть краснеют, когда он вспоминает с какой нежностью оглаживал кожу у аккуратных швов и, где-то в самых глубинах его очерствевшей и эгоистичной души, желал, чтобы восстановить мобильность мышц уже не оставалось никакой возможности и он использовал бы это как повод привязать к себе ещё сильнее, ещё крепче чем прежде, сделать зависимым и уязвимым и наслаждаться, что в этот раз его уже никогда не сумеют покинуть. Но каждый раз это так и остаётся просто желанием. Каждый раз он исправно выполняет свою работу в безупречном виде. Потому что готов один единственный раз в своей жизни ценить чужой выбор, чужую свободу, выше собственных корыстных желаний. Харли практически урчит, практически проваливается в экстаз от открывающегося вида, от мягких, будто извиняющихся прикосновений голой кожи к голой коже. Ему хочется, чтобы это мгновение длилось вечно. Но холодные пальцы отстраняются и пустота, оставшаяся после них, ощущается слишком неправильно, однако Харли понимает, что на большее расчитывать ему не приходится. Уж точно не когда они находятся в месте, где в любую секунду их могут застать. Эдди отступает на шаг. Поправляет несуществующие складки на пиджаке. Губы Сойера опускаются в недовольстве, но он молчит, и наконец накидывает на себя рубашку. — Иногда я жалею, что ты не такой же. — его тянут за ткань и разворачивают к себе лицом, и Эдди не поднимает на него глаз, когда, сжимая трость под локтем, начинает одну за другой застёгивать пуговицы. — Но в таком случае моя жизнь явно стала бы в десятки раз скучнее. Харли каркающе смеётся. — Это точно. Как ты там говорил? Я переменная, которая вносит любопытные изменения в твою будничную жизнь? — Именно так. И я до сих пор не определился, хорошо это или плохо. Он терпеливо следит за тем, как ловкие руки Эдди поднимаются всё выше и выше, ощущая, что обида уже практически прошла, сменившись польщённым удовлетворением. Хочется схватиться за эти тонкие запястья и прижать к себе целиком, но Харли боится спугнуть. Эдди к нему совсем близко-близко, а удушливый запах сигаретного дыма, наверное, въевшийся в него навеки, кружит Сойеру голову, и внезапно ему самому недостаёт сигареты, потому он не дожидается, когда Риттерман закончит своё занятие, и тянется в нагрудный карман этого роскошного и невероятно дорогого пальто, выуживая оттуда пачку. Тянется снова, но его руку перехватывают на полпути. Эдди отходит и тяжело упирается на трость перед тем как самостоятельно вытащить из этого же кармана зажигалку. Харли хмыкает, достаёт одну сигарету, уже намеревается закрыть пачку, но видит, с каким суровым выражением на него смотрят эти бледно-голубые глаза и, вздыхая, добавляет к ней вторую. Одновременно прикусывает свою зубами и отдаёт остаток обратно. Выжидающе замирает на месте. Эдди откидывает крышку зажигалки, прокручивает её меж пальцев, будто красуясь, — и скорее всего так оно и есть, проносится у Сойера в голове — а затем подносит небольшой огонёк поближе. Медлит до тех пор пока Харли не делает первую глубокую затяжку, чтобы задумчиво убрать зажигалку и полупустую пачку. Когда он вставляет сигарету меж зубов и машет пальцами, недвусмысленно намекая, Харли давит в себе горькую улыбку. — Ты убьёшь себя так до того, как я придумаю способ тебя вылечить. Сойер наклоняется, но недостаточно, глумливо щурит глаза и выжидает, и его хватают за подбородок, чтобы оказаться почти лицом к лицу, почти соприкасаться кончиками носов, и очки ползут вниз по переносице, когда Эдди подносит кончик своей сигареты к его и затягивается. — Тогда думай быстрее. — выдыхают дымом ему в лицо, и в этом шепоте столько усталого принятия, столько болезненной надежды, столько такой редкой для Риттермана искренности, столько настоящего, что холод пробегает по спине Харли. Улыбка замирает у него на губах. Пальцы с пожелтевшими от никотина подушечками сжимают его подбородок сильнее, не отпускают, не позволяют отстраниться. Медленно, он затягивается сам, и тянется руками, этими окровавленными по локоть руками, что ежедневно роются во внутренностях, и черепах, и пилят кости, чтобы добраться до костного мозга, тянется, чтобы обнять за талию, и потянуть на себя, сжимая плотный тёплый мех пальто, показывая негласно, что удержит, что не отпустит. И Эдди прикрывает глаза, опуская на стол свою трость. Расслабляется. Позволяет себя держать. Он тяжело упирается на более здоровую ногу, припадая ближе, чем когда-либо мог бы себе позволить в обычной ситуации, и они оба понимают, что это просто безумие, что это говорит в нём нарастающее день ото дня отчаяние, и что Харли был бы куда умнее, если бы воспользовался моментом слабости, но он не может. Лишь начинает монотонно, с нажимом гладить вверх-вниз по скрытой за тканью спине, наблюдая сквозь матовое стекло, как из операционной напротив на носилках выносят очередной неудавшийся эксперимент. — Я буду. Обещаю.