Звёзды над Сан-Диего

Майк Уилер помнил ту квартиру так, будто она до сих пор вросла в его лёгкие. Иногда, уже в их собственном доме в Калифорнии, он просыпался посреди ночи и секунду не мог понять, где находится. Ему казалось, что над головой — низкий потолок с жёлтым пятном от протечки, а справа — стена, в которую можно упереться локтем, лёжа на боку. Но потом он делал вдох. Пахло деревом, кофе и Уиллом — не красками и старыми обоями. И Майк выдыхал. Та квартира была тринадцатью квадратными метрами пыли, сквозняков и нежности. Они нашли её в первую неделю после переезда в Калифорнию. Майк тогда просматривал объявления на дешёвом ноутбуке, который жужжал как взбесившийся вентилятор, а Уилл сидел рядом на полу в их временной комнате у Джойс и Хоппера — потому что сначала они всё-таки остановились у родителей, но договорились: это максимум на месяц. — Смотри, — сказал Майк и развернул экран. — Двенадцать квадратов, душ общий на этаже, кровать-чердак. Зато дёшево. Уилл наклонился, щурясь. Ему тогда не хватало очков — он разбил их за неделю до переезда, и новые были слишком дорогими, так что он ходил полуослепшим, но жаловался редко. — Кровать-чердак — это где мы спим один над другим? — уточнил он. — Нет, это где мы спим рядом, но вплотную к потолку, — усмехнулся Майк. — Иначе никак. Двенадцать метров, Уилл. Уилл помолчал. Потом сказал: — Берём. Джойс не хотела их отпускать. Она стояла в дверях временной комнаты, сложив руки на груди, и смотрела так, будто они уезжали на войну, а не в квартиру в двадцати минутах езды. — Там же трущобы, — сказала она. — Я видела фотографии. У вас там плесень на стенах. — Мам, мы проверили. Нет плесени, — соврал Уилл. Плесень была. Маленькое чёрное пятно в углу за шкафом, но они решили, что справятся с отбеливателем. — А душ? Общий на этаже? Это что за средневековье? — Мам, мы студенты. Так живут все. Джойс перевела взгляд на Майка. Тот стоял с чемоданом в одной руке и с рукой Уилла в другой. И выглядел так, будто его сейчас стошнит от страха — но не перед переездом, а перед тем, что Джойс скажет что-то вроде «оставайтесь». Потому что если она скажет, Уилл может послушаться. Джойс вздохнула. — Хоппер, скажи им что-нибудь. Хоппер, который сидел в кресле с газетой и делал вид, что не слушает, хмыкнул, не поднимая головы. — Лишь бы окна закрывали, когда шумят, — буркнул он. — И отопление проверьте. Зимой в таких норах — ад. Это было лучшее благословение, на которое они могли рассчитывать. Квартира встретила их запахом чужого табака. Майк открыл дверь, и первым делом чихнул — три раза подряд. Уилл зашёл следом, аккуратно перешагивая через порог, и замер. Они стояли в комнате, которая была одновременно гостиной, спальней и кухней. Кухонный угол — плитка с трещинами, раковина с ржавым краном, холодильник, который гудел как трактор. Дальше — шкаф-купе с оторванной ручкой. И в центре — лестница на кровать-чердак, которая нависала над всем этим хозяйством, как корабль над утопающим. — Это наша нора, — сказал Майк, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — Как в Хокинсе, только без маминых котлет сверху. Уилл медленно огляделся. Треснувшая плитка. Облезлая дверь в туалет (малюсенькая кабинка с унитазом, куда можно было войти только боком). Запах табака. И этот холодильник, который, кажется, сейчас выплюнет компрессор. Майк уже готовился к худшему. Он знал Уилла: тот не был избалованным, но любил чистоту и порядок. Здесь же порядка не было даже в проекте. Но Уилл вдруг улыбнулся. Не широко, а как-то по-домашнему, уголками губ. Веснушки собрались на переносице. — Идеально, — сказал он. — Лишь бы ты был рядом. Майк выдохнул так сильно, что у него закружилась голова. Они прожили в этой квартире пять лет.

***

Первый год был самым трудным. Майк учился на журналиста в местном колледже. Уилл — на художника-иллюстратора. Занятия начинались рано утром, и чтобы успеть, они вставали в шесть, хотя спать ложились за полночь. Потому что по вечерам они работали. Майк развозил пиццу на старой Хонде, которую купил на последние сбережения. Вечерние смены — самые долгие и самые доходные. Он возвращался в час ночи, иногда в два, пахнущий тестом, потом и бензином. Заходил тихо, чтобы не разбудить Уилла, но Уилл почти всегда не спал. Он сидел за маленьким письменным столом под кроватью-чердаком (единственное место, куда влезал стол), при тусклой лампе, и рисовал. Портреты туристов на заказ — он подрабатывал на набережной по выходным, а вечером дорисовывал детали. — Ты чего не спишь? — шептал Майк, сбрасывая куртку на пол. — Ждал тебя, — так же шёпотом отвечал Уилл, не отрываясь от бумаги. — Через пять минут закончу. Майк лез наверх, на узкую кровать-чердак (ширина — полтора Майка, если ложиться по диагонали), и слушал, как шуршит карандаш Уилла. Это был самый успокаивающий звук в мире. Уилл иногда напевал что-то себе под нос — мелодии, которых Майк не знал, но которые навсегда запомнил. Через пять минут Уилл выключал лампу, взбирался по лестнице, и они вжимались друг в друга, потому что иначе кто-то падал с кровати. Майк обнимал его со спины, утыкался носом в макушку, и чувствовал запах краски и мыла. — Ты пахнешь пиццей, — говорил Уилл сонно. — А ты — счастьем, — отвечал Майк. Уилл фыркал, но не спорил. Они научились всему. Научились мыться в душевой на этаже, где вода всегда была или ледяной, или обжигающе горячей, и никогда — тёплой. Поэтому они ходили в душ по очереди, потому что вдвоём туда не влезали, а один из них должен был стоять снаружи и регулировать кран, чтобы другого не ошпарило. — Чёрт! — кричал Уилл из кабинки. — Кипяток! — Сейчас! — Майк крутил ручку, обжигая пальцы. — А теперь? — Ледяная! — Уилл, я не экстрасенс! Они смеялись. Всегда смеялись. Даже когда замерзали, даже когда обжигались, даже когда сосед снизу стучал в потолок шваброй, потому что они слишком громко смеялись в час ночи. Научились готовить на одной конфорке. Кастрюля помещалась, сковорода — нет. Поэтому они ели в основном то, что можно сварить: рис, макароны, суп из пакетика. Мясо было редкостью — по праздникам. Уилл виртуозно нарезал лук, не плача, и жарил его на той же конфорке, если повезёт купить немного масла. — Знаешь, — сказал однажды Майк, жуя рис с луком и соевым соусом, — я никогда не думал, что лук может быть деликатесом. — Это потому что ты не голодал по-настоящему, — ответил Уилл. И замолчал, потому что они оба помнили 1985-й. И голод был не главной проблемой. Научились тихо заниматься сексом. Это было искусством. Их кровать-чердак скрипела при малейшем движении. Сосед снизу был пенсионером с чутким сном и длинной шваброй. Сосед слева — молодой парень, который работал в ночную смену и спал днём, но стены были как бумага. Поэтому они выработали ритуал. Сначала Майк приносил с кухни полотенце и подкладывал под простыню — чтобы приглушить звуки. Потом они раздевались под одеялом, потому что на чердаке всегда было холодно (отопление в доме включали только после того, как температура опускалась ниже пятнадцати). Потом Майк целовал Уилла — долго, вдумчиво, почти беззвучно, пока тот не начинал дрожать. — Тихо, — шептал Майк ему в губы, когда Уилл вскрикивал от особо удачного движения. — Тихо-тихо. Уилл зажимал рот ладонью или кусал подушку. Иногда Майк накрывал его ртом его же шею — и Уилл выгибался без звука, только беззвучно открывая рот, как рыба. Это было почти жестоко — сдерживаться, когда хочется кричать. Но это было их, общее, выстраданное. Они ни разу не поссорились из-за денег. Это было главное чудо. Денег не было совсем. После оплаты учёбы и аренды оставалось ровно на рис, макароны и одну упаковку яиц в неделю. Иногда Уилл продавал портрет на набережной за двадцать долларов — и они покупали курицу. Иногда Майку давали чаевые — и они покупали дешёвое вино и пили его по глотку, сидя на полу и слушая, как холодильник гудит свою бесконечную песню. Они никогда не говорили: «У тебя больше, чем у меня». Они говорили: «У нас есть восемьдесят долларов до пятницы. Как распределим?» И распределяли. Всегда поровну. Всегда вместе.

***

Джойс звонила каждое воскресенье. Ровно в семь вечера, как часы. — Сынок, вы там как? — Нормально, мам, — Уилл сидел на полу, прислонившись спиной к кровати-чердаку, и смотрел на пустой холодильник. Холодильник был открыт, потому что они с Майком только что съели последние два яйца. — Не голодные? — Нет, мам. Мы только что поели. — А что ели? — Омлет. Омлет из двух яиц на двоих. Майк отдал Уиллу большую половину, сказав, что у него в пиццерии перекус был. Уилл знал, что перекуса не было. Но съел. Потому что Майк смотрел так, что спорить было бесполезно. — Хоппер говорит, у вас в городе есть вакансия в типографии, — продолжала Джойс. — Ищут ночного оператора. Платят неплохо. — Мам, у меня есть работа. — Портреты на набережной — это не работа, это хобби. — Мам. — Я просто волнуюсь. — Мам, у Майка тоже есть работа. У нас всё хорошо. Честно. Джойс вздыхала. Она всегда вздыхала. И всегда сдавалась. — Ладно. Целую. Передавай Майку привет. — Передам. Они вешали трубку, и Уилл закрывал холодильник, чтобы не видеть пустых полок. Майк в такие моменты подходил сзади, обнимал его за талию и говорил в затылок: — Однажды мы будем есть омлет из шести яиц. Каждый. — Из восьми, — поправлял Уилл. — Из десяти. С беконом. — С сыром. — С сыром и беконом, чёрт возьми. И им становилось легче.

***

Джойс вообще была удивительной. Майк думал об этом каждый раз, когда они с Уиллом вспоминали тот вечер. Семнадцать лет. Подвал Уилеров. Майк пришёл после школы, как обычно, но что-то было не так. Он сидел на старом диване, сжимал в руках банку с колой, и смотрел в пол. Уилл сидел рядом — слишком близко для друзей, но они всегда сидели слишком близко. — Майк, — сказал Уилл. Голос дрожал. — Мне нужно тебе кое-что сказать. — Мне тоже, — выпалил Майк, не поднимая головы. Пауза. Тишина. Слышно было, как тикают часы на стене — подарок тёти Джойс, с кукушкой, которая давно сломалась. — Ты первый, — сказал Уилл. — Нет, ты. — Майк. — Уилл, блядь, я не могу, ладно? Я просто… — Майк поднял глаза. Уилл смотрел на него так, как смотрят на что-то очень важное. То, что может разбиться. — Я тебя люблю. Не как друга. Я не знаю, как это объяснить. Я просто… с ума схожу, когда ты не рядом. Я хочу быть с тобой всегда. Даже если ты меня пошлёшь. Даже если ты… Уилл поцеловал его. Резко, неаккуратно, стукнувшись зубами. Майк так испугался, что не сразу ответил — а потом ответил, и мир перестал существовать. В подвале пахло плесенью и стиральным порошком. Кукушка в часах не работала. Было тихо, только их дыхание и шорох курток. — Я тоже тебя люблю, — прошептал Уилл, отстраняясь. — С детства. Всегда. Они сидели в темноте подвала, держась за руки, и Майк вдруг вспомнил, что принёс печенье. Достал пачку, дрожащими руками открыл, и они ели его молча, глядя друг на друга. Через час они поднялись наверх. Джойс готовила ужин. Хоппер читал газету. Уилл сел за стол, Майк рядом. И Уилл сказал: — Мама. Мы с Майком… мы больше чем друзья. Майк готовился к крику. К скандалу. К тому, что Джойс выгонит его из дома и запретит Уиллу даже смотреть в его сторону. Джойс положила вилку. Посмотрела на них — на сжавшегося Уилла, на Майка, который сцепил зубы, готовясь к удару. И сказала спокойно: — Ну наконец-то. Я думала, вы ещё лет пять будете вокруг друг друга ходить. Уилл открыл рот. Закрыл. Хоппер хмыкнул, не поднимая головы от газеты: — Лишь бы не шумели по ночам. А потом подвинул к Майку пиво. Майку было семнадцать, и он никогда не пил пиво раньше, но в тот вечер выпил полбанки, чувствуя, как по телу разливается тепло и облегчение.

***

Когда Джойс объявила о переезде, Уилл молчал целую минуту. Телефон лежал на столе рядом с недорисованным портретом. Уилл смотрел на экран, где Джойс только что сказала: «Мы с Хоппером переезжаем в Калифорнию. Солнце, тёплый климат, ему врач прописал». И добавила: «Вы с Майком можете поехать с нами». — Ты чего? — спросил Майк с кровати. Он лежал с ноутбуком на животе, набирал курсовую и выглядел так, будто только что проиграл войну с абзацем про теорию журналистики. — Мама уезжает, — сказал Уилл. — В Калифорнию. Майк закрыл ноутбук. Сел. Посмотрел на Уилла внимательно, как смотрел только в самые важные моменты — когда нужно было считать каждую эмоцию на лице. — Мы поедем с ними? — спросил он. Осторожно, будто перекатывал на языке слово, которое могло взорваться. Уилл молчал пять секунд. Может, десять. Майк считал его дыхание — вдох, выдох, вдох. Потом Уилл сказал: — Нет. Майк замер. — Мы поедем следом. Отдельно. Майк выдохнул. Так сильно, что у Уилла свело живот — от облегчения, от счастья, от того, как Майк вдруг распрямил плечи. — Ты серьёзно? — Мы уже взрослые, Майк. Мне надоело жить у мамы под боком. Тем более с Хоппером, который каждое утро ходит в одних трусах и жарит яичницу в чём мать родила. Майк засмеялся — громко, свободно. — Поехали, — сказал Уилл. — Начнём сначала. Только теперь — не в городе. Он замолчал. Посмотрел в окно их крошечной квартиры, где за стеклом был только кирпич соседнего дома. — Я хочу дом, — тихо добавил он. — Настоящий дом. С крыльцом. С акацией. «Дом» прозвучало как обещание. Майк сполз с кровати, подошёл к Уиллу, сел на пол рядом, взял его за руку. — Тогда будем копить, — сказал он просто. — Сколько понадобится. — Три года, — ответил Уилл. — Я посчитал. Если я буду брать больше заказов, а ты закончишь учёбу и найдёшь нормальную работу. — Три года, — повторил Майк. — Это недолго. Они сидели на полу своей конуры, держались за руки и строили планы. Холодильник гудел. Сосед сверху включал музыку. Где-то в коридоре плакал ребёнок. Майку казалось, что он никогда не был так счастлив.

***

Они копили три года. Уилл рисовал по ночам. После того как Майк засыпал, он включал маленькую лампу — ту самую, из Хокинса, с тёплым светом, — и работал до двух-трёх часов. Заказов становилось больше. Он научился делать качественные цифровые иллюстрации и брал работу у инди-разработчиков, у авторов книг, у блогеров. Деньги капали на отдельный счёт, который Уилл открыл тайком — не потому, что не доверял Майку, а потому что хотел сделать сюрприз. Майк работал в пиццерии до последнего курса. А потом, когда получил диплом, устроился в маленькое местное издательство — писать заметки про бизнес. Платили копейки, но это было началом. И он тоже откладывал. По сто, по двести долларов в месяц. Всё, что мог. Они не ходили в кино. Не покупали новую одежду — донашивали то, что привезли из Хокинса. Уилл штопал носки. Майк чинил ботинки. Они ели рис с соевым соусом и считали это нормальным. Однажды вечером, через три года, Уилл сел напротив Майка за их крошечный стол (на двоих — больше не влезало) и развернул ноутбук. — Смотри, — сказал он. На экране был маленький белый домик. Черепичная крыша. Акация во дворе. Деревянное крыльцо с перилами. Майк смотрел и не мог дышать. — Это за городом, — сказал Уилл. — Двадцать минут на машине от центра. Три спальни — одну переделаем под мою мастерскую. И двор, Майк. Настоящий двор, где можно сидеть и смотреть на звёзды. — Уилл, — голос Майка сел. — Мы не можем себе это позволить. — Можем, — спокойно ответил Уилл. — Я всё посчитал. Наши накопления плюс ипотека. — Ипотека? Мы же… — Майк. Посмотри на меня. Майк поднял глаза. Уилл улыбался. Спокойно, уверенно, счастливо. — Я три года рисовал по ночам, пока ты спал, — сказал Уилл. — Ради этого. Ради того, чтобы ты никогда больше не чинил ботинки клеем «Момент» и не отдавал мне половину своего омлета. Майк смотрел на него. На веснушки. На руки в краске. На то, как Уилл сжимает край стола, чтобы не дрожать. И Майк разрыдался. У него вообще не было привычки плакать. Он не плакал даже в 1985-м, когда Уилл исчез, — просто сжал всё внутри в узел и не разжимал годами. Но сейчас слёзы полились сами, горячо и беззвучно. — Ты идиот, — прошептал Майк, вытирая лицо рукавом. — Какой же ты идиот. — Твой идиот, — улыбнулся Уилл и переплёл их пальцы поверх стола. Через месяц они подписали документы. Через два — въехали.

***

Первую ночь в новом доме они не спали. Сидя на полу пустой спальни (мебель должна была приехать только через неделю), укрывшись единственным пледом, который взяли из квартиры, они смотрели в окно на звёзды. — Слышишь? — спросил Уилл. — Тишина. Раньше всегда было шумно. Гудение холодильника, музыка соседей, крики в коридоре, шум машин с улицы. Здесь было тихо. Только сверчки и ветер. — Слышу, — сказал Майк. — Мы сделали это, — Уилл повернулся к нему. В темноте блестели глаза. — Мы реально сделали это. — Мы сделали, — кивнул Майк. Он обнял Уилла, прижал к себе, уткнулся носом в макушку. Запах краски уже не был чужим — он был запахом дома. — Знаешь, — тихо сказал Майк, — я боялся, что никогда отсюда не выберемся. Из той конуры. Что навсегда застрянем в тесноте и рисе на ужин. — А теперь? — спросил Уилл. — А теперь я понял, что мне было плевать на квартиру. Мне было важно, чтобы ты был рядом. И сейчас — тоже. Дом — это ты, а не стены. Уилл молчал долго. Потом поцеловал Майка в уголок губ. — Обещай мне кое-что, — сказал он. — Всё что угодно. — Обещай, что мы никогда не будем есть рис три дня подряд только потому, что не хватает на курицу. Майк рассмеялся — громко, в пустой комнате, под тихие звёзды. — Обещаю. И ещё. Я куплю тебе нормальную лампу. Не ту, старую. — Не смей. Ту лампу я люблю. — Тогда я куплю тебе новую в придачу. — Это шантаж? — Это забота. Они уснули на полу, обнявшись, под одним пледом. И это был лучший сон в их жизни.

***

Прошло ещё полгода. Майк Уилер сидел в открытом офисе в центре Сан-Диего, смотрел на монитор и ненавидел каждую строчку текста про финансирование стартапов. Офис был современным — стеклянные перегородки, фикусы в горшках, кондиционер, который работал слишком хорошо, так что у Майка постоянно мёрзли пальцы. Его стол стоял у окна, из которого открывался вид на такую же стеклянную стену соседнего здания. Вдохновляющий пейзаж. Он писал статьи для местного делового журнала. Заголовки вроде «Пять способов оптимизировать налоговую нагрузку на малый бизнес» или «Как стартапу привлечь инвестиции в 2026 году». Майк ненавидел каждое слово. Но платили достаточно, чтобы закрывать ипотеку и покупать Уиллу дорогую краску, которая пахла так, как пахнет настоящее искусство. — Уилер, материал по финансированию стартапов сдаёшь в шесть. — Знаю, — отрезал Майк, даже не поворачиваясь. Начальник, мужчина лет пятидесяти с вечно недовольным лицом, хмыкнул и ушёл в свой кабинет. Майк посмотрел на часы. 17:42. Осталось восемнадцать минут. Он украдкой открыл телефон. Заставка — вчерашнее фото. Уилл сидит на ступеньках их собственного крыльца, в клетчатой рубашке (Майковой, конечно), держит чашку с зелёным чаем. Волосы влажные, падают на глаза. На заднем плане — акация, которую они посадили вместе в первый же месяц после переезда. Она уже выросла почти до крыши. Под фото — подпись: «Приезжай скорее. Я скучаю». Майк сглотнул. Он представил, как Уилл сейчас сидит в своей мастерской — самой большой комнате в доме, с окнами на юг, где всегда много света. Как водит кистью по холсту, высунув кончик языка от усердия. Как откладывает кисть, звонит ему, но не дозванивается, потому что Майк в офисе не берёт трубку — начальник ругается. Как Уилл вздыхает и возвращается к работе. Майк представил, как Уилл потом идёт в магазин — пешком, потому что до него пять минут, и говорит продавщице Мэгги: «Опять на ужин овощи, Майк просил есть здоровую пищу». Как Мэгги улыбается и кладёт в пакет лишний перец — бесплатно, потому что Уилл всегда улыбается в ответ. Как Уилл возвращается домой, моет полы — потому что любит чистоту, а Майк после работы слишком уставший, чтобы замечать крошки на полу. Как он стирает простыни и тихо ругается на пятна от шоколадного мусса («Майк, ну как можно есть мусс в кровати?» — «А где ещё?»). Как готовит ужин, ставит тарелку в духовку — чтобы Майк не ел холодное. Как принимает душ, надевает мягкую майку, выходит на крыльцо и ждёт. Всегда ждёт. — Да ёбаный в рот, — прошептал Майк и застучал по клавишам. Он печатал с такой скоростью, что пальцы почти горели. Цифры, графики, скучные выводы — он даже не перечитывал. Главное — сдать. Главное — успеть. В 17:59 он нажал «отправить», схватил сумку и вылетел из офиса так быстро, что фикус возле двери покачнулся. В 18:03 он уже был на парковке, на ходу расстёгивая рубашку. Белая официальная рубашка летела на пассажирское сиденье, сменяясь старой футболкой с принтом «Хокинс — город, где ничего не случается» — Уилл купил её на блошином рынке и сказал, что это ирония судьбы. Пробки. Конечно, пробки. Майк стоял на светофоре, сжимая руль так, что костяшки побелели. Включил подкаст, чтобы не сойти с ума. Выключил через минуту — голос ведущего раздражал. Включил музыку — старую, из девяностых, которую слушал в Хокинсе. Уилл говорил, что это «дедовщина». Майк делал вид, что обижается, но Уилл знал, что он просто улыбается в ответ. — Давай, давай, — бормотал он, глядя на красный свет. — Загорайся зелёным, сука. Свет загорелся. Майк газанул так, что машина чуть не заглохла. В бардачке лежал пакет с китайской лапшой с креветками. Он заехал за ней в тот самый киоск, который Уилл обожал — с незатейливой вывеской «Wok & Roll». Уилл говорил, что это название гениально. Майк говорил, что это позор для китайской кухни. Но покупал лапшу каждую среду, потому что по средам у Уилла был самый тяжёлый день — к вечеру заказчик требовал правки, а руки уже болели от рисования. Лапша стоила восемнадцать долларов. Дорого. Уилл никогда не заказывал её сам. Майк плевал на деньги. Он хотел видеть, как Уилл улыбается, пачкая губы соевым соусом, как довольно жмурится, как макает в бульон кусочек хлеба и говорит: «Это лучшая еда в мире, Майк, честное слово». Двадцать минут до дома. Акации. Знакомый поворот. Гравий хрустит под колёсами. И вот он — их дом. Белый. Черепичная крыша. Крыльцо, на котором уже горит маленький фонарь — Уилл всегда включает его за час до приезда Майка.

***

Уилл всегда ждал у калитки. Не в доме, не на диване — именно там, босиком на тёплых досках крыльца. Часто с чашкой кофе для Майка — с мятным сиропом, он запомнил пропорции на третий день после переезда. Иногда с планшетом в руках, делая наброски, но взгляд ловил каждую машину на просёлке. Сегодня он стоял в старых джинсах, закатанных до щиколоток, и светло-серой майке. Волосы влажные — видимо, только что из душа. На плече — синий след от краски, который он не заметил. В одной руке — кружка с кофе. Для Майка. Майк затормозил так резко, что гравий хрустнул. Заглушил мотор. Вышел. И почувствовал, как весь офисный день сползает с плеч, как старая кожа. — Привет, — сказал Уилл. — Привет, — выдохнул Майк. Он не помнил, как закрыл дверь, как бросил ключи, как выдернул пакет с лапшой. Он помнил только то, как Уилл шагнул к нему — босой, пахнущий мылом и краской, — и как Майк вжал его в себя так сильно, что у того перехватило дыхание. — Тяжело? — Уилл уткнулся носом ему в шею. Там, где бьётся пульс. — Ужасно, — выдохнул Майк. — Без тебя — просто ад. Я считал минуты. Уилл усмехнулся, и Майк почувствовал эту усмешку кожей. — Лапша остынет, — тихо сказал Уилл. — Похуй. — Не выражайся. — Уилл, я с утра не ел. Этот мудак из семьдесят восьмого кабинета весь день дышал в затылок. И я думал только о том, как обниму тебя. Дай мне просто постоять. Уилл отстранился ровно на сантиметр. Посмотрел в глаза — уставшие, с тенями под ними. — Тогда стой, — сказал он. — Я никуда не уйду. Они стояли так посреди двора, пока солнце не начало садиться за акации.

***

Дома пахло деревом, кофе и красками. Этот запах — их личный, неповторимый — ударил в нос, как только Майк переступил порог. Он вдохнул глубже и почувствовал, как расслабляются мышцы плеч, как отпускает зажатая челюсть. Уилл всё успевал. За те восемь часов, пока Майк сидел в офисе, он успел: закончить иллюстрацию для заказчика (лавандовое поле, триста долларов на счёт), помыть полы на кухне (от вчерашнего томатного соуса), сходить в магазин за продуктами, постирать простыни (и тихо выругаться на пятна от шоколадного мусса), приготовить ужин, принять душ и встретить Майка у калитки. Майк, войдя в дом, почувствовал себя никчёмным. В хорошем смысле. Уилл тащил на себе быт, не жалуясь, не попрекая. Просто делал. — Иди умойся, — сказал Уилл, забирая пакет с лапшой. — Я подогрею. — Я могу помочь. — Ты приехал домой, Майк. Твоя помощь сейчас — снять ботинки и не упасть лицом в тарелку. Майк хмыкнул, но послушался. В ванной пахло гелем Уилла — мятным. Он посмотрел в зеркало: взъерошенный, рубашка нараспашку, под глазами круги. Но улыбался он, как идиот. Когда он вышел, на столе уже стояли тарелки. Уилл разлил чай — зелёный с жасмином. Поставил маленькую лампу с тёплым светом — ту самую, из Хокинса, с трещиной на плафоне. — Садись, — кивнул Уилл. — Ешь. Майк послушно взял палочки. Уилл сидел напротив, поджав ноги под себя, и смотрел, как он ест. Не прикасался к своей тарелке. — Ты поел? — спросил Майк с набитым ртом. — Пока рисовал, перекусил яблоком и сыром. — Уилл. — Честно. Ешь, блин. Майк поддел кусочек креветки и протянул через стол. Уилл послушно открыл рот, даже не пытаясь взять палочками. Так они делали всегда — с семнадцати лет, когда Майк впервые поцеловал его в подвале Уилеров, а потом, дрожащими руками, скормил ему печенье, чтобы хоть как-то сгладить неловкость. После ужина Уилл встал мыть посуду. Майк подошёл сзади, обнял за талию, уткнулся лицом в затылок. — Ты пахнешь краской, — сказал Майк. — А ты — офисом, — ответил Уилл. — Это не комплимент. — Тогда иди в душ со мной. Уилл замер. Потом выключил воду, повернул голову, и Майк увидел, как его уши медленно розовеют — от мочек к завиткам. — Ты устал, — сказал Уилл. — Не настолько. — Майк… — Уилл. Я хочу мыть тебя. Голову. Спину. Это просьба, а не предложение. Уилл выдохнул — долго, с присвистом. Положил мокрые ладони поверх Майковых рук. — После. Сначала звёзды.

***

Они вытащили матрас на крыльцо — ритуал, который не нарушали даже в пасмурные ночи. Майк принёс пледы и воду, Уилл — термос с горячим шоколадом и свой блокнот для набросков. Они устроились рядом. Майк лёг на спину, Уилл — на бок, положив голову ему на плечо, одну руку на грудь Майка, ноги переплелись. Звёзды здесь, в отдалении от города, были настоящими — не стёртые уличными фонарями, не размытые смогом. Млечный Путь рассыпался по небу мутной полосой. — Видишь вон ту, яркую? — Уилл ткнул пальцем в небо. — Сириус, — без запинки ответил Майк. — Ты показывал тысячу раз. — А помнишь, как в первый раз показал? — Ты притащил меня на крышу дома в Хокинсе. Ночью. Темень, холодрыга. Я думал, ты решил меня убить. — А ты испугался? — Я был влюблён в тебя с одиннадцати лет, Уилл. Я бы пошёл за тобой хоть на крышу, хоть в ад. Уилл замолчал. Его пальцы сильнее вжались в грудь Майка. — А ту, левее? Три звезды в ряд. — Пояс Ориона. Я не тупой, Уилл. Уилл хмыкнул и прикусил кожу на его плече — совсем слабо, по-кошачьи. — А знаешь, что сегодня Юпитер в оппозиции? — Ты это вычитал в интернете? — Нет, — тихо сказал Уилл. — Я это знаю, потому что смотрю на звёзды каждую ночь, когда тебя нет. И жду, когда ты вернёшься. Майк замолчал. Ветер шевелил акацию. Где-то стрекотали сверчки. — Уилл. — М? — Помнишь нашу первую квартиру? — Ту, где душ убивал напором? — Ту. Я тогда думал: если мы выжили в этом пиздеце, то выживем где угодно. Уилл сел, свесил ноги с матраса. Посмотрел на Майка сверху вниз. В темноте его глаза казались почти чёрными, а веснушки — россыпью звёзд. — Мы выжили, — сказал он просто. — И теперь у нас есть это. Он обвёл рукой двор, дом, небо. Майк притянул его за затылок и поцеловал. Сначала мягко — в уголок губ, потом настойчивее, в самую середину. Уилл ответил сразу: открыто, жадно, пальцами вцепился в ворот его футболки. — Иди сюда, — прошептал Майк, утягивая его на матрас.

***

Под звёздами было прохладно, но под двумя пледами и горячим телом Уилла — невыносимо жарко. Майк целовал его так, будто это был последний раз: жадно, сбивчиво, кусая нижнюю губу, проводя языком по нёбу. Уилл застонал — тихо, в самую глотку, и этот звук прошёл через Майка, как электричество. — Раздень меня, — выдохнул Уилл, отстраняясь ровно на секунду. — Ты уверен? На улице? — А ты видишь тут кого-нибудь, кроме звёзд? — Уилл усмехнулся и потянул Майкову футболку вверх. — Или ты стесняешься Юпитера? — Иди ты в жопу со своим Юпитером, — рыкнул Майк и стащил футболку через голову. Уилл засмеялся — звонко, по-настоящему, откинув голову назад. Майк на секунду замер, любуясь линией его шеи, выступающим кадыком, родинкой под ухом. А потом рванул серую майку Уилла, и та с хрустом порвалась по шву. — Майк! Это была любимая! — Куплю десять новых. У нас теперь есть на что. Майк припал ртом к его соску, и Уилл выгнулся дугой, пальцами вцепился в его волосы. Он был везде — пах мятой и краской, кожей и домом. Майк лизнул дорожку от груди до пупка, чувствуя, как дрожит под ним Уилл, как учащается его дыхание. — Ты меня с ума сводишь, — выдохнул Майк в кожу живота. — Весь день. Весь грёбаный день я сижу и пишу про этих уродских стартаперов, а в голове — ты. Как ты рисуешь, высунув язык. Как ты чихаешь, когда сыплешь перец. Как ты смотришь на звёзды и улыбаешься. Я проёбывался пять лет в той квартире-коробке, чтобы иметь на это право. — Майк… — голос Уилла сел до шёпота. — Молчи. Майк стянул с него джинсы вместе с бельём — одним резким движением. Уилл вскрикнул от неожиданности, но Майк уже навис над ним, зажимая запястья над головой. — Я хочу, чтобы ты кончил, глядя на эти звёзды, — сказал он низко, почти угрожающе. — Потому что это единственное, ради чего я возвращаюсь домой. Не ради ужина, не ради душа. Ради тебя и ради того, чтобы ты смотрел в небо и чувствовал меня внутри. Уилл зажмурился, и Майк почувствовал, как его бёдра мелко трясутся. — Смазка? — спросил Майк, уже зная ответ. — В кармане… толстовки, — выдавил Уилл. Майк выругался восхищённо. Нашарил флакон, быстро, привычно смазал пальцы. Уилл уже был влажным, полутвёрдым, и когда первый палец вошёл в него, он выгнулся так, что лопатки коснулись матраса. — Тихо, — прошептал Майк, добавляя второй палец, растягивая, целуя внутреннюю сторону бедра. — Я здесь. Я никуда. Уилл всхлипнул — от напряжения, от долгого дня ожидания, от того, как Майк двигал пальцами, ища ту точку, от которой темнеет в глазах. Нашёл. Уилл вскрикнул в голос, и Майк зажал ему рот ладонью. — Соседи, — усмехнулся он. — Пошли они, — прохрипел Уилл ему в пальцы. Майк убрал руку, накрыл собой, вошёл одним толчком — медленно, до конца. Оба замерли. Уилл смотрел на него широко раскрытыми глазами, в которых отражались звёзды. Майк — сверху, потный, взъерошенный. — Двигайся, — прошептал Уилл. Майк двигался. Сначала медленно — так, чтобы чувствовать каждое внутреннее напряжение, каждый вздох Уилла ему в шею. Потом быстрее, жёстче, толчки стали глубже, и Уилл уже не стонал, а кричал — тихо, сквозь зубы, вгрызаясь в плечо Майка. Оргазм накрыл их почти одновременно. Уилл кончил первым — с выдохом, слёзы навернулись на глаза от перенапряжения, горячо и липко на живот. Майк — следом, уткнувшись лицом в изгиб его шеи, дрожа всем телом, выдыхая его имя как молитву. Они лежали в темноте, сплетённые, мокрые, сбивчиво дыша. Плед сполз на пол. Майк машинально нашарил его и натянул на обоих, прижимая Уилла к себе. — Ты в порядке? — спросил он в затылок. — Угу, — голос Уилла был сонным, хриплым. — Руку дай. Майк дал. Уилл переплёл их пальцы и прижал к своей груди. — Смотри, — сказал Уилл, кивая вверх. — Сириус ещё не зашёл. Майк поднял голову. Над ними — бесконечное, равнодушное, прекрасное небо Калифорнии. Ему было плевать на двух парней на старом матрасе. Но Майк знал — это их небо. Они его заслужили. — Знаешь, — тихо сказал Майк, — когда мы жили в той конуре, я боялся, что никогда отсюда не выберемся. Что навсегда застрянем в тесноте и рисе на ужин. — А теперь? — спросил Уилл, не открывая глаз. — А теперь я понял, что мне было плевать на квартиру. Мне было важно, чтобы ты был рядом. И сейчас — тоже. Дом — это ты, а не стены. Уилл молчал долго. Потом повернулся, поцеловал Майка в уголок губ — мягко, по-домашнему — и прошептал: — Завтра среда. — Я знаю. — Опять этот мудак в семьдесят восьмом. — А я нарисую тебе что-нибудь. Маленькое. Повесишь на монитор. Майк улыбнулся в темноте. Поцеловал Уилла в макушку. — Договорились. Уилл уже почти спал, когда Майк прошептал: — Я тебя люблю. С семнадцати. И всегда буду. Уилл не ответил. Но его пальцы сжались чуть сильнее. И этого было достаточно.