Черные воды Калдриса

Привычное гудение механизмов корабля убаюкивало. Рау не сопротивлялся этому состоянию. Он мог выполнять рутинные ремонтные работы почти не задействуя сложные мыслительные процессы . Руки действовали сами: соединяли кабели, фиксировали крепления, проверяли контакты — столь же привычно, как когда-то он укладывал болт-заряды в магазин болтера. Мысли же вновь возвращались в прошлое. К одному из тех дней, что оставляют след даже в памяти Астартес. Дню, отмеченному сразу несколькими открытиями. Первым и самым неприятным стало то, что инквизитор совершенно проигнорировал его обеспокоенность относительно свободного доступа к еретической литературе на борту «Фольгора». Началось всё с подарка Хейдвальда. Бывший комиссар без тени сомнения вручил ему крошечную, по меркам Астартес, книгу — с пожелтевшими страницами и вызывающе яркой обложкой. — Это поможет тебе лучше понимать людей, — заявил он тогда. На деле всё оказалось значительно хуже. Уже после первой главы Рау испытал чувство, которого прежде не знал. Не в полной мере. Сначала он даже не смог определить его природу. Лишь спустя несколько минут внутреннего анализа пришёл к выводу: стыд. Не за себя. Не за ошибки или проступки. За персонажей книги. За сам факт существования описанных в ней событий. Осознание оказалось настолько неприятным, что Рау немедленно отправился к Хейдвальду с требованием объяснений. Однако тот лишь пожал плечами и предложил дочитать до конца, чтобы «понять замысел автора». Подозрения десантника только усилились. После этого он немедленно доложил обо всём инквизитору Мортезу, изложив ситуацию со всей возможной серьёзностью и продемонстрировав улику — ту самую книгу в яркой обложке. К его удивлению, реакция оказалась почти идентичной. — Не придавай значения всему, что там написано, — посоветовал инквизитор. Это не помогло. Оставшись наедине с подозрительным текстом, Рау сначала собирался уничтожить книгу. Однако затем вспомнил целые полки в каюте Хейдвальда, заставленные десятками подобных томов — столь же ярких, столь же сомнительных. В конце концов он сдался. И дочитал историю до конца. Смысла он так и не обнаружил. Повествование казалось бессвязным, наполненным бессмысленным развратом, эмоциональными метаниями и поступками, противоречащими здравому смыслу. Создавалось впечатление, будто единственной целью книги было отвлечь читателя от мыслей о долге. Но самым странным оказалось другое. Когда Рау перевернул последнюю страницу, он испытал ещё одно почти забытое чувство. Любопытство. Не к финалу книги — тот был совершенно неважен. Ему стало интересно, все ли человеческие произведения столь же бессодержательны. Предположение подтвердилось лишь частично. Большинство книг из коллекции Хейдвальда действительно содержали схожие истории. Исключением оказался только потрёпанный томик Устава Имперской Гвардии, между страниц которого Рау неожиданно обнаружил высохшие растения. — На память, — коротко пояснил Хейдвальд, явно не желая продолжать тему. Рау не стал настаивать. Рядом с десантником, стоявшим на коленях у снятой настенной панели, с грохотом приземлилась бухта толстых кабелей. Сверху звякнула связка клемм. — Вот это всё надо установить куда надо. Хейдвальд снял с плеча тяжёлую сумку с инструментами и уже аккуратнее поставил её рядом. Рау кивнул. — Я займусь. Куда именно следовало прокладывать новые связи-нервы корабля и как правильно интегрировать их в систему, он прекрасно знал. Более того — мысленно радовался предстоящей работе. — Ага… Хейдвальд закатал рукава лёгкой куртки и присел рядом, рассматривая аккуратно уложенные кабельные жгуты. Одобрительно кивнув, он подтянул сумку ближе и достал инструменты. Работали они почти молча. Рау с интересом слушал, как комиссар вполголоса что-то напевает или бормочет себе под нос последовательность действий: куда подсоединить кабель, как затянуть крепление, какую клемму использовать. Это напоминало медитацию. После завершения работ они отправились в гидропонный сектор — целый уровень корабля, полностью отведённый под выращивание растений. Гидропонные установки требовали регулярного обслуживания. Обычно подобные задачи выполняли сервиторы, но Хейдвальд через планшет отменил назначение двух технических единиц, освободив рабочее пространство для себя и Рау. — Не знаю как ты, а я не против душа из удобрений. Комиссар, как выяснилось, преувеличивал. Перед спуском в резервуар им действительно пришлось раздеться, однако никакого «душа» не предвиделось: питательный раствор уже откачали в систему очистки, и на дне воронки плескалось лишь несколько сантиметров мутной зеленоватой жижи. Они демонтировали часть днища и приступили к извлечению верхней секции насоса. — Откуда ты? Рау поднял взгляд от инструмента. Раньше он уже слышал этот вопрос — и всегда уходил от ответа. Но сегодня не видел причин молчать. — Лирик Тетис. — И-и-и?.. — Хейдвальд чуть склонил голову набок. — Это должно мне что-то сказать? — Что именно ты хочешь узнать? Массу мира? Орбиту? Продолжительность суток? Инфраструктуру? — Трон… нет. Просто… красиво там или нет? Тепло? Холодно? Дитрих вернулся к работе, пытаясь сорвать намертво заклинивший болт. Рау несколько секунд молчал. — Там, где я родился, всегда было тепло. Много воды. Света. Растительности. — Звучит как райский мир. Они подняли крышку насоса. Под ней обнаружился плотный слой вязкого осадка. — Нет. Лирик Тетис — не райский мир. Хейдвальд не стал торопить его, позволяя самому решить, продолжать ли разговор. — Это мир жатвы ордена Разящих Молний. Там могут жить только члены ордена и потомки первых колонистов. — А ты помнишь свою… Фраза оборвалась. Насос внезапно выдал мощный плевок зелёной жижи, окатив их обоих с ног до головы. — Полагаю, обратное давление, — спокойно заметил Рау, вытирая густую слизь с лица. Дитрих некоторое время отплёвывался и матерился, после чего всё же вернулся к работе. Они прочистили насос, удалили ил, заменили прокладки и смазали механизмы. Когда работа была завершена и они выбрались из резервуара, тело Рау уже покрывала липкая корка засохших удобрений. Дитрих выглядел ничуть не лучше. Следовательно, прежде чем продолжать службу, им предстояло посетить душевые двумя уровнями выше. Рау натянул на грязное тело комбинезон. Дитрих же отверг саму идею одеваться и отправился через корабль полностью обнажённым, словно происходящее было совершенно нормальным. Встреча с Рау стала для Дитриха настоящим открытием. Тем из редких открытий, последствия которых продолжаешь осознавать ещё долго после самого события. Ангелы Императора всегда казались чем-то недосягаемым — существами из литаний, витражей и проповедей. Безупречными. Грозными. Почти лишёнными человеческих черт. Реальность оказалась куда интереснее. Поначалу Рау почти не разговаривал. Это легко можно было списать на пережитое, на гибель ордена, на аскетичные ритуалы Астартес, но со временем Дитрих понял: проблема вовсе не в нежелании общаться. Десантник попросту не осознавал, что люди иногда говорят без всякой практической цели. Просто потому, что тишина давит. Потому что мысли требуют выхода. Потому что некоторым смертным жизненно необходимо делиться словами, даже если в них нет пользы. Осознав это, Дитрих сменил тактику. Вместо того чтобы засыпать гиганта вопросами, он начал задавать их по одному, терпеливо ожидая ответа и наблюдая, к чему тот приведёт. Иногда это раздражало. Иногда Рау замолкал посреди фразы, словно мысленно проверяя, действительно ли сказанное имеет смысл. Но постепенно результат всё же появился — десантник начал понемногу выбираться из своей бронированной раковины. Была и другая проблема. От Рау постоянно исходил резкий химический запах, от которого драло горло и слезились глаза. Не имело значения, только ли он вернулся с тренировки или провёл несколько часов в очистительных процедурах — запах не исчезал никогда. Словно сама кожа Астартес была пропитана машинными маслами, антисептиками и ещё чем-то едким, чему Дитрих даже не знал названия. Спасение нашёл Виктор. Или, как выразился сам Хейдвальд, «если один химический душ не помогает — нужен другой, ещё злее». В состав очищающей смеси Дитрих предпочёл не вникать. Ему вполне хватало того, что даже сервиторы старались не приближаться к дальней душевой кабине, когда Рау включал систему очистки. Сейчас десантник как раз стоял под струями горячего пара, вырывавшегося под давлением из десятков жиклёров. Пар шипел, оседая на чёрной коже бронирующих имплантов и стекая по мощным мышцам мутноватыми потоками конденсата. Дитрих, впрочем, совершенно не возражал против подобных процедур. Даже с безопасного расстояния открывался весьма… занимательный вид. Широкая спина. Узкая талия. Тяжёлые мышцы, будто выточенные из мрамора. Всё в облике Рау казалось чрезмерным, нечеловеческим — и при этом неожиданно живым. А ещё десантник оказался поразительно неосведомлённым практически во всех тонкостях человеческого взаимодействия. Поэтому Дитрих мог без особого стеснения разглядывать его, и это не вызывало у Рау никаких подозрений. Тот словно вовсе не замечал внимание, которое притягивал одним своим присутствием. Или замечал… но не понимал причин. Сейчас Рау как раз повернулся лицом — и всем остальным тоже, подставляя спину под раскалённый пар. — Всё в порядке? — глубокий голос десантника вывел Дитриха из состояния почти гипнотического оцепенения. Что-то неприятно и одновременно приятно дрогнуло в районе солнечного сплетения. — У тебя красивые глаза, — машинально выдал комиссар раньше, чем успел подумать. Осознание сказанного пришло мгновением позже. Как и понимание того, что одежду, которую он всё ещё держал в руках, приходится слишком поспешно перемещать ниже пояса, скрывая крайне неуместную реакцию собственного тела. Серебристые брови Рау едва заметно приподнялись. Это было почти незаметное движение, но Дитрих уже научился различать подобные проявления эмоций. В человеческом переводе этот взгляд означал бы примерно: «Мои глаза находятся значительно выше». Стоя под шипящими струями горячего пара в кабинке, предусмотрительно размещённой в самом дальнем углу душевого отсека, Рау вновь погрузился в размышления. Система очистки для космодесантников работала отдельно от обычных душевых: слишком агрессивной была химическая смесь, предназначенная для обработки кожи Астартес и очистки имплантационных разъёмов. Даже сейчас в воздухе стоял едкий металлический запах, а раскалённый пар временами окрашивался в мутноватый серый оттенок. Инженеры «Фольгора» разместили кабину подальше от остального персонала не из уважения к приватности, а чтобы кислотные частицы не долетали до смертных. Рау это устраивало. Он вспоминал, как вообще оказался среди людей. Нет… скорее — свои первые впечатления от них. Повернувшись спиной к рядам жиклёров, десантник почти сразу понял, что вновь стал объектом пристального внимания. Дитрих всё ещё стоял поодаль, держа в руках собственную одежду, и совершенно без стеснения разглядывал его. Настолько откровенно, что кто-нибудь другой наверняка счёл бы подобное поведение тяжёлым проявлением непочтительности. Рау мысленно напомнил себе о смирении. — Всё в порядке? — спокойно осведомился он. — У тебя красивые глаза, — незамедлительно отозвался комиссар, даже не пытаясь скрыть заинтересованный взгляд. Рау вновь напомнил себе о смирении. И о причинах, по которым он вообще терпит общество смертных. — Дитрих Хейдвальд, там, куда ты смотришь, глаз нет. — Нда-а?.. — с явным усилием комиссар всё же поднял взгляд выше. — Может, тебе тогда хотя бы спинку потереть? Рау мысленно произнёс подходящую строчку литании терпения. Начиналась уже знакомая игра: смертный осторожно проверял границы допустимого, делая вид, будто сам не понимает, что именно делает. Самым разумным вариантом был бы вежливый отказ. Но вместо этого Рау неожиданно ощутил раздражение. Или, возможно, возмущение — не столько самим предложением, сколько тем, насколько легко смертный выбивал его из привычного внутреннего равновесия. Выключив подачу пара, десантник повернулся к Дитриху спиной. — Скребок и щётки там, — коротко произнёс он, указывая на металлическую стойку рядом с кабинкой. За спиной тут же послышалась возня. Затем — неприятный визг металла по полу. Даже не оборачиваясь, Рау прекрасно понимал, что происходит. Дитрих бросил одежду, подтянул поближе тяжёлую стальную лестницу, не удосужившись её поднять, а затем вскарабкался наверх. Вторая ступенька предсказуемо скрипнула разболтанным креплением. — Пластековые щётки — для кожи вокруг разъёмов. Металлические — для самих разъёмов. Скребок — для всего остального. Над самым ухом раздался звук пальца, проведённого по жёсткой щетине. — Ты уверен? — Будь готов приложить значительное усилие. Дитрих, как и большинство смертных, совершенно не представлял себе прочность кожи Астартес. Его осторожность была почти трогательной — и проистекала не из страха, а из вполне искреннего нежелания навредить. Во время службы в Цитадели очистительными ритуалами занимались специально обученные сервы. Их движения были точными, выверенными, почти механически совершенными. Движения Дитриха… заметно отличались. — Сильнее, — спокойно произнёс Рау после первых попыток. — Ещё сильнее. — Да я тебе так кожу до костей сотру. — Хорошо. Тогда я продолжу сам. Рау начал разворачиваться и едва не сбил комиссара со стремянки. Дитрих судорожно вцепился в металлический поручень, удерживая равновесие. Их взгляды встретились почти вплотную. — Э-эй… ну ты чего, — нервно выдохнул комиссар. — Я просто не хочу тебя поранить. Это вообще не щётки, а какие-то пыточные инструменты. Лицо Дитриха заметно покраснело. Зрачки расширились, дыхание сбилось, а сердце билось слишком быстро — Рау слышал это совершенно отчётливо. — Вопрос не в твоём желании, а в правильности действий, — ответил десантник, добавив в голос чуть больше строгости, чем собирался. Дитрих сглотнул. Затем кивнул. — Ты готов продолжить? — уточнил Рау уже спокойнее, не желая делать поспешных выводов. Комиссар вновь молча кивнул. Рау развернулся, подставляя загривок и спину под новые движения. На этот раз Дитрих действовал увереннее. Щётки проходились по коже с достаточным усилием, скребок с характерным звуком снимал засохшие остатки химических реагентов вокруг имплантационных портов, а горячий пар вновь начал медленно заполнять кабину. С возложенной задачей комиссар справился достойно. — Дальше я сам, — произнёс Рау тоном, не терпящим возражений, когда обработка спины была завершена. Он спокойно забрал инструменты из рук Дитриха и настоятельно порекомендовал тому заняться собственной гигиеной. По неизвестной причине мысль о том, что чужие руки продолжат ритуал очищения дальше, вызывала у Рау странную, непривычную неловкость. Об этом эпизоде Рау вспомнил значительно позже. Теперь воспоминание о собственном смущении вызывало скорее сдержанную улыбку, чем раздражение. Прошли годы. Он привык к смертным. Научился понимать их странные способы общения, их нелогичные эмоции, бессмысленные разговоры и поступки, совершаемые под влиянием чувств, а не разума. Изменились и сами люди вокруг него. А возможно — изменился прежде всего он сам. — Не спим. Нас Священная Инквизиция ждёт на кружку амасека. Размеренный поток мыслей прервал голос Дитриха. Рау ничего не ответил, спокойно завершая ритуал очищения. Он убрал инструменты на стойку, затем шагнул под поток раскалённого воздуха. Мощные турбины за считанные секунды высушили кожу и волосы Астартес. Заставлять Священную Инквизицию ждать было невежливо. Что-то задумал. Рау ощутил это сразу, едва переступил порог каюты с наглухо задраенными иллюминаторами. Мортез полулежал на полукруглом диване с видом человека, пребывающего на грани сна. Впечатление было обманчивым. Несмотря на тяжёлый запах амасека, обскуры и благовоний, псайкер внимательно наблюдал за происходящим — не глазами, а своим ментальным зрением. Его присутствие ощущалось почти физически. Тяжёлый, обжигающе-чёрный взгляд скользнул по сознанию Рау. Десантник коротко кивнул — скорее не самому инквизитору, а этому давящему касанию разума — и занял место напротив. Диван пришлось специально усиливать под его вес. Из вежливости он взял наполненный бокал, выполненный под размеры руки Астартес. — Я приказал выйти в материум, — Мортез отсалютовал им квадратным хрустальным стаканом и одним движением осушил его до дна. — Зачем? — Дитрих устроился рядом с Рау, подогнув под себя ногу. — Хочу лично присутствовать на процессе над Требонианом и Детьми Света. Комиссар негромко цокнул языком. — По-моему, это паршивая идея. Учитывая устроителя всей этой вечеринки, там соберётся половина твоих врагов. — Поэтому вы будете меня сопровождать. Дитрих только тяжело вздохнул и сделал глоток превосходного амасека. Если инквизитор что-то решил — переубеждать его бесполезно. Тем более Дитрих прекрасно понимал: причина заключалась вовсе не в судебном процессе над демонопоклонниками и даже не в желании лишний раз позлить политических противников. Причина была куда более личной. Практически интимной. А вставать на пути титана, «несущегося на крыльях вожделения», как любили писать авторы дешёвых непристойных романов, было делом неблагодарным и, возможно, опасным для жизни. Поэтому комиссар благоразумно промолчал, соглашаясь, затем потянул со столика вазочку с сушёными ягодами. Гораздо интереснее оказалось слушать разговор Мортеза и Рау. Инквизитор настаивал, чтобы десантник временно изображал обычного смертного телохранителя и не демонстрировал своё происхождение. — Не стоит привлекать лишнее внимание, — спокойно пояснил он. С этим Дитрих был полностью согласен. Прошлое Рау и судьба его ордена не должны были стать достоянием чужих глаз. Отвлёкшись на ягоды и собственные размышления, комиссар не сразу понял, что обращаются уже непосредственно к нему. — А? — переспросил он, встречаясь с вопросительным взглядом инквизитора. — Я спрашиваю, готов ли ты продемонстрировать Рау свои способности, о которых я только что рассказывал? — Э… какие именно? Мортез не ответил. Вероятно, посчитал, что всё и без того очевидно. В то же мгновение Дитрих ощутил знакомое головокружение. Чувство затягивания. Падения в бездну. Туда, где в бесконечной темноте его ожидало нечто огромное, пахнущее пустотой и одновременно сверкающее чёрным пламенем. Он не сопротивлялся. Бессмысленно. Даже если бы захотел — могучий псайкер мог уничтожить его одним усилием мысли, не пошевелив ни единым пальцем. Поэтому Дитрих просто ждал, пока погружение завершится. А затем его начали разбирать. Не тело. Сознание. Воспоминания. Мысли. Саму суть того, что составляло Дитриха Хейдвальда. Мортез раскрывал его разум слой за слоем, словно древний архивный фолиант, извлекая отдельные фрагменты памяти и демонстрируя их ещё одному наблюдателю — холодному сиянию сознания Рау в этой кипящей психической тьме. Поворачивал. Комментировал. Пояснял. Дитрих молчал. Просить прекратить было бесполезно. Всё закончится лишь тогда, когда инквизитор сочтёт демонстрацию завершённой. Но Рау молчать не стал. Краткое слияние трёх разумов позволило ему ощутить вещи, которые невозможно понять обычным разговором. Он чувствовал дискомфорт Дитриха, его стыд, смущение и внутреннее сопротивление. И как только стало ясно, что именно хотел показать инквизитор, Рау спокойно произнёс: — Полагаю, этого достаточно. Чёрная бездна чужого сознания нехотя отступила. — Это весьма странный и непонятный мне способ взаимодействия с псайкерами, — уже вслух произнёс десантник, — однако я доверяю вашему опыту, инквизитор. Дитрих вытер мокрые от слёз щеки и криво усмехнулся. — Работает почти безотказно. Никто не хочет слишком долго копаться в грязных фантазиях озабоченного дегенерата. Рау медленно кивнул. На данный момент у него действительно не было причин сомневаться в эффективности метода. Хотя увиденное… скажем так, увиденное вновь вызвало у него примерно то же замешательство, что и первые попытки разобраться в человеческих взаимоотношениях. «Фольгора» вышел в материум неподалёку от Калдрис Ультима. Орбиту мира буквально облепили громадные «гнёзда» доков, до отказа заполненные кораблями прибывших на процесс делегаций. После серии затянутых переговоров диспетчеры всё же нашли место и для «Фольгоры» — во внешнем периметре стоянки. Как и договаривались заранее, Рау примерил образ телохранителя из подульевых банд. Тяжёлые ботинки с металлическими накладками. Серые штаны из грубой плотной ткани. Куртка из шкуры грокса, щедро украшенная стальными вставками и цепями. Последним штрихом стала временная татуировка. Её наносил Дитрих — с неожиданным энтузиазмом и пугающей сосредоточенностью художника, которому наконец выдали идеальное полотно. Чёрные линии покрыли правую руку Рау, растеклись по груди, поднялись к шее и скрыли часть лица сложным узором. Между переплетениями символов угадывались знаки несуществующего подульевого клана, намеренно выглядевшие достаточно агрессивно и бессмысленно, чтобы никто не рискнул уточнять их значение.