Пламя.

Незаженная сигарета была зажата между пальцами правой руки, покручивалась в раздумьях. Лицо опаляло жаром огня, на который завороженно смотрел Делец. Помехи, мелькающие рядом данные утопленного в собственных грехах еретика проносились перед глазами, плеча коснулась почти невесомая рука, ухо опалило чужое горячее дыхание. Он знал, что это прощание, знал, что с прекращением этого партнерства придет за ним и сама смерть. «Посмотри на этот вид.» — Раздался шепот. Говорящий появился в поле зрения с такой ему подходящей улыбкой. Той, что видел старик, умирая, той, что возникла на лице и при его вивесекции. Самый эгоистичный из сегментов? Пожалуй. Быть может, поэтому и разделил душу надвое, лично хотел провести эти опыты, даже Панталоне кажущиеся слишком жестокими. «Не такой уж и удачный твой заключительный эксперимент.» — Усмехнулся он Доктору в лицо, частично скрываемое маской. Тот промолчал, молча глядя на пылающее древо, в корнях которого сам же и издал последний вздох.  Погружение в прошлое, пальцы на клавишах, спокойный голос Дельца. Все превратилось в легко забываемые воспоминания, что исчезнут вместе с Панталоне. Вместе с эликсиром. Вместе с их отношениями. Слишком уж тесно связались их жизни и судьбы. Столь высокомерный сегмент врядли признает свою выгоду в этом партнерстве, Делец же свыкся. Целый полигон для экспериментов Дотторе, но было ведь в этом и что-то еще. Что бы делал Доктор, провались его опыт, умри Панталоне раньше него? Что он терял? Возможности, интерес, собеседника, что не корит его? Даже если их хрупкий союз держался на столь же непрочной колбе, хватался Омега за него незнамо почему. Старался не думать, не копаться в глубинах, это удел скучающих, в его же приоритетах были бесконечные процессы новых и новых исследований.  Панталоне никогда не скрывал своих мыслей, знал же, что, даже получи Дотторе правду, умереть он ему не даст. Считал себя очередным подопытным — да и пусть, у него были дела и важнее, чем разбирательство в собственном разуме, который мог бы давно погрязть в размышлениях о причинах такого снисходительного отношения со стороны Доктора. Такие как они Предвестники не отличались особой слаженностью с другими. Лишь холодные приказы и дозволения Царицы, управление бюджетом, командование подчиненными, иногда и мягкое кресло напротив рояля, что доставляло несказанное удовольствие, которое Делец высказать не стеснялся. А в ответ получал смешки, смену композиций, что, как он научился распознавать, были отражением состояния играющего. Он мягко улыбался ему в спину, прикрывал глаза, перебирал многочисленные кольца на пальцах, откидывался назад, наслаждаясь мелодией внутренних терзаний Зандика. А когда тот поворачивался к нему для диалога — похлопывал, выражая наслаждение молчаливой игрой. Но горящий Ирминсуль сжигал воспоминания о непринужденных беседах, смехе и ухмылках Доктора, позабудет он и звуки рояля, виды обнаженного лица, когда маска ложилась на клавиши, выбивая из инструмента особые ноты. Прикосновения и взгляды, все растворяется вместе с силуэтом перед его глазами. Распадается на части и пеплом уносится по ветру куда-то вдаль. «Прощай, Феофан.» — А он уже развернулся и сделал шаг. «Прощай, Зандик.» — Он поднес сигарету к пламени сгорающих данных, поджигая и поднес к губам, что некогда касались и освобожденного от маски лица сгоревшего ныне воспоминания.