Overdraft

      На часах без десяти два ночи. В офисе почти пусто: только уборщик в дальнем конце коридора, возящий шваброй по полу — студент, который больше спит, чем правда работает, и я, смотрящий в очередную таблицу, от которой уже двоится в глазах. Спускаю с носа очки. Тру переносицу. Закуриваю.              Дужки оставляют алые следы на коже — я сижу на работе вторые сутки, практически не отлипая от кресла, и окончательно убеждаюсь, что эта дрянь «для защиты от экранного излучения» работает примерно так же, как корпоративные тренинги по психологическому здоровью. Хочется заказать новые глазные яблоки. Пока — даже я — столько не зарабатываю. Жаль.              Цифры сливаются в сплошной поток. Домой совершенно не хочется: до начала нового рабочего дня шесть часов, два из которых займет дорога, час — попытки привести себя в порядок. Дерьмово выглядеть в «Голдман Сакс» разрешено только людям ниже определенного зарплатного диапазона. Я к ним не отношусь. С числом нулей, присущим моей зарплате, сдохнуть позволяется лишь в исключительно презентабельном виде.              Кофе давно остыл. Рядом — две упаковки антацидов, которые я жую, как трейдеры в первый год работы — успокоительные. Мне не стыдно. Если рынок продолжит так бодро катиться в ад, на транквилизаторы перейдет весь Манхэттен.              От очередной сигареты на пустой желудок тот неприятно скручивает. Вскрытая еще вчера упаковка быстрорастворимой лапши, которую я урвал в новом магазине башни напротив, спустя двадцать часов от соприкосновения с кипятком выглядит хуже некуда: пара дней и в ней зародится жизнь, так стремительно покидающая меня.              Я сворачиваю окно с таблицами и открываю браузер раньше, чем успеваю подумать о целесообразности этих действий.              AfterHours грузится медленно — старый темный интерфейс, серые аватарки, раздражающе яркие синие ссылки. Это пристанище для людей, у которых слишком много работы, денег и нет личной жизни. В зоопарке водятся животные. Здесь — трейдеры, брокеры, аналитики, консультанты, инвестбанкиры и риск-менеджеры. Половина Манхэттена приходит сюда ночью делать вид, что если конец света и существует, — это все еще лучше, чем плохой квартал.              У иконки с конвертом значится желанная точка. С предвкушением подростка закуриваю снова. Я знаю, от кого это сообщение.              Облизываю губы. Господи. Моя личная жизнь добралась до терминальной стадии, где меня заводят непрочитанные сообщения на AfterHours. Ладони слегка влажные. Это нелепо: я все-таки на работе. Впрочем, в два часа ночи это скорее вопрос географии, чем моего графика, давно и бесповоротно сошедшего с ума.              [01:52 AM]              LuckyStrike:       Ты опять онлайн.              Overdraft:       Этот форум буквально существует для людей с бессонницей, гений.              Провожу языком по губам снова. Последнее слово приходится напечатать и стереть трижды. Кто бы он ни был — ему это не понравится.              LuckyStrike:       Не съезжай с темы.              LuckyStrike:       Ты все еще на работе?              Overdraft:       Возможно.              Он ненадолго замолкает. Я откидываюсь в кресло, что предательски скрипит. Надо попросить отдел обеспечения заменить эту старую рухлядь на что-нибудь поприличнее: в конце концов с зарплатой более четырехсот тысяч долларов в год, я могу рассчитывать хотя бы на это. Я успеваю докурить до середины, пока снова не прозвучит звук уведомления.              [01:54 AM]              LuckyStrike:       Сколько часов ты сегодня провел в офисе?              Overdraft:       Я отказываюсь говорить без адвоката.              LuckyStrike:       Сколько?              Overdraft:       Одиннадцать.              Разумеется, это ложь. Но не буду же я незнакомому человеку, у которого вместо аватарки знак вопроса, рассказывать, что сижу на стуле уже больше тридцати шести часов?              LuckyStrike:       Врешь.              Конечно, вру. Только вот доказательств у него все равно нет.              Overdraft:       У меня квартальный отчет.              LuckyStrike:       У тебя нездоровые отношения с работой.              Overdraft:       Она отвечает мне взаимностью.              LuckyStrike:       Судя по времени, она тебя имеет.              Overdraft:       Это харассмент.              LuckyStrike:       Ты белый мужчина?              Закусываю губу. Не говорить ничего, что могло бы привести анонима к реальной личности — мое лицо порой светится в газетах — правило, которое я свято чту. Но на этот вопрос, пожалуй, можно и ответить. В Америке много белых мужчин.              Overdraft:       Да.              LuckyStrike:       Тогда это не харрасмент.              LuckyStrike:       Что ты сейчас делаешь?              Overdraft:       Смотрю отчет.              LuckyStrike:       Встань из-за стола.              Overdraft:       Не хочу.              LuckyStrike:       Встань. Из-за. Стола.              Сигарета, на мое несчастье, кончается. А вот возбуждение, зарождающееся в паху, наоборот. Если бы меня сейчас видела бывшая, она бы заплакала: какому-то анониму, с которым я неясно зачем переписываюсь вторую неделю исключительно по ночам, удалось приподнять мне член, сказав жалкую пару слов.              Я встаю из-за стола, и спинка стула в очередной раз натужно скрипит. Ноги жутко затекли. Возможно, совет не так уж плох, хотя платить за него я бы все равно не стал: я из тех, кто зажал бы двадцать баксов на собственную реанимацию.              LuckyStrike:       Ну как?              Overdraft:       Нормально.              Не то чтобы стояк на работе это нормально, но ему об этом знать необязательно.              LuckyStrike:       Тебе стоит вставать и разминаться раз в час. Геморрою плевать, что тебе всего двадцать пять.              Тянусь за третьей сигаретой. Ну да, двадцать пять. Именно это число написано у меня в профиле, в котором есть только необходимый минимум для регистрации. Только это неправда — уже лет десять. На самом деле мне тридцать пять, я вице-президент отдела рисков в крупном инвестиционном банке и последние полгода живу с ощущением, что финансовая система Америки вот-вот треснет, погребя нас всех к чертовой матери.              Ни о первом, ни о втором ему знать уже точно не стоит. А третье, если он на AfterHours не ради шутки сидит, и сам должен чувствовать.              LuckyStrike думает, что ему пишет молодой аналитик с бессонницей и проблемами с дисциплиной. Разубеждать я его не стану. Он говорит, что ему тридцать. Я думаю, что все же больше. И это снова неважно, потому что ничем, кроме букв, мы друг для друга никогда не станем. На романы в моем расписании нет времени — туда даже сон с едой через раз попадают.              LuckyStrike:       Ты ел?              Overdraft:       Пил кофе.              LuckyStrike:       Это не еда.              LuckyStrike:       Найди, что поесть и скинь мне фотографию. У тебя пять минут.              Overdraft:       Я по-твоему работаю в ресторане? Где в два часа ночи я возьму еду?              LuckyStrike:       Осталось четыре минуты.              Блять. Дергаю ящик стола: галстук, степлер, таблетки, пара записных книг, гондоны и злаковый батончик. Не знаю, что старше — последнее или предпоследнее. Одинаково неиспользуемая мной продукция в последние лет пять. Не сомневаюсь, что и то, и другое, просрочено.              Я кошусь взглядом на свет в конце коридора. При всем желании добежать до автомата, если в нем хоть что-то осталось, не успею. Кисло смотрю на заваренную вчера лапшу. Она на меня тоже смотрит. Отвращения в ней к моей личности даже больше, чем в моей личности — к ней.              Overdraft:       У нас был договор: никаких фотографий.              Искать лазейки — моя профессия.              LuckyStrike:       У нас был договор: никаких фотографий с собой. Две минуты.              Ладно, возможно, он правда связан с финансами. Таким душным может быть только мой коллега или, по крайней мере, юрист. Чертыхнувшись, все же делаю снимок: два мегапикселя с трудом справляются со своей задачей в свете одного лишь монитора. Это к лучшему. Из-за зерна по картинке невозможно разобрать, что лапша уже давно превратилась в нечто, и что именно написано на пачках таблеток, тоже попавших в кадр. Ищу провод, чтобы перебросить снимок, — и, разумеется, не укладываюсь во время.              Overdraft:       uploaded 1 attachment:       IMG_0027.jpg              LuckyStrike:       Это ксанакс?              Надо было все-таки сфотографировать ближе.              Overdraft:       Антациды.              LuckyStrike:       Разведен?              Кофе, который я так не вовремя решаю отпить, попадает не в то горло и заставляет меня закашляться. Незнакомец слишком высокого обо мне мнения. Чтобы развестись, нужно иметь достаточно времени на отношения. Да и женщины обычно исчезают сами: примерно в тот момент, когда понимают, что женат я уже давно — на работе. Дольше всех продержалась Мэдлин Прайс — коллеги хватило на целых три месяца.              Overdraft:       Нет.              LuckyStrike:       Хорошо.              Внутри закипает возмущение. На самом-то деле мне тридцать пять, так что это его «хорошо» звучит крайне унизительно.              Overdraft:       Может я женат?              LuckyStrike:       Если это правда так, то с учетом вида еды на снимке, до развода все равно недолго осталось.              LuckyStrike:       У тебя закатаны рукава?              Медленно смотрю вниз на белую рубашку. Галстук давно валяется где-то на столе. Манжеты действительно закатаны до локтей. На запястье след от часов — металл тяжелый, а я в спешке затянул слишком сильно.              Overdraft:       Допустим.              LuckyStrike:       Хорошо. Теперь расстегни пару пуговиц рубашки.              Давлюсь кофе снова.              Overdraft:       У тебя крыша поехала?              LuckyStrike:       Не дерзи, расстегивай. Две пуговицы.              Резко выдыхаю через нос. Расстегнуть мне хочется ширинку, потому что в брюках становится тесно, а не рубашку. Подчиняюсь все равно.              LuckyStrike:       Расстегнул?              Overdraft:       Да.              LuckyStrike:       Хороший мальчик.              В глазах на мгновение темнеет. Несколько секунд я сижу неподвижно, тупо пялясь в экран, пока возбуждение нарастает по экспоненциальной кривой — вот бы доллар так вверх стремился, как мой член сейчас, — а потом сглатываю и выдергиваю шнур питания к черту.              Хватит на сегодня AfterHours.              Это переходит все разумные пределы. Я поднимаюсь слишком быстро, едва не задев коленом стол, хватаю сигареты и почти выбегаю в сторону туалетов для руководства — единственного места на этаже, где можно закрыться изнутри.              Вцепляюсь пальцами в край раковины до побелевших костяшек и смотрю на свое отражение: синяки под глазами, щетина, полопавшиеся сосуды белков. Я выгляжу как человек, которого неделю держали в подвале и заставляли читать квартальные отчеты «Леман Бразерс» вслух. Недалеко от правды.              Пальцы расстегивают ширинку. Я вытаскиваю ремень и хватаю зубами, плотно сжав. Затем спускаю брюки и белье до колен и последний раз смотрю на себя в зеркало — лучше бы я этого не делал.              Жалкое зрелище.              Тридцатипятилетний мужик с зарплатой, после озвучивания которой принято неловко смеяться, стоит посреди туалета элитного офиса с каменным стояком из-за анонимного ублюдка с форума.              Пальцы двигаются быстро — быстрее в голове крутится только серый интерфейс AfterHours, мигающий курсор и короткие фразы. «Встань», «не дерзи», «хороший мальчик».              Колени начинают дрожать, и я упираюсь лбом в гребаное стекло в надежде хоть немного остыть. Не помогает ни капли.              Где-то в коридоре хлопает дверь лифта. Я — вице-президент отдела рисков «Голдман Сакс», дотошные требования к работе которого регулярно доводят людей до приема антидепрессантов.              И я, блять, дрочу в туалете собственного офиса за шесть часов до начала нового рабочего дня, сжимая в зубах ремень стоимостью с чью-то аренду квартиры, из-за сообщений человека, имени которого даже не знаю.              Потрясающе. Сегодня я — хрестоматийный мужик с Уолл-стрит.       

***

      Будильник телефона вибрирует прямо в ухо уже не первый раз. Я уснул в кресле переговорной и тело болит так, будто меня переехал грузовик. Затем он остановился, подумал, и переехал еще раз — уже в обратном направлении.              Смотрю на часы. Семь сорок две. У меня есть целых восемнадцать минут, чтобы привести себя в порядок.              Несколько из них просто прихожу в сознание, разглядывая потолок. Во рту растекается паршивое спустя несколько часов сна послевкусие кофе и сигарет. За стеклянной стеной переговорной я не слышу отзвуков уже ожившего офиса — могу только наблюдать, как работники стекаются к своим местам и прилипают к стульям для очередного дня, когда не будет времени даже сходить в туалет.              Я поспал около трех часов, кончил в корпоративном толчке дважды за ночь и так до сих пор и не нашел того, что удержит «Голдман Сакс» — и меня вместе с ним — на плаву.              Отличное начало рабочего дня.              Оставшихся пятнадцати минут хватает на то, чтобы побриться в туалете для руководства, умыться ледяной водой, почистить зубы и ретироваться переодеться — в свежую рубашку и второй костюм, недавно забранные из химчистки как раз на такой случай. В ход идут запонки. Затем галстук, парфюм и укладка воском — на влажные, вымытые в раковине волосы, ложится так себе. Это все равно лучше, чем если бы я не сделал этого вовсе.              Когда часы пробивают ровно восемь, и я выхожу в общий зал, где предпочитаю работать по ночам, — в личном кабинете слишком легко уснуть, — я снова выгляжу как человек, которого ненавидят за размер квартальных бонусов. Это куда более лестное представление обо мне, чем то, что вчера наблюдало зеркало в туалете для руководства.              Голоса становятся тише тона на два. Каждый из большинства сотрудников замолкает по одной из естественных эмоций, что я у них вызываю: страх, зависть или уважение. Иногда эти чувства идут в одном наборе. По акции.              — Рид, — Грэм перехватывает меня у переговорной. — скажи честно, ты вообще выходил из офиса в последние сутки?              — Лифт считается?              Грэм Хейз — директор по стресс-тестированию и оценке кредитных рисков — любопытная личность. Во-первых потому, что он меня совсем не боится. Во-вторых потому, что, на удивление, мою скромную персону не раздражает. Мы знакомы уже восемь лет — с тех пор, как работаем на «Голдман Сакс». Из примечательного: четырежды разведен, один раз из которых — с кокаиновой зависимостью. Меня это забавляет: с точностью до пары десятков баксов способный определить, какую сумму и кому можно выдать, он совершенно не умеет оценивать риски с женщинами. Зато стрессоустойчивый. Я понял, что мы подружимся, — насколько со мной в принципе можно подружиться, — когда в две тысячи втором оказался один на один в лифте с его нервным срывом, вызванным кокаиновой ломкой и двумя сутками на работе подряд. Потом, когда все кончилось, Грэм просто вышел этажом ниже офиса и вернулся обратно — с новым кофе, как ни в чем ни бывало. Тогда мы остались в офисе еще на денек.              Было весело. Хейз хорош хотя бы в том, что тоже находит подобное времяпрепровождение привлекательным. Это ценное качество: людей редко возбуждают цифры.              — Я хотя бы душ принял.              Скользнув взглядом по его костюму, пожимаю плечами:              — Не помогло.              Хейз смеется в голос — несмотря на то, что по натуре мы действительно похожи, личины для окружающих у нас совсем разные. Поэтому Грэма любят, а меня — нет.              — Сегодня собеседования, — напоминает он.              — Надеюсь, кандидаты хотя бы умеют читать.              — В прошлый раз ты надеялся, что они умеют считать.              — С тех пор я исчерпал лимит оптимизма, — ухмыляюсь.              Лиам, сидящий неподалеку и глазеющий на нас, вздрагивает. Улыбнуться уже нельзя. Впрочем, у него есть все причины для посттравматического синдрома: на прошлой неделе я заставил его переделать один отчет тридцать восемь раз.              Грэм хмыкает в стакан с кофе. Я бы не отказался отхлебнуть, но тогда у служащих попроще точно начнется экзистенциальный кризис: в присутствии других мы с Хейзом стараемся потакать представлениям о моей бесчеловечности.              — Слово «лимит» придумали для кого угодно, но не для тебя.              — Именно поэтому меня до сих пор не уволили.              — Нет, Рид. Тебя не увольняют, потому что дерьмовый характер обходится банку дешевле, чем последствия твоего отсутствия.              — Чикагский парень хвалит колумбийского?              — О, простите, Манхэттенский принц! — Грэм иронично хватается за сердце и снова смеется. Лиам места себе, бедолага, не находит. Если Хейз еще хоть раз рядом со мной засмеется, парня ждет инфаркт. — Это была всего лишь попытка морально подготовить себя к трем часам твоего общения с выпускниками.              — Закончим за два.              — Бедолаги, — Грэм ухмыляется, но я точно знаю: зеленым юнцам он совсем не сочувствует, абсолютно разделяя мои чувства на этот счет. — У нашего любимого вице-президента нет никакого сочувствия и ностальгии по временам, когда он устраивался сюда сам.              Когда я пришел в «Голдман Сакс», мне было двадцать семь, и половина Уолл-стрит уже знала мою фамилию лучше, чем свою. За пять лет на этой улице я переманил так много клиентов и сделок на сторону «Морган Стэнли», в который попал сразу после получения высшего образования, что у банкиров дергался глаз. Собеседование заняло не больше минуты. Мне задали всего один вопрос:              — Назовите ваш главный профессиональный недостаток, мистер Рид.              — Мне слишком быстро становится скучно рядом с некомпетентными людьми.              Никто не обсуждал, стоит ли меня брать. Их умы занимали только прогнозы аппетитов: сколько денег нужно заплатить мистеру Риду, чтобы через год он не ушел к конкурентам.              — Пойдем уже, — я возвращаюсь в реальность. Идти в переговорную мне не хочется. Однако я знаю: раньше начнем — раньше закончим. Найм новых сотрудников всегда оставался моей нелюбимой обязанностью из списка.       

***

      Последние месяцы рынок ощущается как самолет с горящим двигателем: формально мы еще летим, но все, у кого IQ выше комнатной температуры, понимают, что посадка будет жесткой. Верховное руководство «Голдман Сакс» не сошло с ума. Несмотря на всю мою ненависть к желторотикам, лучшее, что мы можем сделать, пока все судорожно режут бюджет за счет сокращений — наперекор логике расширить штат.              Идиоты просто не понимают, что чтобы удержать корабль на плаву, нужна огромная команда — даже если переработками две трети сотрудников придется довести до полета из окна.              Очередное собеседование проблему, к сожалению, не решает. Оно такое же бессмысленное, как и десятки других до: все действительно стоящие парни либо уже вкалывают ради блага Уолл-стрит, либо променяли карьеру на нормальную продолжительность жизни где-нибудь за границей.              К половине десятого я теряю нить повествования. Входящие молокососы в одинаково дешевых костюмах, явно взятых на прокат, не отличаются ни умом, ни сообразительностью.              — …и я действительно считаю, что рынок сейчас открывает огромное окно возможностей…              — Для похоронных агентств?              Парень моргает. Грэм кашляет в кулак. Марта из отдела найма сверлит меня взглядом, придумывая текст для очередной жалобы генеральному директору — Малькольму Уитмору. Не поможет. Не знаю, сколько принтерной бумаги она на это мероприятие уже перевела, но пока я приношу главе больше денег, чем проблем, ни одно прошение хотя бы о штрафе или публичной порке он не подпишет. Моя гордыня ему этого не простит.              — Я имел в виду…              — Я понял, что вы имели в виду. Следующий.              Прямо сейчас акции наших конкурентов из «Беар Стернс» падают как никогда стремительно: этот пристыженный индивидуум умудряется их обогнать.              Все сливается в одинаково серую безвкусицу: «стрессоустойчив», «командный игрок», «готов расти». К одиннадцати утра мне становится настолько скучно, что в перерыве я приношу с собой ноутбук и разгребаю рабочую почту прямо в разгар абсолютно одинаковых собеседований.              — Последний на сегодня, — сообщает Марта.              Киваю, даже не оторвавшись от экрана. Вошедший представляется:              — Райан Эйвери.              Неинтересно. Если я не знаю его фамилии, значит, он ничего не добился. «Голдман Сакс» — не взлетная полоса для тех, кто только учится летать. Это ралли для взрослых, которые еще до начала заезда предусмотрительно вынули из машин тормоза.              — Колумбийский университет, математическая экономика, стажировка в «Морган Стэнли»… — начинает Марта.              Надеется меня впечатлить. Уитмор будет недоволен, что очередное собеседование, на которое три специалиста потратили несколько часов, когда могли приносить банку деньги, снова прошло впустую. Что ж, это не моя вина — демографии. Американцам стоит почаще рожать умных детей.              — Почему «Голдман»? — кликаю мышкой по кнопке отправки, так ни разу и не подняв взгляд. Я и так знаю, что там увижу — очередной дешевый костюм.              — Вы нанимаете аналитиков в момент, когда остальные сокращают расходы. Это о многом говорит.              Поднимаю взгляд. Впервые за утро мне правда становится интересно посмотреть на человека, который ответил на задаваемый всем вопрос не фразой из набора, где всего три клише.              — И о чем же вам это говорит, — делаю паузу, смотрю на бейдж. Имя я его запомнил на слух. Это просто привычка проверять людей на устойчивость к унижениям. — мистер Эйвери?              — В «Голдман Сакс» работают люди, которые предпочитают не врать себе и своим клиентам.              Серо-зеленые глаза смеются, хотя Райан не улыбается. Костюм у него правда дешевый, но точно свой — рукава выглядят немного затертыми, ни в магазин, ни в прокат такое обратно не примут. Больше всего взгляд притягивают волосы: солнце, стремящееся к зениту, бьет в переговорную, и они отливают темной медью.              Нет. Ни черта он на меня, когда-то пришедшего сюда тоже впервые, не похож. Но что-то в нем есть. Как минимум, в отличие от Хейза, он меня бесит — и не так, как подавляющее большинство.              — Смелое заявление для человека без опыта, — замечаю холодно.              — Опыт переоценен. Особенно чужой.              Грэм усмехается. Марта выглядит заинтересованной. Это еще ничего не значит: главное слово все равно за мной.              — Почему отдел риск-менеджмента? — спрашиваю я, откидываясь в кресле.              Марта злится. Грэм слегка удивленно приподнимает брови, но тактично прячет улыбку за кружкой кофе, хотя я точно видел, что та пуста. Хейзу слишком очевидно, что парень мне интересен. Главное, чтобы это не было очевидно самому мистеру Эйвери.              — Обычно люди хотят делать деньги, пока рынок растет, — отвечает он спокойно. — Мне интереснее посмотреть, кто останется стоять, когда он рухнет.              — И вы считаете, что останетесь? — иронично выгибаю бровь.              — А вы сами уверены, что останетесь, мистер Рид?              В переговорной становится как никогда тихо — тише только тогда, когда я тут в очередной раз под утро сплю. Грэм перестает постукивать пальцами по кружке. Марта медленно поднимает глаза от резюме. Струна раздражения внутри меня натягивается до предела. Не лопается, разнеся тут всех, — включая Хейза, — чудом. Возможно, я все же слишком мало спал. Сопляк откровенно нарывается.              — Осторожнее, Эйвери, — интонация выходит выученно-спокойной. На самом деле я думаю, выбирая между наглостью, смелостью и глупостью. Не могу с уверенностью утверждать, что им сейчас руководит. — Вы пока еще сидите на собеседовании.              — Теперь — да, — вскидываю бровь. Внутри что-то неприятно скребет. Эйвери улыбается — не паршиво, очаровательно. — Думаю, после этого человек, который так боится потерять контроль, точно запомнит мою фамилию. Если вы, мистер Рид, найдете в себе смелость признать, что на мгновение его потеряли.              Струна внутри лопается. Три дня назад LuckyStrike писал мне нечто похожее:              «Контроль — всего лишь красивая иллюзия для людей, которые боятся признать, что уже давно его потеряли».              Райан Эйвери спокойно выдерживает мой взгляд. Он не нервничает. Еще спустя полминуты до меня наконец доходит, чем он отличается от других и так похож на меня в день моего трудоустройства в «Голдман Сакс»: мальчишка не пытается понравиться.              — Спасибо, мистер Эйвери, — произношу гораздо холоднее, чем собирался. — Мы свяжемся с вами позже.              Когда он встает, меня отпускает. Ерунда. Это просто совпадение. Нужно больше спать, чтобы не галлюцинировать хотя бы в официальное рабочее время.              Открыв дверь, Эйвери вдруг поворачивается и, улыбнувшись, добавляет:              — Вам правда стоит побольше спать, мистер Рид. Компания не развалится, если вы не будете присматривать за ней круглосуточно.              Хлопает дверь. В переговорной снова стоит тишина. Она не сравнится с той, которая сейчас внутри меня — оглушительной и паникующей, не способной оценить риски.              Грэм нарушает ее первым:              — Ну…              Я медленно перевожу взгляд на закрытую дверь. Этого не может быть. Этого просто не может быть.              — Нет, — отвечаю раньше, чем он успевает договорить.              — Я вообще ничего не спросил.              — Я сказал нет.              Потому что если Райан Эйвери действительно LuckyStrike, то мне нужно держать его как можно дальше от себя, а не думать о том, как он выглядит без дешевого костюма с потертыми краями рукавов.