Колесо Фортуны. Восьмая спица.

***

      Забвенный Чертог… Сложно назвать это место своим домом или обычным убежищем, чтобы спрятаться от лишних, назойливых взглядов, хотя многие отчаянно пытались в этом убедить себя. Но это всего лишь самообман, образ, который обычный человек или существо никогда не поймёт. Они не знают — или не хотят знать — про это адское место, чьи стены сотканы не из камня и не из металла, а из самой пустоты, что съедает воспоминания быстрее, чем ржавчина пожирает железо. Не зря ведь зовут его «забвенным» – это прозвище выгравировано на каждом дюйме этого не-пространства, на каждой складке между реальностями, на каждом вздохе, который здесь никогда не был сделан, но который всё равно слышен, если прислушаться достаточно внимательно.

      Забвенный Чертог не находился нигде. И одновременно — везде.

      Он лежал в складках между мирами, где ткань мироздания, сотканная Оа из золотого эфира творения, давала слабину, образуя морщины и пузыри, словно старая, многократно штопанная простыня, которую уже давно пора выбросить, но рука не поднимается, потому что она помнит слишком много. Эти пространства не значились ни на одной карте Нераса — даже на тех, что хранились в тайных архивах Коатума, где пыль на свитках помнила прикосновения рук Дхиббема Вечного, а пауки плели свои сети в углах, которые никто не открывал уже тысячу лет. Они были ничьей землёй. Ничьим морем. Ничьим небом. Просто местом, куда проваливаются те, кто заблудился достаточно сильно, чтобы забыть дорогу домой. Или те, кто никогда не искал этой дороги. Или те, кто нашёл её, но понял, что возвращаться не к кому.       Пандора… Иногда её называют и так. Хотя это имя пришло из других языков, из других миров, из других трагедий, которые никто не переводил. Пандора высасывает из своих жертв все жизненные соки, оставляя лишь пустую, дрожащую оболочку, бледную копию былого «я», что символизирует полное истощение — не только физическое, но и, что куда страшнее, эмоциональное. Здесь не существуют такие понятия, как «помилование» и «радость». Это цитадель Ада, но именно того Ада, что создан не богами и не дьяволами, а самими смертными — их страхами, их ошибками, их отчаянием, которое они копили веками и наконец выплеснули в одну точку пространства—времени.       Воздух здесь не пах ничем.       Полное отсутствие запаха — вот что было самым странным. Ни прелой листвы, ни морской соли, ни дыма, ни цветов. Ничего. Только чистая, дистиллированная пустота, заполнявшая лёгкие, словно холодная вода, и выходившая обратно такой же пустой. Тот, кто дышал этим воздухом слишком долго, начинал забывать. Сначала мелочи: как зовут соседа, какой сегодня день, что ел на завтрак. Потом - важное: имя матери, дорогу домой, цвет собственных глаз, которые когда-то смотрели в зеркало с надеждой, а теперь смотрят в пустоту с тем же выражением, с каким смотрит камень. А потом - всё.       Каждое воспоминание, каждую боль, каждую радость, каждый страх. Стирается. Исчезает. Как рисунок на песке во время прилива. И в конце концов от тебя остаётся лишь бледная, дрожащая оболочка, что сидит в углу и смотрит в пустоту непонимающим взглядом, уже не помня, кто она такая и зачем вообще пришла в этот мир. Ты знаешь, что выхода нет, что надежда — это лишь призрачный мираж, но всё равно продолжаешь идти, цепляясь за последнюю крупицу веры в чудо, которое никогда не произойдёт. Скованные цепями страха и отчаяния, мы теряем себя в этом бесконечном лабиринте, где каждая стена шепчет о забвении, а каждый вздох — это ещё один шаг к пропасти, в которой растворяется твоя личность, твои воспоминания, твоё «я».       В самом сердце этой пустоты, как паук в центре невидимой паутины, сотканной из нитей, которых не существует, но которые держат крепче любого каната, обитала та, чьё имя смертные произносили шёпотом - боясь не гнева, боясь ответа. Потому что ответ от неё — это не слова. Это вопросы, множащиеся в голове, как черви в гнилом яблоке, и жрущие тебя изнутри, пока ты не станешь пустым и лёгким, как высушенная шкурка.

      «Кто назовёт моё имя трижды подряд в полночь полнолуния, — сказала она однажды пьяному поэту в таверне Сургарда, и тот наутро не мог вспомнить, было ли это наяву или просто кошмар, приснившийся после дешёвого вина, которое оставляет на языке привкус меди и сожалений, — тот услышит в ответ не меня. А своё собственное сердце. Которое бьётся в ритме слова "почему?"».

Ксефира.

Хранительница Граней.

Дочь Эндера. Племянница Оа.

      Она — высокий стан, неестественно прямая спина, фигура, воплощающая одновременно неземную, почти болезненную хрупкость и скрытую, вселенскую мощь, способную сворачивать галактики в свитки, как смертные сворачивают карты, чтобы положить их в карман и забыть о них до следующего раза. В ней нет ни капли дневного, солнечного тепла — лишь холодная, вечная, кристальная красота космоса, того самого космоса, где звёзды умирают в одиночестве, и никто не приходит на их похороны.       Её кожа обладает необычным, нежно—сиреневым оттенком с лёгким, внутренним жемчужным мерцанием, словно поверхность далёкой луны, отражающей свет невидимого, давно погасшего солнца. При ярком свете она кажется почти белой — белой, как мел, как снег, как простыня на кровати умершего, — но в полной темноте её кожа начинает светиться мягким, призрачным сиянием, как у глубоководных медуз, которые никогда не видели солнца и не жалеют об этом. Она кажется существом, сотканным из звёздной пыли и абсолютного, ледяного вакуума, никогда не знавшим прикосновения дневного света.       Лицо её имеет идеальную овальную форму с высокими, аристократичными скулами, которые подчёркивают её нечеловеческое, божественное происхождение — то самое происхождение, о котором она никогда не говорит, потому что говорить об этом — значит признавать, что у неё есть семья, а у семьи есть история, а у истории есть боль. Подбородок острый, как осколок обсидиана, а линия челюсти — резкая, словно вырезанная лучом лазера. Длинные уши, заострённые и приподнятые вверх, чутко улавливают шёпот далёких галактик и эхо Большого Взрыва — того самого взрыва, который положил начало всему, и который до сих пор не может утихнуть, продолжая звучать на частотах, которые не слышит никто, кроме неё.       Из густой копны волос, чуть выше висков, вырастает пара массивных, зазубренных тёмных рогов, изогнутых назад. Их текстура напоминает окаменевшее дерево или застывшую магму, но цвет — глубокий, космический чёрный с вкраплениями микроскопических, сверкающих звёзд. Они напоминают окаменевшие лучи чёрной звезды или корону Владычицы Пустоты — символ её власти над тёмной материей, над теми самыми потоками, что пронизывают вселенную насквозь, оставаясь невидимыми для тех, кто не умеет смотреть.       А волосы её — это густая, невероятно объёмная копна длинных, волнистых прядей цвета бледной платины с едва уловимым лавандовым отливом. Они мягкими, текучими, почти жидкими волнами ниспадают на плечи и спину, доходя до бёдер, напоминая застывшее сияние луны или шлейф кометы, что летит сквозь тьму тысячи лет и не собирается останавливаться. В волосы, словно в бескрайнее ночное небо, вплетены крошечные живые звёзды — мерцающие частицы света, которые постоянно движутся, рождаются и гаснут, образуя медленно плывущие созвездия. Если долго смотреть на эти созвездия, можно увидеть, что они складываются в карты иных миров, недоступных смертным, — миров, где время течёт вспять, где мёртвые разговаривают с живыми, где каждый выбор ведёт к единственно возможному концу, но этот конец никогда не наступает.       Глаза богини лишены привычной человеческой мягкости. В них нет той теплоты, которая заставляет смертных чувствовать себя в безопасности. На фоне абсолютно чёрных, как беззвёздная пустота, склер ярко горят фиолетовые радужки, лишённые зрачков. Они не моргают — вернее, моргают, но так редко, что между двумя морганиями успевают смениться эпохи. Смотреть в эти глаза — как смотреть на ночное небо в пустыне, когда нет ни огней, ни облаков, только бесконечная, ледяная пустота, усыпанная далёкими, равнодушными звёздами, которым нет до тебя никакого дела. В какой-то момент начинает казаться, что смотришь не вверх — а вниз, в пропасть, у которой нет дна. И пропасть смотрит в ответ. И у неё нет лица. И у неё нет голоса. И она никогда не моргает.       Говорят, смертные, рискнувшие встретиться с Ксефирой взглядом, навсегда теряли способность спать в полной темноте. Как только гас свет, перед их внутренним взором вспыхивали эти два фиолетовых огня — и они лежали с открытыми глазами, считая удары собственного сердца, пока на горизонте не занимался рассвет. И даже рассвет не приносил облегчения — потому что солнце не могло перебить то, что однажды въелось в сознание, как яд, как память, как приговор.       Её взгляд пронзителен и сверхъестественен — говорят, что, заглянув в эти глаза, смертный видит не богиню, а бесконечную глубину космоса, где в колыбели туманностей рождаются новые миры и тут же умирают, не успев даже узнать своё имя. Вокруг её глаз, на веках и скулах, тончайшей вязью нанесены космические руны серебряного цвета — это карта её личных владений в межмирье, тех самых владений, куда не ступала нога ни одного бога, ни одного смертного, ни одного существа, которое могло бы потом рассказать об этом. Тот, кто выдержит её взгляд, навсегда останется отмеченным печатью межмирья — способным видеть тени иных реальностей, но обречённым на вечную бессонницу. И на вечные вопросы, на которые нет ответов.       У неё есть привычка — она делает так уже три миллиона лет, и никто не знал, было ли это до того, как она стала Хранительницей, или пришло потом — внезапно замолкать на полуслове, склонять голову набок и прислушиваться к чему-то, чего не слышит никто другой. Возможно, к эху Большого Взрыва. Возможно, к шёпоту далёких молитв, которые никогда не будут услышаны. Возможно, к голосам тех, кого она когда-то знала и потеряла. Она никогда не отвечает на этот вопрос. Она просто слушает. И улыбается. Той самой улыбкой, которую невозможно описать, но можно почувствовать — как холодок по позвоночнику, как внезапное желание обернуться, как уверенность, что за спиной кто-то стоит, хотя ты знаешь, что никого там нет.       Она облачена в роскошное, полупрозрачное платье цвета полночного неба. Ткань его — не шёлк и не хлопок, не лён и не бархат. Это застывшая, нематериальная тьма, которой придали форму, как придают форму глине, прежде чем обжечь её в печи. Платье расшито золотыми и платиновыми нитями в виде созвездий, и эти созвездия медленно меняют своё положение, отражая реальную карту неба над тем миром, где она сейчас находится. Глубокий V-образный вырез открывает то, что находится у неё на груди, — и это не сердце в привычном понимании, потому что у богов нет сердец. У них есть нечто иное. Нечто, что болит так же сильно, но никогда не остановится.       Поверх платья наброшена Мантия Межмирья — тяжёлая, струящаяся накидка с глубоким капюшоном, который она почти никогда не поднимает, потому что если она его поднимет, то станет невидимой для смертных глаз, и тогда никто не сможет её найти. А она хочет, чтобы её находили. Иногда. Не всегда. Ткань мантии — это кусок самой ночи, вырезанный из её тела, как вырезают кусок пирога, и всё равно ночь не замечает потери, потому что она бесконечна. Ткань усыпана мириадами живых, мерцающих звёзд. Звёзды эти складываются в незнакомые созвездия — карты небес иных миров, недоступных взгляду смертных астрономов, которые смотрят в телескопы и думают, что видят всё.       Мантия скреплена на плечах тонкими, но неразрушимыми золотыми цепями, с которых свисают миниатюрные, полностью функциональные астролябии из платины, армиллярные сферы, вращающиеся сами по себе, и крошечные, прозрачные клетки, внутри которых пульсируют пойманные искры света — души умерших звёзд, издающие тихое, печальное гудение. Это гудение похоже на плач. Или на пение. Или на молитву. Никто не может разобрать, потому что никто не слушает достаточно долго. А те, кто слушают — сходят с ума. Или становятся богами. Иногда одно и то же.       Капюшон, будучи поднятым, скрывает лицо богини в абсолютной, непроницаемой тьме, из которой видны лишь горящие, как фиолетовые угли, глаза. В этой тьме нет ничего, кроме её взгляда. И этого достаточно, чтобы вселенная замерла в ожидании. Достаточно, чтобы время остановилось. Достаточно, чтобы тот, кто смотрит, забыл, как дышать.       Над её головой парит Корона-Нимб — тонкое, изящное кольцо из чёрного, полированного металла неизвестного происхождения, которое не встречается ни в одном из известных миров. Оно парит над волосами, не касаясь их, как будто боится прикоснуться к тому, что принадлежит не ему. Вокруг него по сложным, эллиптическим орбитам вращаются миниатюрные планеты и звёзды, каждая из которых — реальное небесное тело в карманном измерении, спрятанное в складках её мантии вместе с другими секретами, которые никто никогда не узнает.       В ушах — длинные, многоярусные серьги в виде цепочек, уходящих вниз и заканчивающихся каплевидными чёрными бриллиантами. Внутри этих бриллиантов, кажется, заключены крошечные чёрные дыры, которые жадно поглощают любой свет, который осмеливается приблизиться. Они никогда не насыщаются. Они будут поглощать вечно. Как и она сама — поглощает истории, поглощает тайны, поглощает воспоминания, которые ей платят за переход между мирами.       На шее — широкое ожерелье-чокер из тёмного, матового серебра, плотно обхватывающее горло. В центре его сияет один—единственный крупный, фиолетовый сапфир, который пульсирует в такт с тем, что находится у неё на груди. Этот сапфир — не просто украшение. Это якорь. Он держит её в этой реальности, когда она хочет уйти в другую. Он напоминает ей, кто она и зачем здесь. Без него она бы растворилась. Стала бы частью пустоты. И никто бы её не нашёл. Никогда.       На запястьях, помимо длинных когтистых пальцев, которые заканчиваются острее, чем любой клинок, выкованный в Незере, позвякивают массивные, но изящные браслеты в виде переплетённых змей, кусающих свой хвост. Уроборос. Символ вечности и цикличности космоса. Символ того, что у всего есть начало и конец, но начало и конец — это одна и та же точка, если смотреть с определённого ракурса. Пальцы унизаны кольцами с крупными камнями, внутри которых, как в голографических проекторах, медленно вращаются миниатюрные, детализированные галактики.       Её главный инструмент власти — это собственные руки. От локтей кожа начинает темнеть, словно покрываясь стекающими каплями чёрных, вязких чернил, которые полностью поглощают кисти, превращая их в иссиня-чёрные, костлявые когти. Когти эти кажутся острыми, как осколки обсидиана, и на их кончиках постоянно мерцают микроскопические точки света — далёкие, умирающие галактики, которые она держит на своих пальцах, как смертные держат монеты, не замечая их ценности.       Она не нуждается в посохе или жезле. Ей не нужны артефакты, чтобы творить магию, потому что она сама — артефакт. Она — живое напоминание о том, что боги не всегда были богами. Достаточно лёгкого, почти небрежного движения её длинных, изящных пальцев, чтобы прочертить в воздухе линию разлома. Там, где проходят её когти, сама реальность расступается с тихим, стеклянным звоном — как занавес в театре, как вода перед носом корабля, как веки перед сном, — обнажая изнанку бытия: мерцающую, фиолетовую пустоту межмирья.       Она может развести руки в стороны, и пространство между ладонями свернётся порталом в иной мир. Сжать пальцы в кулак — и далёкая звезда погаснет навсегда, даже не успев понять, что произошло. Каждый её жест — это слово на языке творения, том самом языке, на котором Оа произнёс первые слова, создавая вселенную. И боги знают: когда она поднимает руку, миры затаивают дыхание. Когда она опускает её — миры выдыхают. А когда она замирает — миры замирают вместе с ней, не смея пошевелиться, чтобы не потревожить её покой.       В центре её груди, прямо над тем местом, где у смертных бьётся сердце, в плоть вживлён магический артефакт — Око Бездны. Это крупный, овальный камень глубокого, космического синего цвета с вертикальным золотистым зрачком, напоминающим глаз дракона или разрез в саму вечность. Зрачок артефакта медленно пульсирует, словно сердце — если бы у богов были сердца, они бились бы именно так: медленно, тяжело, неумолимо. Когда богиня открывает портал, зрачок расширяется, наполняя воздух низким, вибрирующим гулом, от которого закладывает уши и начинает кружиться голова.       В моменты абсолютного покоя из артефакта струится тонкий, призрачный дымок, который обвивает её плечи и растворяется в складках мантии, как воспоминание, которое пытается забыться, но не может. Говорят, что если приложить ухо к Оку Бездны, можно услышать эхо всех молитв, обращённых к ней из разных миров. Их так много, что они сливаются в один непрерывный гул — как дождь, как ветер, как кровь в ушах, когда слишком долго сидишь в тишине. Она слышит их всех. Она не отвечает никому. Не потому, что не хочет. А потому, что ответ на молитву — это ответственность. А ответственность — это бремя. А бремя она уже несёт. Три миллиона лет. И не собирается останавливаться.       Её появление предвещает внезапная, глубокая тьма и резкое падение температуры. Не тот холод, который чувствуешь кожей, — тот холод, который чувствуешь душой. Воздух становится разреженным, как на вершине горы, и наполняется запахом озона, холодного камня и далёких, неведомых цветов, растущих в садах иных миров, куда не ступала нога ни одного смертного. Звуки затихают, словно сама атмосфера боится потревожить её покой. В её присутствии тени ведут себя странно: они удлиняются, отрываются от своих хозяев и ползут к ногам богини, словно желая слиться с её мантией и исчезнуть навсегда.       Все источники света — свечи, факелы, магические кристаллы — начинают мерцать, тускнеть и гаснуть, как только она входит в помещение. Только звёзды на её мантии и в волосах сияют ярче, словно приветствуя свою госпожу. Словно узнавая в ней ту, кто дала им жизнь. Словно благодаря за то, что она помнит их имена, когда все остальные уже забыли.       Она сидела за столом.       Стол, за которым сидела Ксефира, был вырублен из породы, которой не существовало в природе Нераса. Ни один геолог, ни один алхимик, ни один бог — даже сам Оа, свидетель и творец всего сущего — не смогли бы назвать её происхождение. Она не встречалась ни в одном из известных миров, ни в одной из переплетённых реальностей, ни в одном из тех карманных измерений, что прячутся в складках мироздания, как монеты в карманах старого пальто. Она была уникальной. Единственной в своём роде. Как и всё, что принадлежало Ксефире.       Стол имел цвет застывшей лавы — если бы лава могла застыть прозрачной, сохранив внутри себя весь тот жар, что когда-то делал её жидкой и подвижной. Он имел глубину бездонного колодца — если бы у колодца была поверхность, гладкая и твёрдая, как лёд, но тёплая на ощупь, как человеческая кожа. Сквозь его толщу, как рыбы в сумеречном океане, медленно проплывали смутные силуэты. Они двигались лениво, нехотя, будто знали, что их никто не торопит, потому что время в этом месте — понятие растяжимое, как старая резинка для волос, которая вот-вот лопнет, но всё никак не может.       Эти силуэты были то ли воспоминаниями о существах, которых больше нет, то ли предчувствиями тех, кто ещё не родился. Иногда в них можно было узнать чьё-то лицо — на мгновение, на миг, на долю секунды, — а потом оно исчезало, растворяясь в глубине, как сахар в горячем чае. Оно оставляло после себя только ощущение — смутное, почти неосязаемое, — что ты только что видел кого-то очень важного. Кого-то, чьё имя вертится на языке, но никак не может сорваться с губ. Кого-то, кого ты похоронил много лет назад и думал, что никогда больше не увидишь.       Прикосновение к этому столу было холодным. Не тем холодом, что идёт от металла или льда — тот холод можно перетерпеть, можно привыкнуть, можно забыть, как забываешь о боли, которая стала частью тебя. Это был другой холод. Тот, который рождается внутри, когда смотришь в пропасть и понимаешь: пропасть смотрит в ответ. И у неё нет дна. И у неё нет краёв. И она никогда не моргает. Она просто смотрит. Смотрит и ждёт. Ждёт, когда ты сделаешь неверный шаг, когда твоя нога соскользнёт с края, когда ты полетишь вниз, в бесконечность, где нет ни звука, ни света, ни надежды.       Ксефира провела пальцами по поверхности стола — и под её когтями на мгновение проступили золотые нити. Эфир творения. Тот самый материал, из которого Оа соткал вселенную в начале времён. Он сочился сквозь трещины в реальности, как вода сквозь ветхую плотину, и собирался здесь, в этом чертоге, в этом столе, в этих картах. Он был везде и нигде одновременно. Как и она сама.       На поверхности стола, на вытертом до зеркального блеска бархате цвета запёкшейся крови, были разложены карты Таро.       Но это было не то Таро, которое гадалки в притонах Сургарда раскладывают пьяным матросам, выуживая из их кошельков последние монеты, пока за окном воет ветер и скрипят половицы. Не то, что хранится в запертых шкафах академии «Силентия Зестус» под семью печатями и тремя молитвами, которые читают только посвящённые, и то не вслух, а про себя, чтобы не разбудить то, что спит в пыльных фолиантах. Не то, которое тихони используют для предсказания судеб, рискуя сойти с ума от увиденного, потому что некоторые истины не предназначены для смертных глаз.       Даже их архандарианские колоды — те, что хранятся в Храме Звёздного Сияния под защитой самих богов, — были лишь бледной, жалкой тенью того, что лежало перед Ксефирой. Потому что эти карты не были нарисованы. Они не были напечатаны. Они не были созданы руками — ни человеческими, ни божественными, ни какими-либо ещё.       Эти карты были живыми.       Они дышали. Медленно, едва заметно, так, что можно было принять это движение за игру света или за дрожь собственных ресниц. Но дыхание было. Оно наполняло чертог, смешиваясь с тишиной, и становилось частью её, как становятся частью друг друга два ручья, сливаясь в одну реку.       Они не были нарисованы чернилами. Они были сотканы из того, что остаётся от миров после смерти: из света, забывшего, как гореть; из тьмы, помнившей, как поглощать; из тишины, когда-то бывшей музыкой, а теперь ставшей лишь пустотой между нотами, которые никто не играет; из боли, выплакавшей все слёзы и теперь способной лишь беззвучно открывать рот в безмолвном крике, который никто не слышит, потому что никто не хочет слышать.       Колода была разложена не полностью. Только три карты лежали рубашкой вверх, ожидая своего часа, затаив дыхание — если у карт вообще может быть дыхание, если у них вообще может быть ожидание, если у них вообще может быть время. Остальные — иные измерения, иные арканы, иные истины — скрывались в складках мантии Ксефиры, в тех самых складках, где ткань реальности сворачивалась сама в себя, образуя карманы, в которых можно было спрятать целую вселенную. И даже не заметить этого.

Три карты. Три судьбы. Три ответа на вопросы, которые никто не задавал, потому что боялись услышать ответ.

      Ксефира смотрела на них. Она смотрела на них три миллиона лет. И каждый раз, когда она переворачивала их — а она переворачивала их много раз, слишком много, чтобы сосчитать, — они были одинаковыми. И каждый раз это причиняло боль. Не ту боль, которую чувствуют смертные, когда у них болит зуб или когда они падают с лестницы. Ту боль, которая не имеет имени. Ту боль, которая не лечится. Ту боль, с которой можно только жить.       Первая карта была мёртвой.       Она не светилась, не дышала, не плакала. Она просто лежала на бархате — тяжёлая, холодная, как камень на дне колодца, куда никто не заглядывал уже тысячу лет. Камень, который никто не видел. Камень, о котором никто не помнил. Камень, который просто был — и его существование ничего не значило.       Её рубашку соткали из чистого, неразбавленного мрака. Не из тьмы — тьма бывает разной: мягкой, как бархат, или острой, как лезвие. Это был мрак. Абсолютный. Непроницаемый. Такой плотный, что в него можно было воткнуть палец — и палец исчез бы, не встретив сопротивления. Как будто его не существовало. Как будто он растворился. Как будто его никогда не было.       Ксефира перевернула её. Медленно. Почти нехотя. Как будто знала, что увидит, но всё равно оттягивала момент, потому что некоторые истины лучше не знать вовсе, а если уж узнал — лучше не смотреть на них слишком долго. Потому что они имеют свойство прилипать к глазам. И никогда не отклеиваться.       Карта называлась «Башня».       Но это была не та башня, что изображается на дешёвых колодах для туристов — с двумя фигурками, падающими вниз с распростёртыми руками, с молнией, бьющей в шпиль и раскалывающей его надвое, с дымом, вьющимся из окон и затягивающим небо. Это была Башня Оа. Та, которую он построил в начале времён, чтобы следить за своим творением, наслаждаться его красотой и совершенством, — и которая рухнула в тот миг, когда он понял: его творение никогда не будет совершенным.       Он понял это не сразу. Сначала он пытался исправить. Переделать. Улучшить. Но каждое исправление порождало новые ошибки, каждое улучшение — новые несовершенства. И в конце концов он понял то, что должен был понять с самого начала: совершенство — это ошибка. Идеал — это тюрьма. Мир, в котором нет места несовершенству, — это не мир, это клетка. Красивая, удобная, но клетка. И из неё нельзя выйти. Даже если ты бог. Даже если ты создатель. Даже если ты сам придумал ключ.       На карте не было привычного изображения. Не было маленьких человечков, падающих вниз. Не было молнии, рассекающей небо. Не было дыма, застилающего горизонт. Был только золотой, пульсирующий силуэт — башня без окон, без дверей, без надежды. Она стояла на краю пропасти, и пропасть под ней была бесконечной. Из стен, как кровь из раны, как смола из надреза на коре, как слёзы из глаз, которые никогда не плакали, сочился эфир творения. Тот самый эфир, из которого Оа соткал вселенную. Тот самый, который тек в его жилах, когда он ещё был единственным. Тот самый, который теперь утекал сквозь трещины, ему не заделать.       Не потому, что он не умеет. Не потому, что у него не хватает сил. А потому, что некоторые трещины нельзя заделать. Их можно только принять. Или забыть. Но забыть их невозможно — они будут сниться каждую ночь, до самого конца, которого не будет. Потому что у богов нет конца. У них есть только вечность. И вечность — это очень долго. Достаточно долго, чтобы сойти с ума от скорби. Достаточно долго, чтобы привыкнуть. Достаточно долго, чтобы перестать замечать.       Если смотреть на эту карту слишком долго — а Ксефира смотрела на неё очень долго, три миллиона лет, — можно было услышать звук. Низкий, заунывный, похожий на вой ветра в печной трубе в зимнюю ночь, когда за окном метель, а в доме не осталось дров, и некому их принести, потому что все, кто мог, уже ушли. Это был не ветер. Это был голос Оа. Не слова — чистый звук божественной скорби, длящейся уже три миллиона лет. И у этой скорби нет конца. И у неё нет начала. Она просто есть. Как эта карта. Как этот чертог. Как сама вселенная, которая продолжает вращаться, несмотря ни на что. Продолжает дышать. Продолжает жить. Даже когда ей этого не хочется.       Вторая карта не была мёртвой. Она горела.       Она лежала на бархате, и от неё исходил жар — такой сильный, что воздух над ней дрожал, как над раскалённой плитой, на которую плеснули водой. Плита шипит, вода испаряется, и на мгновение кажется, что сейчас что-то произойдёт. Но ничего не происходит. Только жар. Только дрожь. Только ощущение, что ты стоишь слишком близко к огню, и если не отойдёшь, то загоришься сам.       Её рубашку сплели из расплавленного золота и остывающей лавы — и она была ещё горячей, чем тогда, когда её только соткали. Гораздо горячее. Потому что время не остужает такие вещи. Время только разжигает их сильнее, как угли, которые тлеют под пеплом и ждут только одного: чтобы кто-то дунул на них. И тогда они вспыхнут с новой силой. И всё вокруг загорится. И пепла будет ещё больше. Но угли не исчезнут. Они будут тлеть всегда.       Прикоснуться к этой карте — а кто в здравом уме решится на такое? — значило обжечься до кости. До мозга. До той самой искры, что живёт в глубине каждого существа и отвечает за желание жить. За желание бороться. За желание сжигать мосты и идти вперёд, даже когда впереди ничего нет. Только пустота. Только тьма. Только обещание, что когда-нибудь, может быть, ты найдёшь то, что искал.       Ксефира перевернула её. Осторожно. Но не потому, что боялась обжечься — боги не боятся огня, они сами могут стать огнём, если захотят. А потому, что некоторые карты лучше не трогать без нужды. Они помнят руки, которые их касались. И эти воспоминания не всегда приятны. Иногда они причиняют боль. Иногда они заставляют плакать. Иногда — вспоминать то, что лучше забыть.       Карта называлась «Колесница».       Но это была не та колесница, что везёт победителя к триумфу, где его ждут лавровые венки и восторженные крики толпы, которая через час забудет его имя, потому что будет новый победитель, новая колесница, новый триумф. Это была Колесница Азгарора, бога Незера.       Два зверя тянули её. Не лошади — лошади слишком слабы, чтобы тянуть божественную колесницу. Не хоглины — хоглины слишком глупы, они не понимают, куда идут. Не драконы — драконы слишком горды, они не станут запрягаться в колесницу, даже если их будет просить сам бог. Их нельзя было назвать. Для них ещё не придумали слов, и, возможно, никогда не придумают, потому что некоторые вещи лучше оставлять безымянными. Когда у вещи нет имени, она не принадлежит никому. Она просто есть. И этого достаточно.       Один зверь состоял из чистого огня. Не пламени — пламя можно потушить. Не жара — жару можно перетерпеть. Огонь. Первородный. Тот, который был до того, как появились дрова и угли. Тот, который не нуждается в топливе, потому что он сам — топливо. Его копыта оставляли на земле кратеры, из которых била лава, заливая всё вокруг расплавленным камнем. Там, где ступала эта тварь, не оставалось ничего живого. Только пепел. Только память. Только вопрос: зачем?       Другой зверь состоял из чистого базальта. Не камня — камень можно расколоть. Не скалы — скалу можно обойти. Базальт. Тот, что застыл в недрах земли миллионы лет назад и с тех пор не менялся. Его рёв заставлял горы осыпаться в долины, превращая их в равнины, где не могло выжить ни одно живое существо. Потому что на равнине негде спрятаться. На равнине ты видишь врага издалека — но и враг видит тебя. И у него нет жалости. У него нет сомнений. У него есть только приказ.       В колеснице стоял возничий. Без лица — только шлем в форме кабаньей головы, из-под которого вырывались струи серного дыма, застилавшие небо и превращавшие день в сумерки, а сумерки — в ночь. В одной руке он держал вожжи. Не для того, чтобы управлять — эти звери не слушаются вожжей. Они слушаются только его воли. А воля его была железной. Железо гнётся, но не ломается. А если ломается — его переплавляют. И куют заново. И оно становится ещё крепче, чем было.       В другой руке он держал молот. Настолько тяжёлый, что один его край упирался в небо, другой — в землю, и они не могли сомкнуться. Потому что между небом и землёй всегда есть расстояние. Потому что если бы они сомкнулись, мир бы перестал существовать. И, может быть, это было бы не так уж плохо. Но никто не решается проверить. Никто не хочет брать на себя такую ответственность. Никто не хочет быть тем, кто закроет небо. Даже боги.       Если смотреть на эту карту слишком долго, можно было почувствовать запах. Палёной шерсти — той самой, что горит на живом существе, и крика не слышно, потому что кричать уже нет сил. Раскалённого металла — того самого, который только что вынули из горна, и он всё ещё дышит жаром, и если дотронуться, останется ожог на всю жизнь. И чего-то сладкого, приторного, как гниющие фрукты, которые оставили на солнце и забыли про них, и они лежат, чернеют, и мухи вьются над ними, и запах разносится по всей округе, напоминая о том, что всё гниёт. Всё. Рано или поздно. Даже боги.       Это был запах гнева. Не того сухого, холодного, что вынашивают годами, копя обиду в глубине души, как копят монеты в кубышке, чтобы когда-нибудь, в нужный момент, потратить их все сразу. А того влажного, горячего, что рождается в животе и поднимается к горлу, не оставляя времени на размышления. Гнев, который не спрашивает, прав ты или нет. Гнев, который просто есть. Как лава. Как извержение. Как Азгарор. Гнев, который сжигает всё на своём пути. И иногда — того, кто его носит.       Третья карта не была мёртвой и не горела. Она истекала кровью.       Фиолетовый свет, сотканный из того же вещества, что текло в жилах Эндера, медленно пульсировал на её поверхности, как сердце, которое никак не остановится, как часы, которые завели и забыли выключить, как маяк, который продолжает светить, даже когда за ним никто не пришёл. Свет был тусклым, но живым. Он дышал. Он менял интенсивность. То становился ярче, то почти угасал, оставляя только слабое, едва заметное мерцание, как от уголька, который вот-вот погаснет, но всё никак не может.       Её рубашку сделали из мембраны фантома — тонкой, полупрозрачной, почти невесомой. Настолько тонкой, что сквозь неё можно было разглядеть то, что лежало под ней. Но под ней не было ничего. Только фиолетовый свет. Только пульсация. Только обещание, что если ты заглянешь достаточно глубоко, то увидишь то, чего не должен видеть никто.       Мембрана была настолько прочной, что порвать её могла только сама Ксефира. Или тот, кто сильнее неё. Но таких нет. Или они есть, но молчат. Или они были, но их больше нет. Ксефира не знала. И не хотела знать. Некоторые вопросы лучше оставлять без ответа.       Она перевернула карту. Медленно. Очень медленно. Как будто надеялась, что карта исчезнет, если тянуть достаточно долго. Но карты не исчезают. Они терпеливы. Они умеют ждать. Они ждали её три миллиона лет. И будут ждать ещё столько же. У них нет выбора.       Карта называлась «Повешенный».       Но это был не тот повешенный, что висит вниз головой в ожидании просветления, которое никогда не наступит, потому что просветление — это не то, что можно получить, вися вниз головой. Это то, что можно получить, только задавая правильные вопросы. А правильные вопросы никто не задаёт.

      Это был Эндер. Бог Края. Отец Ксефиры.

      Он висел не на верёвке — на нитях судьбы, которые когда-то сплёл сам, надеясь удержать свой мир от распада. Он верил, что если связать всё достаточно туго, ничего не рассыплется. Он верил, что узел, завязанный правильным образом, не развяжется никогда. Он верил, что если достаточно сильно любить, то можно спасти всё, что дорого. Он ошибался.       Нити впивались в тело, и из каждой раны сочилась фиолетовая плазма — кровь, память, слёзы. Всё смешалось в одну субстанцию, которую нельзя назвать, потому что для неё нет слов. Всё смешалось в одну боль, которую нельзя измерить, потому что она бесконечна. Всё смешалось в одну тишину, которую нельзя нарушить, потому что она — единственное, что осталось.       Глаза его были открыты, но в них не было зрачков. Только бесконечная, ледяная пустота, в которой иногда, если очень повезёт (или очень не повезёт), можно было разглядеть отражение Ошурхума — мира, которого больше нет. Он отражался там, как лицо утопленника в тёмной воде: узнаваемое, но чужое; существующее, но недосягаемое; такое близкое и такое далёкое одновременно. Можно протянуть руку и коснуться. Но пальцы пройдут сквозь воду. Сквозь отражение. Сквозь память.       Если смотреть на эту карту слишком долго — а Ксефира смотрела на неё очень долго, три миллиона лет, — можно было услышать шёпот. Множество голосов. Шалкеров, которые строят свои коробки в пустоте Края, надеясь, что когда-нибудь они пригодятся. Эндерменов, которые собирают обсидиан, строят порталы, ищут путь домой, хотя дома больше нет. Стражей, которые охраняют то, что уже не нужно охранять. Тех, кто остался на умирающей планете и не успел улететь — они смотрели в небо, видели корабли, уходящие в темноту, и знали, что это конец. Они шептали одно и то же слово, снова и снова, как заезженную пластинку, как молитву, которая не будет услышана, как имя, которое забыли все, кроме них самих.

«Помни… помни… помни…»

      Ксефира не отвечала на этот шёпот. Она слушала его уже три миллиона лет. И каждое «помни» было как удар ножом. И каждый удар причинял боль. Но она не могла перестать слушать. Потому что если перестать — они умрут по-настоящему. А она не хотела, чтобы они умирали. Даже если они уже мертвы.       Три карты лежали перед Ксефирой — Башня, Колесница, Повешенный. Три аркана. Три судьбы. Три ответа на вопросы, которые никто не задавал, потому что боялись услышать ответ. Потому что ответ мог оказаться таким, что жить с ним станет невозможно. Потому что лучше не знать. Правда, сказала она однажды, это не то, что делает тебя свободным. Правда — это то, что заставляет тебя ложиться спать и не смыкать глаз до самого рассвета, перебирая в голове всё, что ты сделал, и всё, что не сделал, и всё, что мог бы сделать, если бы знал тогда то, что знаешь сейчас.       Но Ксефира смотрела не на них.       Её взгляд — две фиолетовые бездны, лишённые зрачков, белков, всего, что делало бы их похожими на глаза живого существа, — был устремлён на четвёртую карту. Ту, что лежала в стороне, отдельно от остальных, как прокажённый на окраине города, к которому никто не подходит, но все знают, что он там есть, и стараются не смотреть в его сторону, когда проходят мимо. Ту, что была спрятана в тени, отброшенной её собственной мантией, как будто сама Ксефира стыдилась её. Или боялась. Или просто не хотела, чтобы кто-то увидел её раньше времени.       Её не было в классической колоде. Не было ни в одной колоде, созданной смертными руками, потому что смертные не умеют создавать такие карты. Не было даже в архандарианских гримуарах, которые тихони хранили в Храме Звёздного Сияния под семью замками и тремя молитвами, которые читаются шёпотом, чтобы не разбудить то, что спит в древних свитках. Потому что эту карту нельзя было изобразить. Её нельзя было нарисовать. Её можно было только создать. Из пустоты. Из тишины. Из того, что остаётся, когда не остаётся ничего.       Ксефира создала её сама.       Три миллиона лет назад.       И с тех пор не могла на неё смотреть без содрогания — того самого, которое у смертных называют «мурашки по коже», когда волосы на руках встают дыбом и по спине пробегает холодок, хотя в комнате тепло. А у богов — «предчувствие конца». Предчувствие, которое никогда не обманывает. Потому что боги не умеют обманывать себя. Это привилегия смертных. Привилегия, которую Ксефира, иногда, завидовала. Потому что иногда ложь лучше правды. Иногда не знать — легче, чем знать. Иногда забывать — это дар. А она не могла забыть ничего. Ничего.       Карта называлась «Колесо Фортуны».       Но это было не то Колесо, что вращается по воле слепого случая, вознося одних и низвергая других, не разбирая, кто достоин, а кто нет, не спрашивая, хочет ли тот, кого возносят, быть вознесённым, и хочет ли тот, кого низвергают, падать. Не то Колесо, которое изображают на дешёвых картах — с тремя фигурами, одна наверху, одна внизу, одна на подъёме, и все они выглядят так, будто их судьба их не волнует.

Это было Колесо Времени.

      Оно было выгравировано на обсидиановом диске, лежавшем на столе. Не на бархате — на самом столе, вырезанное в его поверхности, как будто стол был создан специально для того, чтобы держать это Колесо. Как будто без него стол был бы просто куском породы. Бесполезным. Пустым. Не имеющим смысла.       Диск был чёрным. Не просто чёрным — абсолютным. Тем чёрным, которое не отражает свет, а поглощает его. Навсегда. Свет падал на диск и исчезал. Не рассеивался. Не преломлялся. Просто переставал существовать. Как будто его никогда и не было.       Его грани отражали фиолетовый свет — тот самый, что шёл от третьей карты, от Повешенного, от Эндера, — так, что казалось, будто диск вращается, хотя он оставался неподвижен. Оптический обман. Иллюзия. Та самая, которую она так любила. И так ненавидела. Вращалась не карта — вращалось время вокруг неё. Как вода вокруг камня, как тьма вокруг свечи, как смерть вокруг жизни. Время текло. Оно всегда текло. Даже здесь. Даже в Забвенном Чертоге. Даже в месте, где времени, казалось бы, не должно быть.

Восемь спиц.

      Восемь — число бесконечности, положенной набок. Восемь — число циклов, число возвращений, число тщетных попыток вырваться из круга, который никто не рисовал, но который есть. Который был всегда. Который будет всегда. Восемь — число, которое преследовало её. Восемь — число, которое она ненавидела. Восемь — число, которое она не могла изменить, как бы ни старалась.       Каждая спица была отмечена символом. Не буквой — символом. Не словом — знаком. Не понятием — ощущением. Тот, кто смотрел на эти символы, не мог их прочитать. Он мог только почувствовать. Только вспомнить. Только понять, что он уже видел это раньше. Во сне. В кошмаре. В том странном состоянии между сном и явью, когда ты не знаешь, спишь ты или уже проснулся, и не можешь пошевелиться, потому что тело не слушается.       Ксефира знала их все. Она видела их миллион раз. Она была там, когда они появлялись впервые, и была там, когда они появлялись во второй, и в третий, и в сто сорок седьмой. Она была везде. И нигде одновременно. Она была памятью вселенной. И вселенная была её памятью. И иногда эта память причиняла боль.       Она коснулась первой спицы кончиком когтя. Коготь засветился фиолетовым — тем же цветом, что и её глаза, что и кровь Эндера, что и пустота между мирами. Спица отозвалась. Она всегда отзывалась. Она ждала этого прикосновения. Она ждала его всегда. — Это было в начале, — сказала Ксефира. Голос её был тих. Не шёпот даже — тем беззвучием, что предшествует рождению звука. Тем молчанием, которое наступает перед тем, как кто-то скажет что-то важное. Тем затишьем перед бурей, когда воздух становится тяжёлым и трудно дышать.       На диске проступило изображение.       Золотая фигура — Оа — стояла над пустотой. Не над землёй — земли ещё не было. Не над водой — воды ещё не было. Над ничем. Над абсолютным, бесконечным ничто, которое не имело ни начала, ни конца, ни цвета, ни запаха, ни вкуса. Просто ничто. Пустота. Тишина. И Оа в центре этой пустоты — один, как перст, как свеча в темноте, как последний человек на вымершей планете.       Из его рук лился свет. Не луч — свет. Не вспышка — поток. Не то, что можно увидеть глазами — то, что можно почувствовать кожей. Каждой клеткой. Каждой частицей своего существа. Свет был ослепительным, почти невыносимым для глаз, но Ксефира не отвела взгляда. Она привыкла. Она смотрела на этот свет три миллиона лет. И каждый раз, когда она смотрела, он причинял боль. Но она не могла отвернуться. — Оа создал Нерас, — продолжала она. — Эйлин населил его жизнью. Мордум выковал его недра, его горы, его руду, его металлы, из которых потом будут делать мечи, чтобы убивать друг друга. А потом…       Она перевела коготь на вторую спицу. Диск замерцал. Изображение сменилось. — …пришёл Эндер.       Она произнесла это имя так, будто оно было проклятием. Или молитвой. Или и тем и другим одновременно. — Началась война. Ошурхум был уничтожен. Эндермены бежали на Нерас, спасаясь от гибели, неся с собой память о мире, которого больше нет. И в тот момент, когда первый из них ступил на эту землю, когда его нога коснулась чужой почвы, которая никогда не станет родной, Колесо сделало первый оборот.       Она замолчала. — И остановить его уже было нельзя. Потому что Колесо, которое сделало первый оборот, никогда не остановится. Оно будет вращаться вечно. До самого конца. А конца нет.       Диск замерцал сильнее. Изображения на спицах начали сменять друг друга быстрее — как кадры старой киноплёнки, которую крутят на слишком большой скорости, так что лица сливаются в одно пятно, а голоса — в один шум. Как страницы книги, которую перелистывает ураган, и ты не успеваешь прочитать ни слова, только чувствуешь ветер, обдувающий лицо. Как воспоминания умирающего, который пытается ухватить всё сразу, но не может, потому что рук слишком мало, а времени — ещё меньше, и с каждой секундой его становится всё меньше и меньше.       Ксефира коснулась третьей спицы. — Эпоха мира, — сказала она. Голос стал тише. — Народы учились жить вместе. Криперы помогали людям строить дома — они были сильными, они могли поднимать тяжёлые камни, которые человеку не поднять. Пиглины торговали с криперами — у них было золото, а у криперов — еда, и они обменивались, и никто никого не убивал. Големы спали в горах и видели сны о металле — о том, как они будут ковать мечи, которые никогда не будут использованы.       Она помолчала. — Казалось, цикл завершён. Можно остановиться. Передохнуть. Выдохнуть. Но Колесо не останавливается. Оно никогда не останавливается.

Четвёртая спица.

      Она вспыхнула багровым. Свет был похож на кровь. Или на закат перед долгой ночью, которая никогда не закончится. Или на глаза человека, который только что совершил убийство и не знает, что делать дальше. — Началась Великая Коатумская война, — голос Ксефиры стал твёрже. — Армак. Внук Оа. Сын Мавады и Мессога. Он возомнил себя архитектором совершенного мира. Он думал, что может переписать всё сущее. Исправить ошибки творения. Создать идеальный порядок, в котором каждому будет отведено своё место, и никто не будет страдать, и никто не будет плакать, и никто не будет умирать.       Она усмехнулась. Горько. — Он ошибался. — Его остановила сестра — Кеотль. Цена была высока. Как всегда.

Пятая спица.

      Изображение раскололось на две половины. Одна половина была золотой, другая — багровой. Свет и тьма. Порядок и хаос. Империум и Легион. — После войны — раскол. Люди и пиглины, когда-то бывшие братьями, теперь смотрели друг на друга через прицелы арбалетов. Они забыли, что когда-то делили хлеб. Они помнили только обиды. Только кровь. Только боль. Колесо продолжало вращаться. Потому что оно всегда продолжает вращаться.

Шестая спица.

— Эпидемия нежити, — сказала Ксефира. — Тихони и вредины. Проклятие Мавады.       Она сделала паузу. — Мавада прокляла ведуний. Тех, кого когда-то любила как дочерей. Тех, кто предал её доверие. Она превратила их в ведьм — и те породили тихоней. А тихони породили врединов. А вредины принесли в мир болезнь, которая не знала границ. Которая не разбирала, кто перед ней — человек или крипер, пиглин или эндермен. Которая просто убивала. И не спрашивала разрешения. — Казалось, это конец. Но это был не конец. Просто очередной поворот. Колесо скрипнуло и покатилось дальше.

      Седьмая спица.

— Тарс Набад. Город—посредник. Город—нейтралитет.       В голосе Ксефиры появилось что-то новое. Уважение? Тоска? — Тихони и вредины — две стороны одной медали — попытались остановить Колесо. На время им это удалось. Они построили город. Они установили правила. Они сказали: здесь никто не будет убивать. Здесь никто не будет враждовать. Здесь мы будем просто жить. И они жили. Тихони строили. Вредины охраняли. Люди торговали. Пиглины работали. — Но Колесо не останавливается. Оно только замедляется. А потом - снова разгоняется. Как маятник. Как сердце. Как дыхание. Как всё, что имеет начало и середину, но не имеет конца.       Ксефира замолчала. Её коготь замер над восьмой спицей — последней, но не окончательной, потому что у Колеса нет окончания. Есть только начало, середина и снова начало. И снова. И снова. И снова. И так будет всегда. Пока существует вселенная. Пока существует время. Пока существует она сама.       Она коснулась восьмой спицы.       Диск вспыхнул ослепительным фиолетовым светом. Таким ярким, что на мгновение чертог исчез — растворился в этом свете, стал его частью, перестал существовать как отдельное место. И осталась только карта. Только Колесо. Только свет. И Ксефира в центре этого света. — А это, — сказала она, и голос её звучал отовсюду и ниоткуда одновременно, — то, что должно случиться. Снова.       На восьмой спице не было изображения. Только слово. Выгравированное на обсидиане таким глубоким шрифтом, что буквы, казалось, проходили насквозь, выходя с обратной стороны диска. Они были видны даже тогда, когда смотрели на Колесо с другой стороны. Они были видны всегда. Они были выжжены в самом камне. В самом времени. В самой реальности.

«Фрагмент».

      Ксефира убрала руку. Свечение погасло. Чертог вернулся. Стол вернулся. Карты вернулись. Только Колесо оставалось чёрным — чёрным, как всегда.       Она откинулась на спинку кресла. Мантия зашуршала. Звёзды в её волосах замерцали — испуганно, как будто они тоже что-то увидели в этом свете. Что-то, что их напугало. — Ты слышал историю о космическом корабле «Анесидора»? — спросила она, не глядя на Читателя. Её взгляд был устремлён куда-то вдаль — туда, где не было ничего. Ни стен, ни потолка, ни горизонта. Только пустота. Только тьма. Только она. — О том, как эндермены бежали с умирающего Ошурхума? Как они запечатали себя в анабиозные капсулы, закрыли глаза, затаили дыхание и поплыли сквозь тьму? Как они плыли три миллиона лет — три миллиона лет, Читатель, это очень долго, — чтобы найти новый дом?       Она усмехнулась. В усмешке не было ничего весёлого. Только горечь. Та самая, что остаётся на языке, когда слишком долго помнишь то, что лучше забыть. Та самая, от которой не избавиться. Та самая, которая становится частью тебя. — Красивая история. Героическая. Почти.       Она покачала головой. — Но никто не рассказывает о том, что осталось на Ошурхуме. О том, что не успело сесть на корабль. О том, что было разорвано на части, когда планета взорвалась, но — каким-то чудом, каким-то проклятием - не погибло. Не исчезло. Не забылось.       Она провела пальцем по краю диска. Коготь оставил на чёрной поверхности светящийся фиолетовый след. Он медленно угасал, как угасает надежда. Как угасает жизнь. Как угасает всё. — Осколки. Обломки. Кусочки того, что когда-то было целым. Фрагмент — не метафора. Не символ. Это… вещь. Кусок Эндера. Кусок самого первого, самого древнего, самого тёмного бога. Тот, кто появился после того, как Эндер стал богом Края.       Она замолчала. Тишина в чертоге стала такой густой, что её можно было резать ножом. Или пить. Или топить в ней. Или умирать. — Тот, кто был Эре'Кэлом — племянником Оа, разрушителем, родившегося вместе с хранителем. — Фрагмент не умер, когда Ошурхум взорвался, — сказала Ксефира. — Он не может умереть. Он может только ждать. И ждать. И ждать. Пока кто-нибудь не найдёт его. Или не призовёт. Или не вспомнит о нём.       Она посмотрела на Читателя. Впервые за всё время. — Ты хочешь знать, кто он? Фрагмент? — она усмехнулась. В усмешке не было ничего весёлого. Только боль. Та самая, которую она прятала три миллиона лет. — Он — мой брат.       Пауза. Тишина стала вязкой, как смола. — Не тот, кого я выбрала. Не тот, кого я хотела. Просто тот, кто родился вместе со мной в момент гибели Ошурхума, когда эфир творения смешался с некромагией и породил нас двоих. Мы были двумя сторонами одной трещины. Я — Хранительница Граней. Он — то, что осталось от Эре'Кэла, когда Оа вырвал тьму из своего племянника и запечатал её в недрах умирающей планеты.       Она провела когтем по столу. Светящийся фиолетовый след остался на чёрной поверхности. — Мы никогда не были близки. Он — хаос. Я — порядок. Он — разрушение. Я — память. Но память о нём — единственное, что у меня осталось. Потому что он не помнит себя. Он не помнит меня. Он не помнит ничего. Только жажду. Только голод. Только желание вернуть то, что было отнято.       Она сжала пальцы в кулак. Когти впились в ладонь. Из-под них не потекла кровь — у богов нет крови. Только фиолетовый свет. Только боль. — Колесо вращается не просто так, Читатель. Оно вращается, потому что Фрагмент возвращается. Каждый раз — в новом обличье. В новом времени. С новыми союзниками. И каждый раз кто-то пытается его остановить. Но никто не может. Потому что Фрагмент — не враг. Не зло. Это просто… ошибка. Трещина в реальности. Кривая в идеально прямой линии.       Она подняла руку. Когти засветились. — В первый раз — три миллиона лет назад — его остановил Оа. Запечатал Фрагмент в недрах Ошурхума. А потом взорвал Ошурхум вместе с Фрагментом. Думал, что решит проблему. Но проблема не решается взрывами. Проблема решается только тем, что ещё не придумали. И, может быть, никогда не придумают. — Во второй раз — уже на Нерасе — его нашёл Армак. Падший бог. Бывший гений. Он хотел использовать силу Фрагмента, чтобы переписать реальность. Создать идеальный порядок. Классифицировать каждое живое существо. Исправить ошибки творения. Его остановила Кеотль. Но Фрагмент не был уничтожен. Только спрятан. Только забыт. Только отложен до лучших времён.       Она посмотрела на Колесо. — А теперь — третий раз.       Пауза. — Или не третий. Я сбилась со счёта. Может, тридцать третий. Может, триста тридцать третий.       Она улыбнулась. Улыбкой, которая не была улыбкой. — Когда живёшь вечно, Читатель, числа теряют смысл. Как надежда. Как любовь. Как всё, что имеет начало, но не имеет конца. Ксефира замолчала. Надолго.       Так надолго, что Читатель уже начал забывать, звучал ли вообще её голос, или это просто ветер завывал в пустоте за стенами чертога, или это его собственное сердце стучало в ушах так громко, что он принял этот стук за слова. Тишина в Забвенном Чертоге была особенной. Она не была пустой — она была наполненной. Наполненной тем, что не произносили. Тем, что не договаривали. Тем, что застревало в горле и не могло выйти наружу, как кость, которую не проглотить и не выплюнуть.       Потом она заговорила снова. Медленно. Тягуче. Как смола, стекающая с коры дерева, которое упало сто лет назад и до сих пор не сгнило, потому что даже смерть не хочет к нему прикасаться. Как мёд, который засахарился в сотах и не хочет вытекать, даже если нагреть его на огне. Как слова, которые не хочешь произносить, но произносишь, потому что иначе они задушат тебя изнутри. — Ты пришёл сюда не за моими картами, — сказала она. — Не за Колесом. Не за тайнами, которые я храню в складках своей мантии, как смертные хранят старые письма, которые не решаются выбросить, но и перечитать не решаются, потому что боятся того, что увидят.       Она наклонила голову. Рога блеснули в тусклом свете — два изогнутых клинка из застывшей тьмы, с вкраплениями звёзд, которые когда-то были живыми, а теперь только мерцали, напоминая о том, что было. — Ты пришёл сюда, чтобы услышать о них. О тех, кто смотрит на тебя сверху. О тех, кто не спит, когда ты спишь. О тех, кто не ест, когда ты ешь. О тех, кто не умирает, когда ты умираешь.       Она усмехнулась. — О богах.       Она откинулась на спинку кресла. Мантия расправилась — и на мгновение Читателю показалось, что он видит не ткань, а само ночное небо, развёрнутое перед ним во всей своей бесконечной, ледяной красоте. Звёзды на мантии замерцали — тысячи, миллионы, миллиарды звёзд. Каждая — чья-то жизнь. Каждая — чья-то смерть. Каждая — чья-то надежда, которая не сбылась. — Я могла бы рассказать тебе об Оа, — сказала она. — О моём дяде. О Творце. О том, кто сидит на своём золотом троне в центре вселенной и смотрит на Нерас с высоты своего сияющего величия. И молчит.       Она сделала паузу. — Не потому, что ему нечего сказать. О нет. Ему есть что сказать. Больше, чем кому-либо. А потому, что всё, что он мог сказать, он уже сказал в момент творения. Он сказал это светом. Он сказал это эфиром. Он сказал это каждой частицей материи, которая когда-либо существовала, существует или будет существовать. И с тех пор только повторяет одно и то же — тихо, неразборчиво, как пластинка, на которой заела игла, и игла царапает винил, и вместо музыки слышен только скрежет.       Она коснулась края стола. Под пальцами проступила тонкая золотая нить — эфир творения, тот самый, из которого всё было соткано. Он просочился сквозь трещины в реальности, как вода сквозь ветхую плотину, и собрался здесь, в этом чертоге, в этом столе. Он пульсировал. Он был живым. Он дышал. И в его дыхании слышалось эхо первого мгновения — того самого, когда всё началось. — Оа стар, — продолжала Ксефира. — Старше, чем любое число, которое ты можешь себе представить. Старше, чем время. Он помнит то, что было до времени. До того, как появились слова «до» и «после». Он помнит пустоту. Настоящую пустоту. Не ту, что между звёздами — та пустота ещё полна. А ту, в которой не было ничего. Ни света, ни тьмы, ни холода, ни тепла. Ничего. — И он знает, что его творение никогда не будет совершенным.       Ксефира покачала головой. — Он знает это. Он знал это с самого начала. И всё равно продолжает смотреть. И молчать. Потому что если он заговорит, если он скажет то, что хочет сказать, — всё рухнет. Вселенная не выдержит его правды. Она слишком хрупкая. Слишком молодая. Слишком глупая. — О Мордуме, — Ксефира перевела взгляд на карту, которая всё ещё лежала перед ней — Колесница, символ Азгарора, символ Незера, символ гнева. — О моём дяде. О боге, чьё лицо — шрамы, а сердце — наковальня.       Она провела когтем по воздуху, и на мгновение Читателю показалось, что он видит это лицо — изрезанное, израненное, но не сломленное. Глаза без зрачков — два мерцающих сферы цвета старой слоновой кости. В них нет тепла. Нет жалости. Но есть что-то другое. Что-то, что заставляет смертных опускать глаза и не поднимать их, пока бог не уйдёт. — Мордум не говорит о любви, — сказала Ксефира. — Он не знает таких слов. Он забыл их — если вообще когда-либо знал. Он не говорит о любви. Он просто куёт доспехи для тех, кто ему дорог. Он проводит ночи у горна, перековывая сломанные мечи своих последователей, чтобы те не пошли в бой безоружными. Он не спит. Он не ест. Он не отдыхает. Он работает.       Она помолчала. — И считает, что этого достаточно. Может, он прав. А может, просто разучился говорить иначе. Слова — не его стихия. Его стихия — металл. А металл молчит. Металл не жалуется. Металл не плачет. Металл просто есть. И его достаточно. — Об Эйлин, — продолжила Ксефира. — О богине природы. О той, кто шепчет деревьям, а деревья шепчут ей в ответ. Никто не знает о чём. Может, о погоде. Может, о войне. Может, о том, что трава у дороги выросла выше, чем в прошлом году, и это к добру — или к худу. Деревья не умеют врать. Но они и не умеют говорить прямо. Они лишь шепчут. И Эйлин слушает. Уже три миллиона лет.       Она усмехнулась. — Иногда, говорят, она отвечает. Но никто не слышал её ответа. Или слышал, но не понял. Или понял, но не смог повторить. Язык природы — не для смертных ушей. Он слишком медленный. Слишком тихий. Слишком… честный. — Об Азгароре, — Ксефира кивнула на карту Колесницы. — О боге Незера. О том, чей гнев согревает его измерение уже три миллиона лет. Его гнев — это не просто эмоция. Это топливо. Это энергия. Это то, что заставляет лаву течь, а горы — расти. Без его гнева Незер остыл бы. Превратился бы в ледяную пустыню. И пиглины, его дети, умерли бы.       Она помолчала. — Но внутри, в самой глубине его огненного сердца, есть маленькая холодная точка. Страх. Не страх смерти — смерть для него не страшна. Страх того, что его дети, пиглины, однажды перестанут в него верить. Что они отвернутся. Что они скажут: «Ты больше не нужен нам. Мы сами справимся». И тогда огонь погаснет.       Она сжала пальцы в кулак. — Не сразу. Сначала потускнеет. Потом начнёт замерзать. А потом превратится в лёд. Самый холодный лёд во вселенной — тот, который был когда-то огнём. Тот, который помнит, каково это — гореть. И не может забыть.       Ксефира замолчала. Тишина вернулась — но теперь другая. Не давящая, не вязкая. Она была… печальной. Как вечер перед дождём, когда небо уже затянуло тучами, но дождь всё не начинается, и ты стоишь на пороге и смотришь в никуда, не зная, ждать тебе или идти. — О младших, — добавила она после долгой паузы. Голос стал тише. Почти шёпотом. Почему-то говорить о младших было тяжелее, чем о старших. Может, потому что они были ближе. Может, потому что их боль была понятнее. Может, потому что Ксефира знала их слишком хорошо. — О Мессоге, — сказала она. — О боге смерти. О моём… — она запнулась на мгновение, но быстро взяла себя в руки, — о дяде. О том, чьё прикосновение — последнее, что чувствует умирающий.       Она посмотрела на свои когти. — Холодное? Тёплое? Никто не может рассказать. Те, кто чувствовал, уже не говорят. Их голоса застыли в его чертогах, как мухи в янтаре. Как слёзы на щеках. Как слова, которые не успели произнести. — Мессог не жесток. Это самое удивительное. Бог смерти — и не жесток. Он — самый милосердный из нас. Потому что он — тот, кто дарует конец страданиям. Кто забирает боль неизлечимо больных. Кто даёт покой измученным душам. Он не наслаждается смертью — он служит ей, как врач служит больному, делая всё возможное, чтобы переход был лёгким и безболезненным.       Она усмехнулась — и в этой усмешке было что-то горькое. — Но его боятся. Все боятся. Даже другие боги. Особенно другие боги. — О Маваде, — продолжила Ксефира. — О богине плодородия. О той, чьи слёзы проливаются дождём на поля. Когда она плачет — а она плачет часто, потому что матери всегда плачут, — идёт дождь. Мягкий, тёплый, живительный. Трава растёт. Цветы цветут. Хлеб колосится.       Она помолчала. — Но иногда, если очень повезёт — или очень не повезёт, — дождь оказывается не водой, а кровью. Тогда урожай будет богатым — но никто не захочет его собирать. Потому что хлеб, политый кровью, — это не хлеб. Это память. А память не утоляет голод.       Она опустила глаза. — Мавада любила ведуний как дочерей. А они предали её. Они использовали её дары для тёмных дел. И она прокляла их. Превратила в ведьм. И с тех пор не может себе этого простить. Она носит это проклятие, как носят старую, застарелую боль — которая уже не болит, но напоминает о себе при каждой перемене погоды. — О Кеотль, — голос Ксефиры стал ровнее. — О богине знаний. О моей… тёте. О той, кто знает всё, но не может ничего изменить.       Она покачала голова. — Знание и сила — не одно и то же, Читатель. Знание — это знать, как потушить пожар. Сила — это иметь воду. Кеотль знает, как спасти мир. Она знает это уже три миллиона лет. Но для этого нужно, чтобы мир захотел спасаться сам. А он не хочет. Предпочитает гореть. Сгорать дотла. А потом пепел развеивать по ветру.       Она провела пальцем по столу, чертя невидимые линии. — Она победила Армака, своего брата. Она остановила его. Но это не принесло ей радости. Только боль. Только память. Только вопрос: можно ли было иначе? На который нет ответа. И никогда не будет. — И об Армаке, — добавила она после долгой паузы. Голос упал на полтона ниже. Стал почти неслышным. — О падшем боге. О моём кузене. О том, чей гримуар до сих пор пылится в закрытых секциях библиотек, и даже спустя тысячу лет маги боятся открывать его.       Она подняла глаза. Фиолетовые огни в них пульсировали чаще обычного. — Боятся не проклятий. Боятся мыслей, которые возникнут у них после прочтения. Армак не был безумцем. Он был гением. А грань между гениальностью и безумием — просто вопрос точки зрения. С какой стороны посмотреть. Кто смотрит. И есть ли у этого человека право судить. — О Флоре, — голос Ксефиры на миг потеплел — настолько, насколько вообще может потеплеть голос богини, которая три миллиона лет не произносила имени, которое хотела бы произнести. — О богине весны и любви.       Она улыбнулась. Улыбка была мягкой. Почти нежной. — Она — самая юная из нас. И в этом её сила и её проклятие. Она смотрит на мир широко распахнутыми глазами, и всё для неё — впервые. Каждая травинка, каждый лучик солнца, каждый взгляд, брошенный украдкой. Она не устала от времени. Она не пресыщена опытом. Она не обременена грузом прошлых ошибок. Для неё каждое утро — это первое утро. Каждый поцелуй — первый. Каждая слеза — первая.       Она покачала головой. — Она любит без памяти и ревнует без пощады. Её ласки могут исцелить разбитое сердце — достаточно одного прикосновения, чтобы боль ушла. А её гнев способен превратить сад в выжженное поле, где не вырастет даже сорняк, и земля останется мёртвой на тысячу лет.       Она помолчала. — Она — первый луч солнца после долгой зимы. И она же — внезапная гроза, что застаёт врасплох тех, кто не успел спрятаться. Нижняя часть её тела — змеиный хвост, переливающийся изумрудом и бирюзой. И там, где он проползает, из мёртвой земли пробиваются подснежники. Подснежники, которые умирают через минуту после того, как она уходит. Потому что их жизнь — это её внимание. А её внимание редко задерживается на одном месте дольше, чем на одно мгновение. — О Серафис, — продолжила Ксефира, и в голосе появилась новая нота. Что-то похожее на уважение. Или на грусть. Невозможно разобрать — Ксефира никогда не позволяла своим чувствам проявляться слишком явно. — О богине заката, границ и прощания.       Она сложила руки на столе. Когти замерли. — О той, кто стоит на пороге между светом и тьмой с фонарём в одной руке и ключом в другой. Она не ведёт в бой и не вершит суд. Она не спорит с богами и не вмешивается в войны смертных. Она просто провожает.       Она опустила голову. — И провожает так, что те, кого она провожает, не боятся. Они благодарят её. Потому что она дарит им последнюю милость — тишину. Ту самую тишину, в которой нет боли. Нет страха. Нет сожаления. Только покой.       Она посмотрела на Читателя. — Смертные её не боятся. Удивительно, правда? Богиня прощания — а её не боятся. К ней приходят сами, когда наступает час. Не с мольбами — с благодарностью. Говорят, в момент смерти каждый видит её силуэт на пороге: с фонарём в одной руке, с ключом в другой, с тихой, печальной улыбкой, которая говорит: «Не бойся. Я провожу тебя». И они не боятся.       Она помолчала. — Может, потому, что она единственная, кто не врёт. Кто не обещает вечной жизни. Кто говорит правду — и эта правда не убивает. Она утешает. Как закат. Как прощание. Как последний вдох. — О Квизалии, — и в голосе Ксефиры промелькнуло нечто, отдалённо напоминающее одобрение. — О той, кого называют Фемидой Весёлой. Боевой голем. Искусственное существо, созданное из алхимии и стали.       Она наклонила голову. — Её создатель вложил в неё душу, которую не предполагалось вкладывать в оружие. Ошибка. Сбой. Искра, которой не должно было быть. И она стала богиней. Богиней правосудия и праздника.       Она коснулась своего лица — там, где у неё самой не было трещин, но она знала, что такое трещины. Знала лучше, чем кто-либо. — Её лицо пересекает трещина. Не шрам — трещина. Как на старой вазе, которую склеили, но след остался. Навсегда. Она получила её, вынося свой первый приговор. Осуждённый, которого она считала виновным, оказался невиновен. И его дух, освободившись, коснулся её лица. Оставил отметину.       Она покачала головой. — Она не стала её скрывать. Не замаскировала магией. Не закрасила. Носит как напоминание: даже боги ошибаются. Даже боги могут быть неправы. И это знание — не слабость. Это сила. Потому что тот, кто помнит свои ошибки, реже повторяет их.       Она помолчала. — В одной руке она держит весы. В другой — кубок с вином. Она судит не по букве закона, а по духу. И если выносит приговор, то готова сама привести его в исполнение — своими когтистыми руками, в своих чёрных перчатках из эндер-кожи. А после — поднять тост за тех, кто остался жив. Потому что жизнь продолжается. Даже после самого строгого приговора. Даже после самой страшной казни. Жизнь продолжается. И Квизалия пьёт за это.       Ксефира замолчала.       Долго. Так долго, что Читатель успел забыть, о чём она говорила. Или ему показалось, что забыл. Но память — штука коварная. Она хранит то, что ей не нужно. И теряет то, что важно.       Она перевела взгляд на карты — Башню, Колесницу, Повешенного. Они лежали на столе, не двигаясь, не дыша. Просто были. Как были всегда. Как будут всегда. — Боги, — сказала она, и в голосе не было ни насмешки, ни почтения. Только констатация факта. — Они смотрят на тебя сверху. Они видят каждое твоё движение. Каждый твой вздох. Каждую твою слезу. Они могли бы помочь. Но не помогают. Не потому, что не хотят. А потому, что помощь — это вмешательство. А вмешательство — это нарушение баланса. А баланс — это то, ради чего всё существует. Она усмехнулась. — Или не существует. Смотря как посмотреть.       Она откинулась на спинку кресла. — Но я не буду рассказывать тебе об этом, — сказала она наконец. — Потому что это не твоя история.       Ксефира наклонилась вперёд. Чертог вокруг неё — стены, пол, потолок, те самые, что были сотканы из пустоты и забытых воспоминаний, — на миг потерял чёткость, как картинка на старом экране, когда начинает рябить, когда провода оголяются, и изображение плывёт, распадается на полосы и никак не может собраться обратно.       Комета пронеслась через комнату — от одной стены к другой, оставляя за собой шлейф серебристой пыли, которая осела на плечах Ксефиры, заставив мантию замерцать мягким, холодным светом, похожим на свет луны в морозную ночь. Пыль эта была не простой — она состояла из осколков реальности, из тех самых кусочков, которые откалываются от миров, когда те умирают, и разлетаются в разные стороны, чтобы никогда больше не собраться воедино. — Твоя история, Читатель, — сказала она, и голос её звучал как эхо в пустом зале, как шёпот в заброшенном храме, как тихий звон колокольчика, который никто не слышит, потому что все уже ушли, — начинается не там, где боги спорят о судьбах миров, а армии сталкиваются на полях, заливая землю кровью, которая к утру впитается в песок, и никто не вспомнит, где лежало тело, а где — только тень от него.       Она покачала головой. Волосы — нет, Грива Пустоты — колыхнулась, и на мгновение в прядях мелькнуло чьё-то лицо, искажённое гримасой боли, и тут же исчезло, растворившись во тьме, как не бывало. — Не там, где магические бури рвут небо в клочья, а потом небо зашивают теми же нитями, и швы почти не видны — если не знать, куда смотреть. Если не знать, какой была ткань до того, как её порвали. Если не помнить. — Не там, где проклятия звучат на древних языках, а боги отворачиваются, делая вид, что ничего не происходит. Вмешиваться — значит признать, что они ошиблись. А боги не ошибаются. Они просто меняют правила в середине игры. И делают вид, что так и было задумано с самого начала.       Ксефира провела рукой над картами. Золотые и фиолетовые огоньки разбежались в стороны, как испуганные рыбы, как стая птиц, вспугнутая выстрелом, как тени, когда включают свет. Они собрались у края стола и замерли там, дрожа, ожидая, что будет дальше. — Твоя история начинается там, где начинаются все самые важные истории.       Она сделала паузу. Тишина сгустилась, стала почти осязаемой — можно протянуть руку и потрогать её, как стену, как воду, как бархат, как чужую боль, которую не измерить и не выразить словами. — В маленьком доме. Не дворце — доме. С печью, которая топится по утрам, когда за окном ещё темно, а дрова потрескивают, и это потрескивание — единственный звук, который нарушает тишину. С половицами, скрипящими на одном месте уже сто лет. Никто не может их починить — тот, кто их стелил, умер, а его секрет ушёл вместе с ним. Наверное, это была магия. Или просто умение. Или любовь к своему делу, которой теперь не хватает тем, кто пришёл после. — На краю маленькой деревни. Не города — деревни. Где все знают всех, и сплетни распространяются быстрее чумы, но чума приходит реже. Где каждый переулок знаком с детства, а каждый сосед — как родственник, которого не выбирают, но и не выгоняют. Где вечером, когда садится солнце, все выходят на крыльцо и смотрят на звёзды, и никто не говорит ни слова, потому что слова не нужны. — Ранним утром. Таким утром, когда солнце только коснулось горизонта, и небо на востоке окрасилось в цвет, которого нет в палитре художников. Художники просыпаются позже и не видят этого цвета. А те, кто видят, не умеют рисовать. Или не хотят. Или знают, что этот цвет нельзя передать — его можно только почувствовать. Только запомнить. Только потерять.       Ксефира наклонилась ещё ближе — настолько, что Читатель мог бы разглядеть, если бы осмелился поднять глаза, как в глубине её фиолетовых бездн медленно вращаются далёкие галактики. Не те, что видны в телескопы, не те, что нанесены на карты — другие. Те, что находятся за пределами известного. Те, что никогда не будут открыты. Те, что существуют только для неё. — Там живёт один молодой человек, — голос Ксефиры стал мягче. Нет, не мягче — тише. Как вода, которая не кипит, не бурлит, не пенится, а просто течёт по руслу, не спрашивая ни у кого разрешения, не обращая внимания на камни и коряги, просто течёт, потому что это единственное, что она умеет делать. — Он не герой. Не избранный. Не тот, о ком слагают легенды и поют песни у костров, когда костёр уже прогорел, а угли ещё тлеют, и кто-то берёт в руки лютню, и все затихают, потому что знают — сейчас начнётся что-то волшебное. Что-то, что заставит их поверить в чудеса хотя бы на одну ночь.       Она покачала головой. Волосы колыхнулись, и звёзды в них замерцали — то ли испуганно, то ли приветствуя чьё-то приближение. — Он просто… идёт. Идёт туда, куда ведут его глаза. А глаза ведут туда, куда хочет сердце. А сердце хочет понять. Понять, зачем всё это. Зачем войны, которые начинаются из-за обид, забытых уже теми, кто обижался. Зачем фракции, делящие мир на своих и чужих, хотя и те и другие просыпаются по утрам, чистят зубы, пьют чай и боятся темноты. Зачем боги, которые смотрят сверху и молчат, когда их дети убивают друг друга за право называться избранными.       Она замолчала. Тишина стала совсем невыносимой — уши заложило, как при резком перепаде высоты, когда летишь в самолёте и не знаешь, когда же наконец начнёшь снижаться. — Он не знает ответов на эти вопросы, — сказала Ксефира после долгой паузы. — Никто не знает. Даже я. Даже Оа. Особенно Оа.       Она усмехнулась. В усмешке не было ничего весёлого. — Потому что если бы он знал, если бы он действительно знал, зачем всё это, он бы… что? Остановил бы войну? Отменил бы смерть? Сделал бы так, чтобы все жили долго и счастливо?       Она покачала головой. — Тогда это был бы не наш мир. Это был бы какой-то другой. Скучный. Предсказуемый. Такой, где не нужно искать ответы, потому что все ответы уже в конце учебника — приложение, мелкий шрифт, на который никто не смотрит. А в нашем мире… учебник без конца. И ответов нет. Только вопросы. Вопросы, множащиеся, как черви в гнилом яблоке. И жрущие тебя изнутри, пока ты не станешь пустым и лёгким, как высушенная шкурка, которая остаётся после того, как всё живое уже съедено.       Ксефира взяла со стола кристалл — тот, что пульсировал мягким, молочно-белым светом, похожим на свет утренней зари, которая вот-вот разгорится, но никак не может, — и поднесла к губам. Кристалл замерцал ярче, и на его гранях на миг проступил чей-то силуэт. Размытый, нечёткий, едва различимый. Но живой. Дышащий. Ждущий. — Он не знает, — повторила она, глядя на этот силуэт с выражением, которое можно принять за нежность, если бы не знать, что Ксефира забыла значение этого слова три миллиона лет назад, если вообще когда-либо знала. Если бы не знать, что нежность — это роскошь, которую она не может себе позволить. — Не знает, что уже идёт не туда, куда планировал. Дороги имеют привычку сворачивать в самый неожиданный момент, когда ты меньше всего этого ждёшь. Особенно дороги, ведущие к истине.       Она положила кристалл обратно. Свет померк. Силуэт исчез. И осталась только тьма. — Они петляют, как пьяные, и вечно норовят увести в болото, из которого нет выхода. Или в лес без тропинок, где каждый шаг — последний. Или на обрыв, с которого не спуститься, и снизу не видно дна, и ветер воет, и камни осыпаются под ногами, и ты стоишь на краю и не знаешь — прыгать или возвращаться. А возвращаться уже некуда.       Она посмотрела на Читателя. Взгляд её был тяжёлым — не физически, нет. Тяжёлым по-другому. Как будто она смотрела не на него, а сквозь него. В то, что будет. В то, что уже было. В то, что никогда не изменится. — А может, он знает. Может, чувствует. Где-то глубоко внутри, на уровне инстинкта — того самого, что когда-то заставлял первых рыб выползать на сушу. Было больно и глупо, девять из десяти умирали, задыхались на берегу, их тела высыхали на солнце, и только десятый — тот самый — выживал. Его потомки теперь ходят по земле и спорят о смысле жизни, не зная, что смысла нет. Или он есть. Или он был, но его потеряли по дороге. Или его украли. Или его никогда и не было. — Может, он проснулся сегодня утром и понял: что-то изменилось, — сказала Ксефира. — Воздух стал другим. Запахи — другими. Даже скрип половиц звучал иначе. Не так, как вчера. Не так, как всегда. Будто дом, в котором он прожил двадцать пять лет, вдруг стал чужим. Будто кто-то подменил реальность, пока он спал. Будто он проснулся в другом мире — таком же, но не таком. Где всё на своих местах, но чувствуется, что это не твоё. Никогда не было твоим.       Она покачала головой. — А может, он ничего не понял. Просто встал, умылся, сел завтракать, как делал тысячи раз до этого. Как делал всю свою жизнь. И не знал, что этот завтрак — последний в его старой жизни. Что после сегодняшнего дня всё пойдёт по-другому. Что привычный мир треснет, как глиняная миска, упавшая на каменный пол. И из трещины польётся — что? Свет? Тьма? Неизвестность?       Она развела руками. Жест был театральным, почти пафосным — но в нём чувствовалась та особая, божественная театральность, которая не делает вид, а просто есть. Боги могут себе позволить быть пафосными. У них для этого есть время. Три миллиона лет. — Это, Читатель, и есть история. Не про богов. Не про магию. Не про битвы, в которых решаются судьбы народов. А про одно утро. Один дом. Одного человека. Который не знает, что его жизнь вот-вот изменится. И не знает, в какую сторону. И не знает, сможет ли он с этим справиться. И не узнает, пока не попробует.       Она замолчала. Тишина вернулась — но теперь другая. Не давящая, не вязкая, не печальная. Она была… ожидающей. Как зал перед началом спектакля, когда занавес ещё закрыт, но за ним уже шуршат декорации и слышны голоса актёров, репетирующих роли. Как комната перед рождением ребёнка, когда все замерли и ждут первого крика. Как утро перед первым шагом.       Ксефира щёлкнула когтями по столу. Звук был сухой, короткий, как удар костяшками по дереву, как хруст сухой ветки под ногой, как треск первой льдины, которая ломается под весной. — Закрой глаза, — сказала она. — Не зажмуривайся. Не отворачивайся. Просто закрой. Представь себе… нет, не представляй. Не надо представлять. Представление — это ложь. Чувствуй. Это правда.       Она снова щёлкнула. Свет в чертоге померк, оставив только тусклое, золотистое свечение Гримуара, что лежал на краю стола, и два фиолетовых огня — её глаза, горящие во тьме, как два костра, как два маяка, как два обещания. — Чувствуй запах.       Где-то на грани восприятия, там, где реальность встречается с памятью, а память — с надеждой, возник аромат. Свежеиспечённый хлеб — с хрустящей коркой, которая лопается под пальцами, и мягким, пористым мякишем, тающим на языке, оставляющим после себя сладковатое послевкусие. Мята — горьковатая, бодрящая, та, которую добавляют в чай, когда болит голова или когда просто хочется почувствовать себя живым, почувствовать, что ты ещё дышишь, что твоё сердце ещё бьётся. И ещё что-то неуловимое. Озон? Магия? То электричество, что возникает в воздухе перед грозой — или перед тем, как кто-то рядом сотворит заклинание, которое изменит всё. — Чувствуй свет.       Вспышка. Не глазами — кожей. Тёплый, золотистый свет, ложащийся на лицо, на руки, на столешницу, на стены, на пол, на всё вокруг. Солнце только что поднялось над горизонтом, и его лучи падают под таким углом, что все предметы отбрасывают длинные, вытянутые тени. В этих тенях, кажется, можно спрятать целую жизнь. Или потерять. Или найти то, что искал. — Чувствуй звук.       Скрип. Дребезжание. Монотонный, убаюкивающий звук, прерывающийся только тогда, когда кто-то — тяжёлая поступь, уверенная, привычная — проходит по коридору. Половицы прогибаются под весом, издавая жалобный, протяжный стон, как будто жалуются на старость, на боль, на то, что их никто не любит. А потом — голос. Грубый, прокуренный, с хрипотцой, но в нём чувствуется что-то родное, что-то отцовское, что-то, что заставляет сердце биться быстрее, даже если ты не хочешь этого признавать: «Вставай. День на дворе».       Ксефира замолчала. Тишина стала полной — абсолютной, как в могиле, как в космосе, как в пустоте до рождения вселенной. И в этой тишине было слышно всё. Каждое воспоминание. Каждую надежду. Каждую боль. — Это всё, что я могу тебе дать, — сказала она наконец. Голос её был тихим — тише, чем когда-либо за весь этот разговор. Тише, чем шёпот. Тише, чем дыхание. Тише, чем мысль. — Запахи. Свет. Звуки. Остальное узнаешь сам. Если захочешь. Если осмелишься.       Она откинулась на спинку кресла. Мантия с тихим шелестом расправилась, закрывая пол. Галактики в платье замерли — наверное, истекла их секундная вечность, та самая, что длится три миллиона лет и ни секундой больше. — Не ищи в этой истории морали, — предупредила она. — Не ищи ответа на вопрос «чему учит эта сказка?». Эта сказка ничему не учит. Она просто есть. Как гора. Как море. Как тот, кто проснулся сегодня утром и не знает, что его ждёт. И не узнает, пока не встанет из-за стола. Не оденется. Не выйдет за дверь.       Она посмотрела на Читателя — тем взглядом, который одновременно прощается и обещает новую встречу. Никогда не знаешь, что именно он означает. Может, прощание навсегда. Может, до завтра. Может, просто пауза в разговоре, который длится уже три миллиона лет и не собирается заканчиваться. Может, приглашение. А может, предупреждение. — Но если ты всё-таки решишь искать ответы… — она помолчала, и на губах появилась та самая загадочная, мерцающая улыбка, которую невозможно описать, но можно почувствовать — как холодок по спине, как внезапное желание обернуться, как уверенность, что за тобой кто-то стоит, хотя ты знаешь, что никого там нет. — …то, может, ты их найдёшь. Может, нет. Может, ты поймёшь, что искать было нечего. А может, ты поймёшь, что искать нужно было совсем другое.       Она махнула рукой — небрежно, как будто прогоняла надоедливую муху, как будто отпускала птицу на волю, как будто закрывала книгу, которую больше никогда не откроет. — А теперь — иди.       И тьма сомкнулась.       Она сомкнулась не сразу — сначала она стала гуще, тяжелее, плотнее, как вода, как смола, как время. Она обволокла Читателя, обняла его, сжала, заставила забыть, где он находится, кто он такой и зачем вообще сюда пришёл. А потом — отпустила.

      И он полетел вниз.

      В мир запахов, света и звуков. В мир, где всё только начиналось.

Где каждый шаг — это выбор.

Каждый выбор — это дорога.

Каждая дорога — это история.

А каждая история — это вопрос.

      На который, возможно, никогда не будет ответа.

***