Загадай желание

      Одиннадцатый Предвестник Фатуи умер.       Эта фраза прозвучала так буднично, что Люмин поначалу даже не придала ей значения. Слух настиг их с Паймон в Нод-Крае, в душном, пропахшем хвоей и жареным мясом зале таверны «Флагман». За соседним столиком двое рядовых Фатуи, грея руки о кружки с грогом, вполголоса обсуждали последние сводки.       Люмин коротко, сухо хохотнула, пряча улыбку за краем своей чашки. Он и смерть? Это звучало как скверный анекдот, слишком скучный финал для кого-то вроде Чайльда.       «Говорят, их отряд наткнулся во время патрулирования на разлом»       Он выживал там, где ломались скалы. Смерть могла оставить на нем новые уродливые шрамы, измотать, но забрать с собой? Какая нелепица.       Но потом она услышала это в Натлане.       Жара стояла невыносимая, воздух дрожал от марева и пепла. Но когда покрытые потом воины у ночного костра обронили, что Одиннадцатый сгинул в Бездне два месяца назад, Люмин вдруг ощутила, как по позвоночнику скользнул липкий сквозняк. Она замерла с поднятой ложкой, уставившись в пляшущее пламя. Два с половиной месяца с их последней, мимолетной встречи. Время вдруг приобрело вес.       «Его отряд нашли, а его — нет»       В Ли Юэ новость настигла её на рынке. Она отсчитывала мору за шелковицу, когда знакомое имя, произнесенное в шепоте торговцев, заставило её пальцы замереть в воздухе. «Его, вроде, свои же предали? Так ему и надо». Монеты со звоном легли на прилавок. Люмин забрала цветы, не проверив сдачу, и молча растворилась в толпе, стараясь не вслушиваться в чужие разговоры.       В Инадзуме слух пришел вместе с раскатами грома.Три месяца. Четыре.       Последний раз она услышала об этом в Мондштадте. Михаил и Людмила, как всегда, стояли у штаба, обсуждая новости из Снежной. Люмин сделала несколько решительных шагов в их сторону. Паймон, обычно такая болтливая, на этот раз непривычно молчала, едва поспевая за ней:       — Это правда? — ровно спросила Люмин, остановившись перед Фатуи. Те переглянулись. — Это правда? Про Одиннадцатого Предвестника.       — Это секретная информация, — нашелся Михаил, нервно поправляя воротник.       — Вы обсуждаете это на всю улицу, — тихо заметила Паймон. — И все ваши новости всегда устаревшие.       — Нам сказали, что он пропал в Бездне почти полгода назад, — вздохнула Людмила, избегая прямого взгляда Путешественницы. — Да что ты так смотришь, в каждой таверне это уже обсудили.       — И все? — Люмин чуть склонила голову. — Больше никакой информации? Он ведь может быть жив.       — Полгода в Бездне? — покачала головой Людмила. – Никто там так долго не протянет. Даже Предвестник.       Никто.       Люмин коротко кивнула в знак благодарности и перемахнула через ограждение, направляясь в Гильдию. Никто. Даже Предвестник. Даже…       Плакать не хотелось. Кричать — тем более. Истерики годились для бульварных романов, над которыми он всегда смеялся. Вместо этого внутри что-то надломилось и осело, оставив после себя глухую пустоту. Ей вдруг захотелось лечь прямо здесь, на нагретую солнцем мостовую, опустить веки и просто выключить звук. Мир вокруг продолжал вращаться. Люди смеялись, скрипели колеса телег, шелестел ветер. Странно.       — Люмин… — осторожно позвала Паймон. В ее голосе прозвучало слишком много понимания.       Не надо.       — Пойдем, Паймон, — Путешественница обнажила меч. Лезвие привычно легло в руку, металл холодил ладонь, возвращая к реальности. Она внимательно посмотрела на отражение неба на стали. — У нас сегодня много работы.       Люмин стояла у парапета, спокойно наблюдая, как в ночное небо медленно вплывают сотни бумажных фонарей. Город мягко гудел, пропитанный теплым запахом благовоний, уличной еды и жженого пороха. В этот раз Гавань украсили с особенной, трепетной пышностью — Ли Юэ праздновал не только новый год, но и триумфальное возвращение Адепта Белой Лошади. Цзы Бай вернулась из небытия, и радостные разговоры о чуде гремели на каждом углу.       Люмин слушала эти разговоры с легкой, отстраненной полуулыбкой. Люди славили благосклонность Небес, но она-то знала, из чего на самом деле соткано это чудо. Из стертых в кровь ног, разгаданных древних печатей и отчаянного упрямства. Она сама прошла этот путь, сама вытянула Адепта из темноты обратно к свету.       «Жаль, что это нельзя поставить на поток».       Под ребрами снова заныло — глухо, привычно и тягуче. Ирония судьбы была слишком горькой, чтобы злиться. Люмин смотрела на холодный диск луны, пытаясь отогнать непрошеные мысли, но они возвращались снова и снова.  Если бы время можно было повернуть вспять, смогла бы она сказать ему что-то другое? Вместо привычных едких шуток, вместо вечного вызова в глазах? Смогла бы она просто...       Что теперь об этом думать? Сожаления – это гость, который всегда приходит слишком поздно. И им не место на этом празднике.       Паймон крутилась рядом, яростно сражаясь с мудреной подарочной упаковкой засахаренных орешков и тихо бубня себе под нос ругательства.       — Дай сюда, — Люмин протянула руку и одним точным движением подцепила непокорный узел. Упаковка раскрылась. Паймон благодарно выдохнула.       — Что бы я без тебя делала?       — До сих пор бы дрейфовала в море, как консерва? — Люмин слабо улыбнулась, выдавая дежурную шутку.       — Очень смешно! — фыркнула Паймон, набивая щеки, но тут же отвлеклась на удары барабанов на сцене.       Они еще постояли у парапета, слушая уличных музыкантов. Ноющая боль внутри немного притупилась, уступив место знакомой, почти комфортной апатии.       — Пойдем за сувенирами? — предложила Паймон, осторожно дернув её за рукав. — Мы обещали в этом году привезти Ёимии что-нибудь эдакое. Как думаешь, местные фейерверки её удивят?       Они влились в торговые ряды. Толпа была плотной и дышащей. Каждый человек здесь во что-то верил. Каждый хотел запустить свой фонарь, ведь Адепт Белая Лошадь, по слухам, сегодня слышала всех. Абсолютно всех.       Люмин купила фонарь. Зажгла фитиль, чувствуя пальцами, как нагревается тонкая бумага, как фонарь начинает мягко тянуть вверх, просясь в небо. И в этот момент тоска, которую она так старательно, так методично хоронила под слоями рутины, вдруг прорвала плотину. Всего на секунду Люмин позволила себе непозволительную слабость.       «Вот бы увидеть его. Еще хоть раз».       Она разжала пальцы. Фонарь взметнулся вверх, вливаясь в золотую реку, текущую к морю. Люмин проводила его взглядом до тех пор, пока он не затерялся среди сотен других. В опустевших руках остался лишь холод. Она лениво обернулась к прилавку, где Паймон уже громко выбирала бенгальские огни.       И замерла.       Там, в паре шагов от неё, у соседней лавки стоял призрак. Ей хватило одного взгляда на спину, чтобы легкие стянуло спазмом. Совершенно нелепый, невозможный призрак. Дурацкие вихры рыжих волос, которые не спутать ни с чем в Тейвате. Знакомый наклон головы, задорный смех...       Люмин перестала дышать. Никогда еще её желания не исполнялись с такой пугающей скоростью.       «Спасибо, Цзы Бай, но я не просила тронуться рассудком.»       Она сделала шаг. Сейчас он исчезнет. Еще один шаг — и он растворится в золотом свете праздничных огней. Еще один — и он снова окажется лишь сном, который растает к утру. Но призрак не таял. Более того, он подался вперед, оперся локтем о деревянный прилавок и возмутительно живым, хрипловатым голосом бойко торговался с пожилой продавщицей за коробку петард. Продавщица хмурилась, но отвечала — значит, она тоже его видела. И Паймон видела? Мир вокруг продолжал шуметь, смеяться и праздновать, не замечая, что в Гавани только что случилось невозможное.       — Ты же умер, — проговорила Люмин, поравнявшись со своим ночным видением.       Видение оторвалось от прилавка и удивленно моргнуло. Паймон рядом застыла в воздухе, выронив из рук какую-то цветастую листовку.       — А?       —  Почему ты не умер? — задала вопрос Люмин сорвавшимся голосом. Дурацкий, дурацкий призрак.       — Ну извини? – Тарталья развел руками, все его лицо выражало искреннее недоумение, — Не знаю, а чего во вторник-то умирать? Дел невпроворот, да и погода, сама видишь, не располагает.       Еще шаг. Замах. Люмин изо всей силы ударила кулаком ему в грудь. Под костяшками она ощутила не холод тумана, а твердую, бесстыжую материальность мундира. Тарталья издал сдавленный хрип, едва вздрогнув. А Люмин вдруг поняла, что больше не может стоять прямо. Невидимые нити, державшие её спину прямой все эти полгода, разом лопнули. Она просто обрушилась вперед, в это тепло, утыкаясь лбом в жесткую ткань.       И заплакала.       Это не были красивые, тихие слезы из романов. Напряжение месяцев, выжженные бессонницей ночи, каждый ядовитый слух в тавернах — всё это прорвалось наружу хриплыми, судорожными всхлипами, от которых у нее сводило ребра. Она думала, что он умер! А он стоял здесь, выбирал петарды и… улыбался!       Она вцепилась побелевшими пальцами в его лацканы. В нос ударил до боли знакомый запах: озон, морская соль, горькая хвоя и тот самый терпкий парфюм, который, кажется, намертво въедался в кожу. Большие руки замерли на секунду в замешательстве, а затем тяжело и осторожно легли ей на спину, прижимая к себе. В макушку уткнулась чужая щека.       — И часто она так? — поинтересовался Тарталья где-то над её головой.       — Не знаю, — Паймон сделала облет вокруг них. — Ты пока первый, кто додумался воскреснуть. Тут еще, конечно, была Цзы Бай… но ее мы до смерти не знали, так что она не считается.       Люмин только сильнее вцепилась пальцами в его мундир, сминая ткань. Молчание, прерываемое лишь её всхлипами и взрывами фейерверков в небе, становилось немного неловким. Несколько человек подозрительно покосились на них, сочувственно глядя на содрогающуюся в рыданиях спину.       —  Это не я ее довел до слез, — поспешил объяснить Предвестник под испытующими взглядами.       —  Он, точно вам говорю, — не постеснялась обличить его Паймон.       Повисла неловкая пауза. Чайльд вздохнул и, не разжимая объятий, мягко, но настойчиво повел Люмин в сторону от толпы, в спасительную тень парапетов у воды.       — А почему я вообще умер-то? — спросил он, когда они скрылись от любопытных глаз.       —  В Бездне пропал, — Паймон успела где-то раздобыть сырные шарики и закинула в рот сразу два, заедая стресс. – Сказали, все – с концами. Еще говорили, что сыграл в ящик. Дуба дал. Примерил деревянный макинтош. Надел белые тапочки. Что жил, то – зря. Финита ля-комедия…       — Я понял, понял, — поспешил прервать этот метафорический поток Чайльд. — Вы по мне хоть поминки справили?       — Что такое поминки?       — Ну, — Тарталья погладил Люмин по голове. Ее рыдания затихли, но плечи еще содрогались. — Там пьют, едят и вспоминают, каким хорошим человеком был… ну, в данном случае я.       — Но ты не очень-то хороший человек, — с сомнением проговорила Паймон, облизывая пальцы от сырной пудры.       — Паймон, — Тарталья осуждающе цокнул. — Как можно так о покойниках?       Люмин почти не слушала. Мир сузился до ритма сердца, которое билось ровно и мощно. Она не знала, было ли это чудо Цзы Бай, или она просто окончательно чокнулась, но сейчас ей было всё равно. Ей хотелось врасти в него, раствориться в этом запахе хвои и соли и просто дышать.       — Я прошу прощения, я тут краем уха услышала, что вы скончались? — звонкий голос Ху Тао прорезался сквозь гул толпы, как колокольчик, уничтожая их уединенность. Все разом вздрогнули.       Иллюзия рухнула. Люмин резко, словно обжегшись, отстранилась. Осознание того, что она только что устроила форменную истерику посреди оживленной улицы, окатило её ледяной водой. Она торопливо вытерла щеки тыльной стороной ладони. Ночной воздух мгновенно лизнул влажную кожу холодом.       — Я не умер, — поправил Чайльд, возвращая в голос привычную усмешку.       — А вот Путешественница говорит, что умерли, — Ху Тао ткнула в нее ручкой и сделала пометку в блокноте. — А я склонна ей верить. Что же, в таком случае — поздравляю! Ну, или соболезную! В зависимости от того, какие у вас были планы на эту неделю.       — Спасибо?       — В общем, почему вы не заказали похороны в ритуальном бюро «Ваншэн»? У нас очень гибкие тарифы и эксклюзивные скидки в честь Праздника Морских Фонарей! Два гроба по цене одного, а если оформите договор до конца недели — бальзамирование премиум-маслами в подарок!       — Ему до конца недели точно не нужно! — возмутилась Паймон. Для убедительности она подлетела к Тарталье и ткнула его маленьким кулачком в предплечье, подтверждая всем присутствующим, что он вполне материален и пышет возмутительным, совершенно неуместным для бизнеса Ху Тао здоровьем.       — Если он не умер сейчас — умрёт потом, — она ничуть не смутилась. — Я просто предлагаю позаботиться о будущем заранее. Это называется стратегическое планирование! Так почему не у нас?       — Боюсь, если меня похоронят в Ли Юэ, мне Кэ Цин в гроб плюнет, — хмыкнул Тарталья. Люмин начала подозревать, что он получает какое-то извращенное удовольствие от этого сюрреалистического диалога.       — Мы можем сделать приватную церемонию только для самых близких, — не унималась Ху Тао, делая пометку в блокноте. — Или, может, вы хотите церемонию не в Ли Юэ? Как насчет Моря Одуванчиков в Мондштадте? Обещаю, это будет невероятно эстетично: рыжие волосы на фоне зеленой травы и белых пушинок. Идеальная композиция!       — Уверен, так и будет. Люмин, сделаешь мне… дружеское одолжение? Попросишь у своего любимого Варки мне выбрать холм поживописнее? Только давай не сегодня, я пока не собираюсь умирать.       «Дружеское одолжение?»       Люмин метнула в Тарталью взгляд, который застыл в середине между яростью, сарказмом и смутной пустотой, образовавшейся там, где еще секунду назад плескалась тоска.        — Но когда-то же да? — с горячей надеждой протянула Ху Тао, заглядывая Предвестнику в глаза. — Слушайте, Фатуи за погребение сотрудника вашего ранга обычно готовы отвалить колоссальную сумму. Отказываясь от моих услуг, вы буквально лишаете меня квартальной премии. Имейте совесть!       — Ху Тао.       Голос Чжун Ли прозвучал из-за спины директора, как усталый вздох самой вечности. Следом из праздничной толпы материализовался и сам консультант «Ваншэн», выражая всей своей монументальной фигурой привычное, глубоко философское смирение с происходящим.       — Оставь их. Пожалуйста, — мягко, но веско добавил он.       — Ладно, — она спрятала блокнот, но напоследок сунула Тарталье визитку в карман, заговорщически подмигнув. — Если передумаете — приходите. Ну, или пусть вас принесут. Тогда поминальная служба будет бесплатна!       Люмин прикрыла глаза. У неё начинала раскалываться голова от слишком высокой концентрации ритуального бюро на квадратный метр. Переход от трагичной потери к обсуждению гробов оказался слишком резким. Она приложила холодную ладонь к пульсирующему виску и тяжело, надсадно выдохнула.       А Тарталья… расхохотался.       — А давайте!       — Что давайте? — уточнила Паймон.       — Давайте устроим поминки! Прямо сейчас. Раз уж полсвета считает меня трупом, а некоторые, — он выразительно посмотрел на Путешественницу, — так расстроены моим воскрешением, было бы невежливо вас разочаровывать. Отметим мой уход по-человечески: с едой, вином и пафосными речами о том, каким я был очаровательным козлом. Госпожа Ху Тао, сколько вам нужно времени?       У Ху Тао загорелись глаза.       — Конечно. Дайте мне полчаса.       В главном зале ритуального бюро «Ваншэн» стоял такой шум, какого эти стены не слышали со времен основания Гавани. Традиционные белые лилии, обычно символизирующие скорбь, теперь сиротливо ютились в углах, заставленные ящиками с вином и подносами с обжигающе острой едой от Сян Лин. Запах дорогого ладана безнадежно проиграл аромату заоблачного перчика и хмеля.       Тарталья пребывал в этом хаосе как рыба в воде. Он был, безусловно, самым энергичным, румяным и громким покойником в истории Тейвата.       — Еще по одной! — его голос легко перекрывал гул толпы. Он стоял в центре зала, небрежно приобнимая за плечи одного из ошарашенных гробовщиков, который всё еще по привычке пытался придать лицу трагическое выражение. — Пейте, друзья! Говорят, на том свете приличное вино подают только по праздникам, так что давайте не будем рисковать!       Люмин наблюдала за этим из тени в углу стола. Ей казалось, что она попала в какой-то сюрреалистичный театр, и не понимала, какие чувства она испытывает по этому поводу.       В центре зала, словно насмешка, стояла траурная корзина, доверху набитая белоснежными хризантемами и… счетами. Вложенная записка на золотой бумаге сияла фирменным гостеприимством Ли Юэ: «Уважаемый Одиннадцатый Предвестник. Мы искренне огорчены вашим... возвращением. В связи с тем, что вы снова числитесь среди живых, Департамент по делам иностранцев возобновляет ваше дело об ущербе, нанесенном городской набережной во время призыва Осиала. Сумма штрафа прилагается. Желаем долгой жизни (чтобы успели всё выплатить). С уважением и скорбью, Нин Гуан».       — О, — Тарталья выудил из цветов счет длиной в метр. — Как мило. Она даже не поленилась посчитать проценты за то время, что я был в Бездне. Какая восхитительная деловая хватка. Панталоне удавится собственными очками, когда я отправлю ему это на оплату. Пожалуй, вложу счет в красивую траурную рамку       — Традиция празднования собственного возвращения из небытия... — Чжун Ли задумчиво пригубил чай, игнорируя хаос вокруг. — Весьма нетривиальный подход, господин Чайльд. Хотя, должен заметить, Ху Тао несколько переборщила с оформлением. Благовония «Вечный покой», которые она зажгла в углу, обычно используются для тех, кто планирует задержаться в земле подольше.       — Ой, да ладно вам, господин консультант! — Тарталья небрежно бросил счет обратно в корзину и хлопнул его по плечу. — Пахнет отлично!       Люмин молча потянулась через стол и вытащила брошенный счет. Количество нулей в бумаге поражало воображение.       — Запах — это вопрос вкуса, — невозмутимо продолжил Чжун Ли. — Однако с точки зрения контрактов, ваше положение сейчас... шаткое. Видите ли, ваша страховка жизни, скорее всего, уже выплачена вашим родственникам в Снежной. С юридической точки зрения, ваше нынешнее существование может быть расценено как попытка финансового мошенничества.       Тарталья поперхнулся вином.       — Господин Чжун Ли, не хотите ли того невероятно дорогого чая, который вы так любите? — мгновенно сориентировался он, очаровательно улыбаясь. — Я угощаю. Пока мои счета не заморозили.       — Не откажусь. — благосклонно кивнул Чжун Ли, принимая пиалу. — Однако настоятельно рекомендую вам пока избегать встреч с аудиторами Департамента Финансов. Они очень не любят переделывать квартальные отчеты.       Люмин подняла бокал к губам. Она видела, как свет свечей играет в его рыжих волосах, как двигается его кадык, когда он делает глоток. Она думала, что он погиб. Затерялся в пустошах Бездны. А теперь он стоял здесь и одним взмахом руки превращал её траур в балаган. Он не выглядел сломленным. На нем не было новых шрамов. Он не привез с собой ту темноту, которую она так боялась увидеть. Ей хотелось разозлиться хорошенько, чтобы рявкнуть на него и прекратить этот фарс, но все, что она могла – смотреть и впитывать каждое движение.       Хозяйка ритуального бюро подкралась сзади к Чайльду.       — Слушайте, господин Предвестник! — Ху Тао заговорщицки подмигнула, повиснув у него на плече, отчего тот едва не пролил вино на ковер. — Раз уж вы восстали из мертвых, это же лучшая реклама для «Ваншэн»! Я напишу на вывеске: «Наши похороны настолько хороши, что клиенты возвращаются за добавкой!».       — Но я не умирал! — в сотый раз хохотнул Чайльд.       — Это детали, маленькие бюрократические нюансы! — она отмахнулась. — Кстати, Люмин, если он решит «уйти» снова в ближайшие три дня, у нас акция «Второй раз — в полцены». И бесплатная лопата в подарок. Бери, пока горяченький! В смысле, живой.       — Люмин, ты слышала? — он одарил ее своей самой очаровательной улыбкой, от которой у девушки начинал дергаться глаз. – Бери меня, говорят, а ты все куксишься. Неужели ты правда предпочитаешь молчаливые памятники этому... — он обвел рукой зал, — великолепному и очень шумному мне?       Люмин так сильно стиснула ножку своего бокала, что тонкое стекло жалобно скрипнуло. Она бросила на него мрачный, предупреждающий взгляд, обещая все кары Селестии, если он не заткнется. Тарталья лишь подмигнул ей в ответ.        Внезапно встала Кэ Цин.       — Я не очень умею говорить речи, — начала она, и голос её прозвучал как сухой шелест архивных папок. — Но для такого случая я подготовилась. Я даже перечитала отчет о твоем... исчезновении. Дважды.       Все замерли.       — Тарталья... — она сделал паузу и посмотрела прямо на виновника торжества. — Точнее, тот, кого мы имели удовольствие потерять полгода назад. Ты был человеком сложным. Противоречивым. Если называть вещи своими именами — ты был самой настоящей катастрофой для городского бюджета и международной дипломатии. Мы наконец-то вздохнули спокойно.       — Да я был само очарование, — поднял бокал Тарталья, сияя.       — Ты был головной болью в триста шестьдесят страниц убористого текста, — отрезала Кэ Цин, бросив на него яростный взгляд. — Но сегодня мы собрались здесь, чтобы вспомнить, каким ты был... хорошим? Ну… в теории.       Кэ Цин нахмурилась, будто что-то обдумывая. Наконец, она подняла бокал и перестала бороться с собой:       — В общем, как жаль, что такой хороший, многообещающий, тихий труп сегодня выглядит таким живым.       Повисло неловкое молчание. Чжун Ли деликатно хмыхнул, Сян Лин застыла с половником в руках. И тут Тарталья заливисто, на весь зал, расхохотался.       — Обожаю это место, — признался он. — Даже на собственных поминках я умудрился всех разочаровать просто тем, что дышу! За ваше здоровье, госпожа Нефритовое Равновесие! Обещаю завтра же зайти и испортить вам еще пару бланков!       Все разом нервно выдохнули и поспешили поднять бокалы, пока ситуация не переросла в дипломатический скандал. Звон стекла раздался в зале, ставя яркую точку в официальной части этого безумия.       Паймон, до этого увлеченно дегустировавшая «Черного окуня», вдруг зависла над столом рядом с Люмин. Она посмотрела на совершенно невозмутимого, сияющего Тарталью, потом перевела взгляд на подругу.        — Если хочешь, Паймон может вылить ему этот суп прямо на голову, — тихо предложила она. — Скажем, что видели такой ритуал в Натлане.       Люмин промолчала. Она смотрела на то, как Тарталья лихо опрокидывает очередной бокал. Он выглядел так, будто никогда не покидал этот мир.       Этот контраст — между его легким, искристым весельем и её тяжелым, свинцовым облегчением — душил её сильнее, чем запах благовоний.       Стены бюро медленно начинали давить. Весь этот фарс, смех и запах благовоний мешались в какой-то липкий ком, застревавший в горле. Она не стала ничего объяснять. Только тихо шепнула Паймон, чтобы та не ждала её и шла в гостиницу, когда наестся. А после поставила пустой бокал на стол и, не глядя ни на кого, направилась к тяжелым резным дверям.       Тарталья, который в этот момент увлеченно доказывал Кэ Цин, что его «посмертный» статус дает ему дипломатический иммунитет от штрафов, мгновенно замолчал. Его взгляд, до этого блуждающий по залу, замер на удаляющейся фигуре Путешественницы.       — О, господа, прошу меня простить! — он лучезарно улыбнулся, поднимая ладонь в примирительном жесте. — Кажется, наш главный почетный гость покидает мероприятие в крайне скверном расположении духа. Не скучайте по мне слишком сильно. Обещаю умереть когда-нибудь в другой раз!       На улице было прохладно. Девушка уже успела отойти на добрый десяток шагов, когда услышала за спиной знакомый голос.       — Ну и манеры у тебя, Люмин! В Фонтейне ты осталась на десерт, а с моей вечеринки сбегаешь до горячего? Сян Лин клялась, что приготовила что-то «взрывное».       Она не остановилась, лишь слегка замедлила шаг.       — Твоё присутствие там — само по себе достаточно «взрывное» событие, — бросила она через плечо. — Не знала, что ты так любишь быть центром внимания на траурных церемониях.       — О, ты же знаешь, люблю сиять в приятной компании, жаль поклонниц сегодня маловато, — он поравнялся с ней, заложив руки за голову и подстраиваясь под её шаг. Его плечо намеренно задело её, высекая искру раздражения. — Тем более, когда люди так искренне радуются моему... возвращению.       Люмин резко затормозила, так что Тарталья по инерции пролетел вперед на полшага.       — Ты думаешь, что это смешно?       — Разве нет?       — Уморительно, — выдохнула Люмин, — столько шума, что Одиннадцатый Предвестник — авангард армии Царицы, и тут он подыхает в первом же попавшемся разломе Бездны. Не знаю, плакала Скирк или смеялась – такой удар по ее репутации.       Она двинулась дальше, ускорив шаг.       Внутри она кипела. Злость, облегчение, дикая, выматывающая радость и желание задушить его прямо здесь — всё смешалось в один невозможный узел. Она молила Адепта о чуде, и оно случилось, но надо было, видимо, уточнить, что к этому чуду неплохо было бы прикрутить совесть.       — Эй, Люмин.       «Катись ты к черту.»       Тарталья вдруг резко сократил дистанцию. Его пальцы стальной хваткой сомкнулись на её запястье, рывком разворачивая и притягивая к себе. Мир перед глазами смазался. Его лицо оказалось в сантиметре от её, дыхание — горячее, с легким привкусом того самого дорогого вина, — коснулось её губ. Он обхватил её лицо ладонями, намереваясь поцеловать посреди ночной улицы.       Люмин замерла на долю секунды. В груди предательски встрепенулось, но разум среагировал быстрее. Она резко уперлась ладонями в его грудь и, приложив немалое усилие, оттолкнула его.       — Даже не думай, — выдохнула она, тяжело дыша.       Тарталья нахмурился. А после – привычно улыбнулся.       — Ого, какая холодность! Я думал, мы уже прошли этот этап, когда ты делаешь вид, что тебе не нравятся мои поцелуи? Или пока я отсутствовал появился кто-то… менее раздражающий?       Она смерила его долгим взглядом, вкладывая в него все свое презрение, на которое была сейчас способна:        — О, разумеется. Целая очередь. И знаешь какое у них всех было неоспоримое преимущество перед тобой?       — И какое же?       — Пульс.       Люмин демонстративно медленно провела тыльной стороной ладони по губам, хотя он даже не успел до них дотронуться. В его глазах что-то дрогнуло, или Люмин показалось в темноте.       — Я не целуюсь с покойниками, — твердо закончила она.       — Покойник, значит?       Он сделал шаг к ней, и Люмин инстинктивно отступила, снова вжимаясь в стену. Безобразие, какие в Ли Юэ узкие улицы.       — Знаешь, в чем главная проблема покойников, Люмин? — он уперся ладонями в стену по обе стороны от её головы. — Им абсолютно нечего терять. Не нужно соблюдать приличия. А еще они чертовски… — он наклонился к ней, скользнув кончиком носа по скуле. — Чертовски нетерпеливы.       Люмин перестала дышать. Пространство между ними сжалось до одного сантиметра, воздух стал густым и горячим от смешавшегося дыхания.       — Бросай свою Паймон доедать закуски. Мы идем ко мне. И там ты сама решишь, достаточно ли я горяч для твоих новых стандартов.       Люмин хотелось его оттолкнуть. Хотелось крикнуть: «Никуда я с тобой не пойду, проклятое ты привидение!». Хотелось ударить его по этой самоуверенной рыжей физиономии и убежать в темноту.       И она ударила. Не задумываясь, на одних рефлексах, впечатала кулак ему в плечо.       — Ай! — Тарталья театрально поморщился. — За что?       За всё. За то, что умер. За то, что не умер. За то, что стоит здесь и улыбается, как будто ничего не было.       Она замахнулась снова, но вместо удара её пальцы судорожно скомкали ткань его мундира. Люмин подалась вперед и впилась в его губы отчаянным, нетерпеливым поцелуем.       Он ответил сразу же, протолкнул язык между её губ, забирая всё её пространство, весь её воздух. Его руки соскользнули со стены и тяжело опустились на её талию, притягивая к себе так резко, что она ощутила каждый твердый изгиб его тела.       Он был горячим. Невероятно, возмутительно горячим для того, кто должен был быть прахом. Дрожь била её, словно в лихорадке. Полгода. Полгода она засыпала с мыслью, что больше никогда. Худшие полгода в жизни.       — Ну как? — Тарталья с трудом оторвался от её губ, но не отпустил. Он прижался влажным, обжигающим поцелуем к изгибу её шеи. — Живой? Или призраки теперь тоже умеют так... — он намеренно теснее прижался к ней бедрами, заставляя её ощутить его ответную реакцию, — согревать?       — Да где у тебя звук выключается? — прошипела Люмин, и снова его поцеловала.       Ладонь Тартальи скользнула ей под платье, грубовато, собственнически сминая ткань и сжимаясь на бедре, впечатывая её в себя. У Люмин перехватило дыхание. Ей нужно было больше. Ей нужно было чувствовать каждую реакцию этого горячего тела, чтобы окончательно поверить. Она скользнула ладонью вниз, по жесткой ткани его брюк, и уверенно сжала, ловя губами его рваный, сдавленный стон. Тарталья переместил ладонь и скользнул между ее ног. Прикосновение пальцев прошило ее приятным томлением.       Где-то в отдалении они услышали голоса. Тарталья с неохотой отстранился. — Пойдем. Я не против зрителей, но, боюсь, это не добавит очков в карму герою Тейвата.       Он отпустил её, но лишь для того, чтобы уверенно перехватить её ладонь, переплетая их пальцы. Люмин послушно шагнула следом и пропустила один вздох от этого чужого для них жеста. Руку до самой двери в квартиру он так и не разжал.       Дверь за ними захлопнулась, отсекая звуки ночного Ли Юэ. В комнате было темно, пахло деревом и чем-то неуловимо знакомым — тем самым парфюмом Тартальи, который Люмин уже успела похоронить в своей памяти.       Она не дала ему даже зажечь лампу. Едва он повернулся, Люмин снова впилась в его губы, но теперь в этом поцелуе было больше отчаяния, чем ярости. Её руки, обычно точные и расчетливые в бою, сейчас дрожали. Она начала лихорадочно ощупывать его лицо — скулы, нос, те самые дурацкие веснушки, — будто слепая, пытающаяся запомнить образ.       — Люмин... — выдохнул он в её губы, но она прервала его новым поцелуем, спускаясь к шее.       Её ладони скользнули под его мундир, отбрасывая мешающую ткань. Она хотела чувствовать кожу. Ей нужно было тепло. Когда её пальцы коснулись его обнаженного торса, она замерла на секунду, ощущая каждый шрам, каждую мышцу, которая перекатывалась под её ладонью.       Она начала целовать его грудь, прямо над сердцем, ловя губами его участившийся ритм. Её зубы слегка прикусили кожу. Тарталья сдавленно застонал, его пальцы запутались в её светлых волосах, и Люмин не захотела останавливаться.       Она опустилась на колени перед ним — впервые за всё время их странных, изломанных отношений. Звон ремня. Шорох ткани.       — Люмин, подожди, — Тарталья подцепил пальцами ее подбородок, заставляя поднять взгляд. Она знала, что он хочет сказать.       — Я хочу.       Люмин обхватила его член ладонью и скользнула языком от самого основания до головки. Тарталья издал неопределенный звук, то ли стон, то ли хриплый вздох, и положил ладонь ей на затылок, соскользнув пальцами к шее. Люмин согрела дыханием бархатистую кожу, поднимая взгляд на Чайльда и ловя потяжелевший взгляд в темноте, и позволила ему проскользнуть глубже, чувствуя, как он подрагивает от возбуждения. Очень горячо. Это ощущение отдалось жаром между ее бедер, и она опустила одну свободную ладонь, проникая ей под ткань белья. Тарталья помог задать ей нужный темп, направляя ее движения, и комнату заполнили тихие, на грани слышимости, но полные вожделения стоны. Люмин втягивала щеки, помогала себе рукой, крепко его охватывая, ласкала языком головку и, судя по тому, как реагировал Тарталья, делала все правильно. Она двигала ладонью все быстрее, позволяла бедрам толкнуться навстречу и погрузиться глубже, когда удовольствие, видимо, становилось особенно острым. Движения стали более резкими, а дыхание тяжелым, его возбуждение пульсировало у нее во рту, предрекая скорую развязку, и она ускорила движения на нем и себе, пытаясь последовать за ним. Тарталья попытался отстраниться, но она схватила его за бедро, не давая этого сделать. Не сейчас. Чайльд излился в нее с хриплым стоном, небольно сжимая ее волосы на затылке, и она проглотила все, опускаясь на пятки.       Тарталья не двигался. Только тяжело дышал, глядя на неё сверху вниз. А потом медленно опустился перед ней на колени, взял её лицо в ладони. Люмин хотела отстраниться, потому что он только что… но он не разделял ее комплексов и поцеловал — долго, глубоко, не спрашивая разрешения.       В секунду Люмин оказалась у него на плече, на краю сознания успевая возмутиться, что она – не мешок картошки, а в следующую, не успев высказать претензии вслух, лопатками ощутила мягкость постели. Тарталья покрывал ее лицо поцелуями — лоб, щёки, подбородок, — тяжело дышал, но не останавливался ни на мгновение. Люмин выдохнула, прикрывая глаза, и тут же её платье взметнулось вверх и осталось сброшенным в угол комнаты. Ладонь легла на грудь, сжимая и оглаживая большим пальцем сосок, пока ко второй прикоснулся влажный медленный язык. Он мог позволить себе не спешить, потому что сбросил первое напряжение, но Люмин заерзала под ним, чувствуя, как отступившее возбуждение тяжестью опускается внизу ее живота. Сейчас ей, как никогда, хотелось быстрой и яростной разрядки.       — Не хочешь немного ускориться? — протянула Люмин, лишаясь последних остатков терпения. Когда он мазнул влажным прикосновением по тазовой косточке, вызывая сонм взметнувшихся мурашек.       — Просто пытаюсь соответствовать моменту. Поминки — дело серьёзное, тут нельзя спешить, — он оставил еще один поцелуй так близко к месту наибольшего напряжения, что Люмин захотелось его ударить.       — Ты специально это делаешь, чтобы мне расхотелось? — Люмин не оценила похоронную шутку и сжала пальцы на рыжих прядях, оттягивая их намеренно больно, когда он избавил её от белья и одним уверенным движением раздвинул её бёдра, устраиваясь между них.       — Ты не выглядишь как человек, которому не хочется, — Путешественница хотела съязвить в ответ, но Тарталья прикоснулся к ее влажным складкам языком и ее ответ утонул в собственном стоне. Он точно знал, как ей нравилось, и не тратил время на изучающие прикосновения. Гибкий язык раздвигал ее складки, находил требующий внимания клитор, погружался в нее короткими толчками и все, чего ей хотелось, чтобы это никогда не заканчивалось: то ли потому, что это невыносимо хорошо, то ли потому, что его рот занят, и он не может говорить всякие глупости.       Хотя она не могла не признать, что ей нравится, когда он несет всю эту чушь. Ей нравится, когда он смеется. Нравится, когда он ее дразнит. Нравится, когда он ее ласкает. И нравится гораздо сильнее, чем она когда-либо была готова признать.       Люмин металась под ним на постели, возбуждение тяжело и густо горело там, где он оглаживал её языком, доводя до исступления. Она вцепилась ему в волосы и с протяжным стоном выпустила всё напряжение, ощущая, как сердце стучит в висках и на кончиках пальцев.       Она не успела выдохнуть — сквозь марево оргазма ощутила горячее прикосновение внизу и короткий толчок твёрдой плоти между её тесных стенок. Он вошёл — резко, глубоко, без этой своей медлительности. Люмин выгнулась, сдавленно всхлипнула от первого дискомфорта – все еще особенно чувствительные после оргазма места неприятно саднили от резкого вторжения – и вцепилась ему в спину. Так и нужно. Что-то голодное внутри нее требовало его всего, со всей его яростью. Чтобы понять, чтобы принять, чтобы примириться.       Ногти впились в кожу на его спине и расцарапали длинными диагональными полосами — Люмин хотелось думать, что не специально, но в глубине души она знала правду. Тарталья зашипел, и Люмин ощутила странное удовлетворение от этого звука, а следом – ускорился.       Это было именно то, что нужно. Никаких сантиментов. Никаких поцелуев на каждый сантиметр. Просто — он здесь. Твёрдый. Горячий. Живой.       — Так лучше? — выдохнул он ей в шею.       «Ты действительно здесь.»       Она не ответила. Только сильнее сжала бёдра на его талии и зарылась лицом ему в плечо, чтобы он не видел её глаз. Вместе с горячим удовольствием, концентрировавшимся внизу, она почувствовала, как надвигается что-то. И боялась об этом думать. Не сейчас. Не надо. Они двигались быстро и жадно. Без пауз, без нежности. Люмин ловила каждый его толчок, каждый вздох, как доказательство. Он не шептал ей на ухо милых глупостей, не целовал веки – ничего из того, что делают трепетные юноши в женских романах. Он просто держал её так, чтобы она чувствовала каждую мышцу, каждый удар его сердца. Крепко. До боли сжимая ее бедра и исступленно вбиваясь в нее, с каждым толчком подгоняя ее ко второму оргазму.       Громкий, надрывный синхронный стон. А потом всё закончилось, и наступила тишина.       Тарталья тяжело упал на постель и сдавленно выдохнул. В темноте нашел какую-то ткань и вытер с нее следы их близости. Люмин перевернулась на живот, зарываясь лицом в подушку, и смотрела поверх нее на то, как тяжело вздымается его грудь. Он был все такой же. Все то же красивое лицо, все то же сильное тело, все те же разметавшиеся по белому белью рыжие пряди волос. Она видела это много раз. Ощущала много раз, как он целует ее, как смешиваются их дыхания, как он прикасается к ней. Это было правильно. Привычно. И очень хорошо.       Но что-то внутри неё не желало успокаиваться. Какой-то дурацкий, необъяснимый осадок — и от этого становилось ещё хуже, потому что не должно было быть никакого осадка. Она сильнее вжалась лицом в подушку, будто это могло помочь.       Тарталья повернул голову к ней и просиял своей мальчишеской улыбкой.       Она не улыбнулась в ответ. Смутное чувство, нагонявшее ее во время близости, подкралось совсем рядом, и Люмин поняла, что больше не может. Густое жжение поднялось в груди, обожгло виски, и к горлу подступил ком.       Только не сейчас.       — В опочивальне Одиннадцатого Предвестника полагается ванная? Или тебя лишили подобных привилегий? — Люмин поднялась с постели, справившись со своим голосом. Она не могла точно различить его выражение в темноте с такого расстояния, но ей на секунду показалось, что он нахмурился.       — Дверь слева.       — Всегда слева, — протянула в пустоту Люмин и шагнула за дверь.       Тусклый свет двух зажженных ламп залил комнату, выхватывая из теней на удивление большую ванную и мраморную столешницу тумбочки с зеркалом. Люмин включила воду и все пространство заполнил мягкий, умиротворяющий звук. Вдох. Выдох. Она справится. Всегда справляется.       Она заглянула в зеркало, сама не зная, что надеялась увидеть. Следы катастрофы? Чужое лицо? Но на неё смотрела просто она. Усталая, бледная — обычная. Взгляд выхватил светлое полотенце, висящее рядом. Ей не нужно было вытираться. Она и не собиралась. Но рука потянулась сама — и вот она уже прижимает мягкую ткань к лицу, вдыхая знакомый запах. Озон. Морская соль. Хвоя. Его мыло. Удар под рёбра — холодный и болезненный. Глаза защипало.       Остановись.       Но лёгкие уже жгло, а ком в горле становился всё больше. И от этого хотелось плакать ещё сильнее — потому что она не имела права разваливаться на куски из-за какого-то полотенца.       Вдох. Выдох.       Не надо.       Девушка сделала еще несколько шагов и перекрыла воду.       Пожалуйста.       Дверь открылась, выпуская белый пар. Тарталья вошел в ванную, сразу же заполняя все пространство своим присутствием.       — Я тебя сюда не приглашала, — буркнула девушка, пытаясь справиться с голосом. Выходило не слишком убедительно, – Знаешь, что такое «личное пространство»?       — Понятия не имею, о чем ты говоришь, — улыбнулся Тарталья, опускаясь в набранную ванную с абсолютно невинным видом. — Я совершенно точно слышал, что ты меня позвала. «Приди ко мне, красавчик, поплескаемся». Как я мог сопротивляться?       Люмин нахмурилась. Ей отчаянно хотелось сбежать, потому что выдерживать бурю внутри стало почти невыносимо. Тарталья поймал ее за ладонь и потянул к себе. Не в силах бороться еще и с этим, Путешественница смиренно опустилась вслед за ним. Горячая вода лизнула лодыжки, бедра, поднялась до груди, резко контрастируя с внутренней дрожью.       Вдох. Выдох.       Только не при нем. Пожалуйста.        В большой ванной они свободно поместились вдвоем. Тарталья притянул ее на свою грудь, позволив лечь на нее спиной, и оставил короткий поцелуй на ее макушке. Кончики пальцев медленно немели. Тяжелый влажный воздух опускался на кожу росой, и парень собрал губами несколько капель с ее шеи.       Глаза зажгло.       Пожалуйста.       — Я впервые на празднике Морских Фонарей в Ли Юэ, — негромко проговорил Тарталья ей на ухо. Бархатистый голос разлился дрожью по спине. Люмин нервно сжала пальцы под водой. Ей хотелось убежать. Ей хотелось прижаться к нему сильнее. – Не знал, что тут так весело.       — Ты же здесь работаешь. До этого не оставался? — Люмин чуть отстранилась, сгорбившись и опуская голову. Может, так станет легче?       — До этого Чжун Ли не говорил мне, что ты приезжаешь сюда на каждый Фестиваль.       Слёзы, прорвав последнюю преграду, хлынули из глаз.       Это нечестно. Зачем ты это говоришь?       Плечи мелко задрожали, она изо всех сил пыталась сдержаться, не издать ни звука, но дыхание уже сбивалось, и горло сдавило так, что стало больно глотать.       Прикосновение к волосам — неожиданное и осторожное. Люмин вздрогнула, но не отстранилась. Длинные пальцы медленно распутывали причудливо завязанную косу. Утром Паймон настояла, что надо принарядиться к празднику. Сейчас это казалось событием из другой жизни.       Мгновение. Второе. Заколка звякнула о мрамор, прокатилась и замерла у края столешницы. Волосы тяжело рассыпались по плечам, намокая от пара. Его пальцы на секунду задержались у её затылка — лёгкое, почти неощутимое прикосновение — а потом скользнули вниз, разбирая пряди.       Металлический скрип ковша по столешнице. Всплеск. А после — тёплая вода полилась по её макушке.       Люмин прикрыла глаза, чувствуя, как вода стекает по волосам, по вискам, по шее. Мягкий монотонный звук заполнил пространство, укрыл её. Слёзы смешивались с водой, исчезали в ней, и можно было притвориться, что их нет.       Она зажала ладонью рот, пытаясь сдержать всхлипы, но они всё равно прорывались — тихие, надорванные. Он не сказал ни слова. Просто зачерпнул новый ковш и снова полил ей на голову. Люмин закусила губу так сильно, что на языке остался привкус железа.       Она не хотела, чтобы он видел. Не хотела, чтобы он слышал её сдавленные всхлипы. Не хотела, чтобы он знал, что она пережила за эти шесть месяцев — как слушала слухи в тавернах, как не могла спать, как запускала фонарь на Празднике и загадывала увидеть его хоть раз.       Хоть раз.       Но слёзы всё равно текли. По щекам, по подбородку, падая в горячую воду и исчезая в ней. Тарталья молчал.       Ковш за ковшом. Медленно, терпеливо. Вода лилась снова и снова, и в этом звуке было что-то успокаивающее. Его рука двигалась над ее головой — уверенно, но осторожно. Иногда пальцы задевали её волосы, разбирая спутавшиеся пряди, и от этих лёгких прикосновений что-то сжималось в груди.       Его дыхание за спиной было ровным, но напряжение ощущалось в каждом движении. Ковш зачерпывал воду чуть резче, чем нужно. Выливал — чуть медленнее.       Она не знала, сколько прошло времени. Минуты растягивались, как патока, сливаясь в одно тягучее, почти невесомое ощущение. Пар окутывал их обоих, делая мир за пределами ванной далёким и нереальным.       И постепенно что-то внутри начало отпускать.       Всхлипы стихли. Дыхание выровнялось. Ком в горле перестал душить. Слёзы высохли — не потому, что она справилась, а просто потому, что больше не осталось.       И тогда она почувствовала его дыхание у своего затылка. Он уткнулся носом ей в волосы — и замер. Секунда. Две. Люмин задержала дыхание, боясь, что эта близость растворится от одного неосторожного движения. А потом он выдохнул — тихо, почти неслышно, но что-то дрогнуло в этом выдохе.       Он отстранился и зачерпнул новый ковш воды. Тепло разлилось по ее макушке, смывая последние следы слез.       — Ну все, хватит, — сказал он.       Его свободная рука легла ей на плечо и осторожно, но уверенно притянула к себе. Люмин послушно откинулась назад, прижимаясь к его груди.       — А то еще немного и мы зальем соседа снизу. Я не против, кстати, противный мужик.       Она не обернулась, послушно устраиваясь на нем, наконец, расслабляясь в этой теплоте. Его руки лежали на её талии, мокрые волосы прилипли к её щеке, пахли хвоей и его мылом. Она чувствовала его дыхание у своего виска, ровное, спокойное, и терпкий запах парфюма, который во влажном воздухе казался особенно густым.       А потом его руки начали двигаться.       Не торопливо. Не требовательно. Медленно, как будто он изучал её заново. Ладони скользнули по её плечам, по ключицам, задержались на талии, а потом поднялись к груди, оглаживая и сжимая. Люмин подалась за этим мягким прикосновением, прогнувшись в спине. Эмоциональное напряжение понемногу отступало, оставляя место для жаркого томления между ног.       Медленные влажные поцелуи, оставленные на шее, на плече, и уверенная ладонь легла на внутреннюю сторону ее бедра, лаская тонкую кожу, неторопливо подбираясь выше. Люмин сдавленно выдохнула и положила ладонь поверх его, следуя за его движением к напряженным складкам. Чувствовать пальцами, как он ласкает ее — было чем-то новым. Она не вела, не направляла — просто ощущала, как движется его рука: когда он мягко надавливает на клитор, когда его пальцы погружаются в нее. Ее собственные пальцы скользили следом, повторяя его движения, но не опережая.       Почему это заводило — она не понимала. Может, потому что он все еще вел, а может, потому что так она замечала каждую его микро-паузу, каждое колебание — и знала, что он старается сделать ей хорошо.       Он не делал ничего особенного. Ничего такого, от чего обычно перехватывает дыхание. Но дыхание все равно сбивалось и Люмин, хотя бы в эту секунду, перестала себе врать, что дело только в технике. В спину ей упиралось его собственное возбуждение.       Люмин выдохнула — не то вздох, не то всхлип — и развернулась к нему.       Она посмотрела ему в глаза. Замерла на секунду, не потому, что сомневалась, а потому, что вдруг стало трудно дышать. Неловкими пальцами прикоснулась к его щекам, провела подушечками там, где рассыпались по его лицу веснушки, скользнула по скулам, и наклонилась, осторожно тронув кончик его носа своим.       Тарталья не сказал ни слова. Только чуть развел колени и провел ладонями по ее бедрам, помогая подняться.       Она опустилась на него медленно, придерживаясь ладонями о его плечи, чувствуя, как горячая вода обтекает их тела, как он заполняет ее всю. Сначала было непривычно — скользко и почти невесомо — но через несколько движений она нашла ритм. Она двигалась неспешно, едва поднимаясь и опускаясь по его возбуждению. Вода перехлестывалась через край, но это последнее, о чем хотелось думать. Хорошо. Тепло. Тесно. Она откинула голову назад, позволяя себе просто чувствовать.       Тарталья неторопливо покрывал поцелуями ее открывшуюся шею, скользил ладонями по спине, опускался ниже, сжимая ягодицы, и эта ласка разливала томное удовольствие внизу, где их тела соединялись.       Люмин открыла глаза, встретившись взглядом с его синими, удивительно внимательными глазами, подернутыми дымкой вожделения, и остановилась на секунду, опустившись на него до самого основания. Тесные стенки влагалища плотно обхватили его, пульсируя, и ей захотелось сделать что-то. Она наклонилась, оставляя мягкие поцелуи на его подбородке, шее, ключице и, секунду подумав, прикусила кожу у основания его шеи — там, где обычно прикрыто воротником мундира. Больно и очень настойчиво.       Тарталья дернулся, но не отстранился, его ладони скользнули вверх по ее лопаткам, прижимая ближе.       — Ты меня сегодня всего исполосовала, — усмехнулся он, когда она отстранилась, разглядывая красный след, ярко налившийся на его светлой коже. Второй раз за ночь она почувствовала странное удовлетворение от того, что следы ее прикосновений оставались на нем.       — Еще скажи, что тебе это не нравится, — Люмин провела пальцем по свежей метке. — Или любовницы вопросы задавать начнут?       Он усмехнулся и оставил короткий поцелуй на ее губах, возвращая ладони на ее бедра.       — Я тоже хочу оставить послание твоим любовникам.       — Обойдешься.       Тарталья тихо рассмеялся ей в шею, и его дыхание смешалось с паром. Всего мгновение и вдруг прикусил ее плечо — не больно, почти ласково.       — Это не считается, — сказал он, когда она бросила на него укоризненный взгляд, и настойчиво сжал руки на ее ягодицах, приподнимая и опуская на себе. Очень прозрачный намек. Люмин прижалась во влажном, чувственном поцелуе к его губам, снова двинув бедрами. Еще несколько движений, еще, но первое мягкое удовольствие не возвращалось. Что-то было не так. Она поморщилась — еще немного и станет совсем неприятно.       Тарталья заметил раньше, чем она успела сказать.       — Держись.       И тут же подхватил ее под бедра. Он поднялся из ванной, и вода хлынула с них на пол — шумно, щедро, мгновенно намочив каменный пол. Лужа растекалась у их ног, отражая тусклый свет. Люмин сжала пальцы на его плечах, чувствуя, как вода стекает по ее груди, по животу, холодя кожу на глазах.       Холодный камень столешницы обжег ягодицы, Люмин вздрогнула, но его руки на ее бедрах были горячими. Мгновение и на ее губы легко опустились подушечки его пальцев. Она моргнула, не уверенная, что правильно его поняла, и приоткрыла рот, впуская два его пальца. Язык скользнул по ним, оставляя влагу, пока Люмин смотрела, не отрывая взгляда от его враз потемневших глаз.       — Ради этого стоило вернуться с того света.       Его пальцы скользнули вниз, туда, где было сухо и непривычно после воды. Он ласкал ее мягко, неторопливо, растирая и надавливая на самые чувствительные точки, давая телу время откликнуться. Люмин прикрыла глаза, напряжение возвращалось, а между бедер приятно потянуло от прикосновений к складкам.       К ее влажному лону прижался его член, и он мягко толкнулся в нее, задавая все тот же неторопливый темп, что был в воде. Люмин поморщилась, натертые нежные места сопротивлялись вторжению, но она закусила губу и притянула его ближе. Дискомфорт утонул в его руках, в его дыхании, в том, как он смотрел на нее.       Люмин протяжно простонала, звук отразился от стен и вернулся легким эхом, когда Тарталья отвел ее ногу в сторону, ставя на столешницу, и вошел еще глубже. Удовольствие остро прошило ее и наконец-то все стало совсем хорошо.       Он вбивался в нее короткими рывками, жадно, почти неистово целовал, губы под его напором немели, и Люмин потерялась в ощущениях, вжимаясь ладонями в его ягодицы, желая только, чтобы он прижался к ней еще ближе.       Влажные стоны и всхлипы, Тарталья прижался лбом к ее лбу и прямо смотрел в ее глаза, не позволяя отстраниться. Она тонула в синеве этих глаз и думала лишь о том, что он наконец-то действительно здесь. Теперь точно. Потому что только с ним может быть так хорошо и невыносимо одновременно.       Возбуждение обжигало ее всю, билось пульсом в стенках, плотно обхватывающих вбивающийся в нее член. Люмин схватилась за его медные пряди на затылке и хрипло простонала, когда знакомая волна дрожью залила ее до сжавшихся на ногах пальцев.       Она ослаблено повисла у него на шее, чувствуя, как он продолжает двигаться в ней — глубоко, тяжело, почти исступленно. Она принимала его всего, не думая ни о чем, и прижалась губами к метке, оставленной раньше.       Тарталья сделал еще несколько движений и с тихим хрипом кончил, пачкая ее бедро и столешницу.       Они замерли. Слышно было только их дыхание и капли, падающие с мокрых волос на кафель. Тяжело дыша, он прижался губами к ее виску.       — Кажется, мне снова нужна ванная, — пробормотала Люмин, осторожно отстраняясь.       Он не сопротивлялся, только усмехнулся и поднял руки в примирительном жесте.       — Как скажешь. Но если ты снова позовешь меня поплескаться, я не смогу сопротивляться. Люмин толкнула его в грудь — не сильно, но от души — и выпроводила за дверь.       Когда она вернулась в спальню, Чайльд уже лежал в постели, небрежно раскинувшись во всю ее ширину. Он повернул голову, увидел ее и лениво улыбнулся, похлопав ладонью по подушке рядом.       — Заждался уже. Думал, ты там решила поселиться.       — Хотела. Но воды не хватило, — Люмин подошла к кровати и критически оглядела его. — Ты занял все место.       Тарталья сдвинулся в сторону, освобождая крошечный клочок кровати, на который даже кошка бы не поместилась. Люмин закатила глаза, но все же опустилась на край постели. Не успела она устроиться, как крепкие руки обхватили ее за талию и рывком утянули к центру. Она охнула от неожиданности, а Тарталья уже прижимался к ее спине.       — Да сколько раз ты, чудовище, можешь за ночь? — Люмин шлепнула его по руке, которая поползла по ее бедру. В ее спину нескромно упиралось его возбуждение.       — На один раз больше, чем все твои любовники, — усмехнулся Тарталья с нескрываемым самодовольством, прижимаясь поцелуем к ее шее. — Считай это побочным эффектом воскрешения. Слишком много нерастраченной... жизненной силы.       — Придется тебя вырубить, чтобы не мучился.       Люмин попыталась отползти на другую сторону кровати — хотя бы для вида, — но крепкая рука перехватила ее поперек талии, притягивая обратно. Тарталья уткнулся носом ей в макушку, и его тяжелая рука прижала ее к груди.       — Лучше подумай, что будешь говорить своему соседу завтра, рассыпаясь в извинениях.       — Думаешь, его не очарует моя улыбка? —Тарталья мягко рассмеялся, и от этого звука — грудного, теплого — Люмин захотелось тоже улыбнуться.       Тишина опустилась на комнату. Его дыхание постепенно выравнивалось, становилось глубже. Рука на ее животе потяжелела.       — Не засыпай, — пробормотал он сонно. — Я еще не закончил.       — С чем?       — С тобой.       Она усмехнулась, но ничего не ответила, и спустя всего минуту почувствовала, как его тело полностью расслабилось. Он уснул.       Люмин знала, что будет завтра. Завтра они проснутся, и снова будут колоть друг друга словами. Завтра, возможно, он пригласит ее на завтрак, и она снова откажется. Или нет. Он поцелует ее на прощание, и она уйдет. Соберет свои вещи и шагнет за порог, не зная, встретятся ли они снова.       Люмин медленно выдохнула и прижалась спиной к его груди теснее. Его дыхание — ровное, глубокое — скользило по ее затылку. Тепло его тела окутывало ее, и она прикрыла глаза, растворяясь в этом ощущении.       Сейчас ей было хорошо.       И пусть завтра не наступает немного дольше.