Худший напарник отдела убийств

Глава 2

Телефон следователя завелся в четыре утра. Звук — противный, вибрирующий, как назойливая муха. Я спал на продавленном диване в своей новой каморке, но подскочил мгновенно — тюремная привычка, когда спишь вполглаза и любым шорохом тебя уже не удивить. — Едем, — сказал он, даже не поздоровавшись. Голос у него был хриплый — то ли только проснулся, то ли уже где-то побывал и успел надышаться смертью. — А поконкретнее? — спросил я, натягивая джинсы. — Или вы решили меня на утреннюю пробежку вытащить? — Церковь. Труп. Там такое... — он замолчал на секунду. — Словом, увидите. Это «увидите» мне не понравилось. Когда полицейский со стажем не может подобрать слов — значит, либо глуп, либо в шоке. Следователь глупым не был. Мы летели по ночному городу почти без машин. Фонари размазывались в жёлтые полосы за окном. Я искоса поглядывал на майора — он был бледнее обычного, скулы заострились, губы сжаты в нитку. Мне вдруг стало любопытно не столько тело, сколько его реакция. Что может выбить из колеи этого каменного истукана? Оказалось — многое. Церковь стояла на отшибе, среди чахлых берёз и покосившихся крестов старого кладбища. Не действующая, судя по всему: купола облупились, двери заколочены досками, но одна из них была выбита — свежие щепки на крыльце, замок сломан. У входа уже толклись трое полицейских, все с такими лицами, будто их сейчас вырвет. Один, самый молодой, курил одну за другой и трясся — не от холода, от чего-то другого. — Внутри? — спросил майор, подходя. — Да, товарищ майор, — ответил старший патрульный, здоровенный детина, который, как мне показалось, ничего не боится в принципе. Но сейчас он говорил тихо, почти шёпотом. — Там это... Мы не стали трогать. Фотограф уже был, эксперты ждут вас. — Хорошо. Мы вошли. Запах ударил первым — ладан, гарь и ещё что-то сладковато-гнилостное, от чего желудок сделал кульбит. Внутри церкви было темно, только тусклый свет фонарей разбивал мрак на рваные лоскутья. Стены в копоти, иконы повалены, подсвечники разбросаны. Кто-то устроил здесь нечто похожее на шабаш. А в центре, прямо под остатками алтарной арки, стоял он. **Алтарь.** Сколоченный из досок, грубый, но крепкий. На алтаре — тело. Мужчина, лет сорока пяти, с проседью в волосах. Нагой, неестественно белый, будто из него выпустили всю кровь. Руки раскинуты в стороны — классическое распятие, но не на кресте, а так, просто. Ладони пробиты гвоздями — настоящими, длинными, строительными. Но гвозди не держали его на алтаре, они просто торчали из мяса. Тело лежало свободно. Кровь засочилась тёмными лужами и растеклась по доскам, капая на пол. Я перевёл взгляд на ноги — ступни тоже пробиты, одним гвоздём на обе, крест-накрест. Жестоко. Неправильно анатомически. Убийца не разбирался в человеческом теле, или ему было всё равно. Но самое страшное оказалось на груди. Там, где у распятого Христа обычно копьём пронзают ребро, у нашего трупа зияла глубокая рана — вырезан кусок плоти. Не просто вырезан, а извлечён с какой-то болезненной аккуратностью, лоскут кожи лежал рядом на алтаре, а под ним — в углублении — что-то блестело. Я подошёл ближе, не спрашивая разрешения. В ране лежал крест. Маленький, нательный, серебряный. Свежий, без крови. Кто-то вложил его туда, как в ковчег. — Господи Иисусе, — выдохнул я и тут же поймал себя на мысли, что произнёс это почти искренне. Следователь молчал. Он стоял в трёх шагах от алтаря, сложив руки на груди, и смотрел. Лицо его было пустым — той особой пустотой, когда эмоций так много, что они гасят друг друга. Я видел такое у следователей, работавших с серийниками. — Это не просто убийство, — наконец сказал он. — Это ритуал. — Вы гений сыска, майор. — Я кивнул на рану. — Они вырезали сердце? — Нет. Сердце на месте, — ответил эксперт, который бесшумно возник за моей спиной. Я вздрогнул, но вида не подал. — Узи показало. Они вырезали... не знаю, как сказать. Часть грудной клетки. Мягкие ткани, но не мышцу. Символическое. — Символическое, — повторил я. — Крест вместо сердца. — Богохульство, — поправил майор. — Или наоборот — крайняя форма веры. Я обошёл алтарь с другой стороны и заметил то, чего не видел сначала. На стене, за телом, кто-то написал углём. Не слова. Цитату. Из Писания, как я понял. **«Ибо ты говоришь: "я богат, разбогател и ни в чём не имею нужды"; а не знаешь, что ты несчастен, и жалок, и нищ, и слеп, и наг».** Откровение Иоанна Богослова, глава третья. Я не особенно религиозен, но эти строки запомнились — слишком хлёсткие. — Убитый кто? — спросил я у майора. Он взял себя в руки, выдохнул и достал телефон. — По документам, которые нашли в одежде — а одежда аккуратно сложена на скамье, кстати, — это Владимир Корецкий. Пятьдесят три года. Бизнесмен, меценат, жертвовал на восстановление трёх храмов в епархии. — Так, — я замер. — Жертвовал на храмы. А убили в церкви. С цитатой про богатство. И крест вложили в грудь. Вы это видите, да? — Вижу, — жёстко ответил он. — Убийца — свой. Кто-то из церковной среды, или тот, кто себя ей мнит. Знает Писание, знает ритуалы, но переосмысливает их. — Или, — я задержал взгляд на распятых руках, — он считает себя выше. Не слугой бога, а его рукой. Чистильщиком. Следователь посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. — Почему вы так решили? Я указал на гвозди. — Посмотрите. Ладони пробиты, но тело не висит. Алтарь вместо креста. Крест внутри вместо сердца. Этот псих не подражает казни. Он её переписывает. Он говорит: «Христос умер неправильно. Вот как надо». Наступила тишина. Даже эксперт перестал щёлкать камерой. — Белов, — майор произнёс мою фамилию так, будто впервые задумался, кто я вообще такой. — Откуда вы это знаете? Я пожал плечами и отошёл от алтаря, чтобы не видеть лицо убитого. Оно мне не нравилось — слишком спокойное, будто этот человек согласился на свою смерть. — В тюрьме всякое бывает, майор. Кто-то сидит за наркотики, кто-то — за убийство. А один тип сидел за то, что основал секту. Любил поговорить о ритуалах. Я слушал, потому что делать больше было нечего. — Имя? — Брагин. Вячеслав Брагин. Но он сидит до сих пор, если не ошибаюсь. Проверьте алиби. — Проверю. — Он снова включил режим машины. — А пока — осматривайтесь. Ищите, что пропустили. Я пойду опрошу местного сторожа, если он жив. Майор ушёл, а я остался стоять посреди осквернённой церкви, глядя на тело, которое когда-то было Корецким. Богатым, успешным, жертвовавшим на храмы. Убитым во имя той же веры, которой он служил. Ирония, достойная ветхозаветных пророков. Я подошёл к стене с цитатой, провёл пальцем по углю — он ещё не осыпался. Свежий. Они писали это здесь, после убийства. Или во время. Пока жертва истекала кровью, палач спокойно выводил буквы на стене. Холодный. Расчётливый. Уверенный, что прав. — С тобой весело будет работать, — сказал я вслух пустому алтарю. — Только не спеши убивать следующего. Дай нам хотя бы пару дней. Тишина была мне ответом. И запах ладана, который теперь навсегда связался в моей памяти с железным привкусом крови. Когда я вышел на крыльцо, следователь курил — впервые за всё время. Сигарета дрожала в его пальцах. — Ну как, майор, — спросил я, — всё ещё рады, что взяли на работу бывшего уголовника? Он посмотрел на меня, выпустил дым в сторону кладбища и сказал тихо: — Белов, если вы поможете мне найти того, кто это сделал, я лично подпишу вам рекомендацию куда угодно. Даже если для этого придётся нарушить десяток инструкций. Я усмехнулся. — Тогда, майор, готовьте ручку. Похоже, мы только что нашли наше первое дело. За нашими спинами в разорённой церкви горел одинокий огонёк — эксперт фотографировал крест внутри мёртвой груди. И мне почему-то казалось, что этот снимок ещё напомнит о себе. Не к добру.