Собрать меня заново

Тихие слова повисли в воздухе, медленно растворяясь в нём и смешиваясь с запахом горьких лекарств. В ушах звучал вязкий, мрачный шум, который было невероятно сложно отделить от общей реальности. Девушка услышала диагноз, но не могла его осознать — в мыслях слова терялись и путались, теряя общий смысл, оставаясь отголоском услышанного. Неосознанные слова — она чувствовала их на коже, как что-то вязкое и противное.

«Меня кладут в психушку…»

Словно приговор, слова повисали в воздухе, грузно ложась на хрупкие плечи, как мраморная плита, что используется для захоронения мёртвых. В моменте София застыла на месте, пытаясь понять, куда же всё-таки двигаться дальше. Пухлые губы подруги шевелились, но девушка не слышала ни звука, понимая, что что-то не так только по беспокойному лицу рядом. Всё вмиг затихло, помещая Софию под купол отчаяния, из которого невыносимо сложно выбраться. Внутри стихали даже самые громкие звуки, доносились отголосками, как из-под толщи мутной воды. — Мне нужно в туалет… — озвучила София, почти не узнавая свой голос. В моменте он казался чужим, механическим, пугающим — таким, какой бывает у монстров из старых хоррор-фильмов. Он нам не принадлежит… — Прости, Кать, я скоро вернусь… — Не дожидаясь ответа, девушка помчалась по направлению к уборной, не разбирая пути. Ноги были ватными, колени подгибались, но девушка бежала, чувствуя собственную слабость и желание остаться наедине.

«Не трогайте меня, оставьте в покое, я сейчас слишком хрупкая…»

Помещение уборной встретило девушку холодным, почти ледяным освещением и резким запахом хлорки, смешанным с чем-то сладковато-приторным. Для Софии запах был знакомым, почти тошнотворным, но очень похожим на мамины духи. Хотя, возможно, девушке так просто показалось — она уже не была уверена, что способна воспринимать реальность адекватно. В помещении не было замка, что девушку поначалу встревожило, но думать об этом долго совсем не получалось. Прислонившись к холодной поверхности стены, девушка тяжело дыша пыталась прийти в себя, чтобы это не зашло слишком далеко и она не потеряла сознание от волнения, что с каждой секундой всё сильнее проступало к горлу. По стене София сползла вниз, присаживаясь на пол, выложенный в мелкую, грязную мозаику, что складывалась в размытые картины и силуэты, если смотреть на узор уж слишком долго. Девушка совсем не хотела плакать, но горькие слёзы сами стекали по щекам, не оставляя возможности быть сильной. Плач был тихим и обречённым, как у человека, что давно смирился с ситуацией и в глубине души был готов к подобному исходу. Это был не истеричный плач со всхлипами, а тихое, почти покорное смирение. Девушка смотрела, как крупные капли из глаз падают на толстовку, оставляя следы, и чувствовала, как то, что она прятала днями, месяцами, даже годами, выходило наружу с болью в сердце.

«Значит…

Это действительно происходит…?

Доигралась. Дотерпелась. Домолчалась».

Осознание было слишком чётким и ясным, чтобы, как прежде, его получалось не замечать и делать привычный вид нормальности. У девушки больше не выйдет скрывать свою «искажённую реальность» под давно треснувшей маской привычной обычности. Не получится спрятаться за той самой улыбкой для мамы, ленивым валянием в кровати с акулами до самого поздна и фоновым шумом из наушников. Все эти годы девушка изображала напыщенную взрослость, но внутри — сломленная, напуганная, маленькая девчушка, без умолку твердила о страхах, с которыми пришлось смириться, затратив не один день. — Софи, — в дверь тихонько постучали, и по ту сторону раздался обеспокоенный женский голос, но совсем не резкий или грубый, а скорее тихий и пропитанный нотками заботы, — если ты не хочешь, то я не стану заходить, хорошо? Но дай мне знать, что ты в полном порядке… — Тихий тон Катерины едва ли не дрогнул от волнения. Девушка молчала, уткнувшись лицом в колени, обтянутые потёртыми джинсами, и слушала чужой голос, вдыхая затхлый запах ткани и дыма, коим успела пропитаться одежда. Этот аромат был так знаком, что невольно стал тем единственным ключом к реальности, что так слабо удерживал здравый рассудок в теле. — Знаешь, о чём я подумала? — голос Кати звучал глухо из-за тонкой двери. — Там, в больнице этой... наверняка кормят ужасно. Типа, каша комками и компот с пенкой. Может, нам сегодня устроить что-то вроде прощального ужина…? Плюнем на всё, забудем на миг о проблемах и позволим себе минутную слабость: закажем твою любимую пиццу с ананасами… — Ты же терпеть не можешь ананасы…? — София медленно подняла голову, нехотя отзываясь на диалог. — Но ты же любишь… — Нервный смешок сорвался с губ, но глаза заискрились надеждой. — Можем, если хочешь, и новый фильм Джонни Деппа… — Екатерина не успела договорить, как услышала за дверью тихие всхлипы. На полу, в мутной, грязной лужице, София увидела своё отражение, но до ужаса искажённое: размытое, вечно пляшущее бледное пятно, что лишь отдалённо напоминало человеческое лицо. На месте глаз — пустые зияющие дыры-глазницы, откуда беспрестанно лезли пауки и черви.

«Тихий отголосок мрачных голосов прошлого…»

Девушка вдруг усмехнулась, но усмешка вышла кривой, больше похожей на судорогу страдающего человека. При этом в груди разрасталось тепло от одной лишь мысли об уютном вечере с подругой. Для девушки именно это стало тем самым спасательным кругом, что помогал выбраться и не тонуть в нахлынувшей апатии. София прекрасно понимала, что ничего уже не будет как прежде, но сидеть на холодном полу вмиг невероятно наскучило. — Хочу посмотреть «Алису в Стране чудес», — хрипловатым голосом произнесла София, разлепляя пересохшие губы, пока слабый отзвук эхом отражался от кафельных стен. — О, ты заговорила! — в голосе Кати послышалось неподдельное облегчение. — Я знала, что угроза комковатой каши подействует! — Девушка вдруг слабо улыбнулась, стараясь подбодрить. — А ну, быстренько вставай! Пол-то вон какой ледяной, простудишься, а в психушку с соплями не берут — там карантин строгий. Медленно, держась за стенку, Софи нехотя поднялась, чувствуя, как тело затекло и стало ватным от неудобного положения. Мгновение — дверь открылась с тихим, едва уловимым скрипом, и девушка увидела подругу, сидящую на корточках у стены. Увидев Софию, Катерина бросилась в объятия, беря холодную и влажную от слёз ладонь в свою, мягкую и горячую. Всего пара секунд — и Софи повели в сторону лестницы, чтобы выйти из больничных коридоров. Там, в коридоре, всё так же сидела старушка с внучкой и девочка-подросток, проводившая подруг взглядом, полным усталости. А вот врачи — совсем другое дело: смотрели заинтересованно, но из-за наплыва пациентов им приходилось спешить. На улицу подруги вышли, когда солнце уже почти село и город начал медленно погружаться в сумерки: воздух пах пылью, тополиными почками. От этого сразу зачесалось в носу — аллергия на цветение, настоящая пытка для многих. — Слушай, — тихо сказала София, почти не глядя на подругу, — а если меня там накачают таблетками и я перестану... чувствовать? Перестану быть собой? Вдруг я стану как робот? Катя остановилась и, взяв Софию за плечи, заставила посмотреть на себя. В сумерках её глаза казались темнее и серьёзнее, чем обычно. — А ты сейчас кто? — спросила она прямо. — Ты себя сейчас чувствуешь собой? Когда ты сидишь в углу, закрыв уши от голосов, которых нет? Разве это ты? Может, в больнице тебе просто помогут откопать настоящую Софию из-под этой кучи мусора, что навалилась сверху? Ответа не требовалось. Он был слишком очевиден и уже много лет ядовито горчил на языке. Глубоко внутри, под слоем страха, апатии, теплилась крошечная, едва живая искра надежды. Та самая искра, что когда-то давно, в детстве, заставляла смеяться над шутками из мультиков и до дыр в плёнке пересматривать фильмы с Джонни Деппом.

«Но хватит ли мне сил, чтобы начать раскопки в своей душе…?»

Подруги пошли к метро — София впервые за весь день не смотрела под ноги, а наблюдала за темнеющим небом, на котором робко, одна за другой, начинали проступать первые звёзды. Но не прошло и получаса, как квартира встретила девушек запахом пыли и утренних блинов. Пол был холодным, почти ледяным, но это действовало даже отрезвляюще. В комнате всё оставалось на своих местах: плюшевые акулы громоздились на кровати бесформенной кучей, пробковая доска над столом пестрела фотографиями. В углу, над батареей, с каждым днём всё сильнее отходили старые зеленоватые обои, обнажая серую, потрескавшуюся штукатурку. Через пару минут София забралась на кровать, легла прямо на акул, лицом вниз, вдыхая запах пыли и старого текстиля. Катя вошла следом, держа в руках телефон. — Сорок пять минут, — Катя появилась в дверях, помахивая телефоном. — Через сорок пять минут привезут. Что будем делать? — Ждать, — глухо ответила София в игрушку. — Оригинально, — Катя подошла к письменному столу и провела пальцем по корешкам книг. — Фильм? Как я и обещала, «Алиса в Стране чудес». София перевернулась на спину и уставилась в потолок. — «Алиса в Стране чудес», — протяжно произнесла она. — Бёртоновская. — Шляпник? — Катя обернулась и улыбнулась. — Твой любимый образ Джонни Деппа, помню-помню. — Девушка открыла ноутбук, нашла фильм и поставила на паузу — на первом же кадре, заставке. — Готово, — объявила Катя. — Теперь ждём пиццу и стараемся не сойти с ума окончательно. — Поздно, — пробормотала София. — Что? — Ничего. Катя села на пол, прислонившись спиной к кровати, и запрокинула голову так, чтобы кудряшки мягкой россыпью коснулись одеяла. — Знаешь, о чём я думаю, Соф…? — вдруг спросила девушка, совсем не глядя на подругу. — Я думаю, что всё — полная чушь. — Что именно? — Всё. Твои страхи. Мои страхи. Диагнозы, таблетки, больницы. Это просто слова, — Катя говорила медленно, будто сама пыталась разобраться в собственных мыслях. — Понимаешь, мы придаём им слишком много значимости, как в моменте с пирожками «Съешь меня». Алиса съела — и выросла. Съела другое — уменьшилась. Но это же просто пирожки. Это не она менялась, это мир вокруг неё подстраивался. — Не понимаю, — София приподнялась на локтях, — к чему ты клонишь…? — К тому, что больница — это просто место, — Катя повернула голову и посмотрела на Софи. — Сама подумай: четыре стены, кровать, врачи. Если так подумать — не тюрьма и не ад. Но в конечном итоге только ты решишь, чем это место может стать для тебя, понимаешь…? София опустила взгляд на свои руки: пальцы дрожали — мелко, почти незаметно, но ощутимо. В попытке унять дрожь девушка сжала их в кулаки. — Я боюсь, что не смогу решить, — прошептала Софи, всё ещё замечая непрекращающуюся дрожь. — Вообще ничего не могу решать. Даже утром не могу решить: хочу ли я вставать или поваляться в кровати. В моём понимании так жить просто невозможно. — Девушка выдохнула. — А я и не хочу жить… — Ну, с пиццей ты хотя бы определилась, — Катя слабо улыбнулась, стараясь перевести тему разговора. — Ананасы. Это уже выбор. Маленький, но выбор. В коридоре скрипнула половица, и обе девушки вздрогнули. Но это был всего лишь сквозняк — окно на кухне было приоткрыто, ветер гулял по квартире, касаясь дверей, занавесок и оставленного на вешалке пальто. — Знаешь, чего я хочу? — вдруг сказала София. — Я хочу, чтобы кто-нибудь пришёл и сказал: «Вот, это правильное решение. Делай так, и всё наладится». Но никто не приходит. Даже врач не говорит! Вместо этого твердит: «Мы подберём терапию». Будто я — замок, к которому нужно подобрать ключ. А ключей миллион, и ни один не подходит. — Может, ты просто не замок, — тихо сказала Катя. — Может, ты дверь, которую нужно открыть изнутри. София замолчала. Где-то за окном залаяла собака, лай эхом разнёсся по двору, отражаясь от панельных стен. В ноутбуке тихо гудел вентилятор, пока на экране застыла заставка фильма. Девушки замолчали, София не заметила, как провалилась в прострацию. В коридоре послышался звук открываемой двери. — Это я! — донёсся голос матери. — Раньше отпустили. Софи, ты дома? — В комнате, — отозвалась Катя раньше, чем София успела открыть рот. Через минуту в дверном проёме появилась мама. На ней была простая чёрная футболка и такого же цвета штаны, волосы собраны в небрежный пучок, под глазами тени усталости. Посмотрев на дочь, свернувшуюся калачиком среди акул, потом на Катю, сидящую за ноутбуком, женщина вздохнула, понимая всё без слов. — Что сказал врач? — спросила она тихо. София не ответила: горло сдавило — только покачала головой. — Больница, — сказала Катя, когда молчание затянулось. — Стационар. Подбор терапии. Установка диагноза. Мать медленно опустилась на край кровати, ладонь легла на одеяло рядом с ногой дочери, но не коснулась — просто была рядом, тёплая и такая родная. — Я знала, — произнесла она после долгой паузы. — Боялась, но знала, можно сказать — чувствовала, что так будет… — София подняла глаза, замечая, что лицо матери осталось таким же спокойным, но в уголках глаз блестело что-то влажное. — Ты не злишься? — спросила София. — На что? На то, что тебе нужна помощь? — мать горько усмехнулась. — Разве что злюсь только на себя. Надо было раньше. Ещё тогда, когда ты в первый раз попросила отвести тебя к психологу, а я отмахнулась. В дверь позвонили. — Пицца, — Катя вскочила. — Я открою. Она вышла, и в комнате стало тихо: София смотрела на мать, а мать смотрела на дочь. Между ними протекали годы недосказанности, утренних ритуалов с притворным сном и спрятанных слёз. — Я боюсь, мам, — прошептала София. — Я тоже, — ответила мать и наконец взяла её за руку. — Но вместе — не так страшно. Вернулась Катя с большими картонными коробками, поставила их прямо на кровать и торжественно открыла крышку. В нос ударил приятный запах сыра, томатного соуса и сладковатого ананаса. — Прошу к столу, — объявила Катя. — Пицца с ананасами для Софи. Пицца с пепперони для меня. И одна лишняя, потому что я знала, что вы, тёть Наташ, тоже придёте. Мать улыбнулась — впервые за вечер по-настоящему. — Спасибо, Катюш. Катя включила фильм, на экране ноутбука замелькали первые кадры: Лондон, серое небо, маленькая Алиса, рассказывающая о своём кошмаре, и уже повзрослевшая, которая отказывается надевать корсет и чулки. София взяла кусок пиццы. Сыр тянулся длинными нитями, ананас был горячим и приторно-сладким — неправильное сочетание, которое почему-то казалось единственно верным. В комнате пахло пиццей, старыми обоями и чем-то ещё — может быть, надеждой. Тем временем на улице сгущались сумерки. На экране Алиса падала в кроличью нору, окружённая летающими предметами, и, глядя на эту картину, София не могла перестать думать о том, что сама уже очень скоро совершит своё странное путешествие, шагнув в неизвестность: больничная палата, тёмная неизвестность и сковывающий страх.