Любовь без антракта

      Ребекка Бонетти проснулась оттого, что кто-то нежно целовал её плечо. Майское солнце, уже по-летнему настойчивое, пробивалось сквозь неплотно задёрнутые шторы и золотило край подушки. Блондинка не открывала глаз ещё несколько секунд, позволяя себе утонуть в этом ощущении — тёплые губы, чуть колючая щетина, музыкальные пальцы, скользящие по её руке.       — Ты не спишь. — С нежностью прошептал Винчесто.       Ребекка медленно открыла глаза и увидела его — растрёпанного, счастливого, с огромным букетом бархатных белых пионов в руке.       — Теперь уже нет. — Выдохнула она, приподнимаясь на подушке.       Супруг протянул ей цветы — пышные, наполняющие спальню тонким сладковатым ароматом. Её любимые.       — Ты сбегал за ними, пока я спала? — Спросила Ребекка, принимая букет и с улыбкой вдыхая запах.       — Тише. — Он приложил палец к её губам, а потом поцеловал в уголок рта. — С годовщиной нас, amore mio.       Она посмотрела на мужа и на мгновение замерла. Даже после двадцати лет брака и тысяч совместно прожитых дней, он всё ещё был преступно хорош собой. Сух и жгуч, как адский уголь. Темпераментная, южная, очень мужественная красота. В ней чувствовалась порода: не приторная холёность, а дикая, подлинная стать хищника, который давно приручен одной-единственной женщиной.       — Двадцать лет… — Сказал он тихо. — Я до сих пор не верю, что ты согласилась.       Ребекка улыбнулась той редкой, по-настоящему мягкой улыбкой, которой не удостаивала никого, кроме самых близких.       — Ты не оставил мне выбора, дорогой. Ты был так невозможно настойчив. — Ответила она и посмотрела на часы. Без четверти семь. В её обычной жизни Ребекка просыпалась ровно в шесть, делала зарядку, принимала контрастный душ и к семи уже сидела с планшетом за чашкой зелёного чая, просматривая отчёты. Сегодняшнее утро выпадало из этого идеального порядка с вызывающей роскошью.       — И каков результат? — Винчесто притянул её ближе. — Ты счастлива?       — Счастлива, родной мой. — Произнесла Ребекка интуитивно, не задумываясь над ответом. — Очень счастлива.       Они лежали ещё с полчаса, обмениваясь ленивыми поцелуями и почти не разговаривая. Это была одна из тех драгоценных пауз, когда слова были не нужны. Потом Ребекка всё-таки встала, накинула шёлковый халат и подошла к окну.       — Какая красота. — Выдохнула она.       За окнами их квартиры на Литейном проспекте раскинулся зелёный, цветущий майский Петербург. Небо было бледно-голубым, почти прозрачным, и только лёгкие облака напоминали, что вечером возможен дождь.       Винчесто подошёл сзади, обнял жену за талию, уткнулся носом в её светлые волосы.       — Я спланировал сегодняшний день. — Сказал он. — И ты не будешь возражать, Бекки.       — Я уже возражаю. — Привычно отозвалась Ребекка, но в голосе её не было обычной деловой твёрдости. — У меня в девять переговоры с партнёрами фонда.       — Я отменил их.       Она резко обернулась.       — Ты что сделал?       — Позвонил твоему заместителю Сергею Владимировичу, объяснил ситуацию. — Произнёс Винчесто с безмятежной улыбкой. — Он всё взял на себя. Кстати, он передал тебе поздравления и сказал, что компания не развалится за один день.       Ребекка открыла рот, собираясь выдать одну из своих знаменитых тирад о профессиональной ответственности, но Винчесто накрыл её губы поцелуем — долгим, глубоким, таким, от которого у неё подкосились колени.       — Двадцать лет, amore mio. — Сказал он, отстранившись на миллиметр. — Один день. Только один день ты будешь не директором фонда, не руководителем, не начальницей. Ты будешь просто моей женой. Согласна?       Ребекка смотрела в его искрящиеся, карие глаза, в которых плясали чёртики, и понимала, что спорить бесполезно. И что она, в сущности, и не хочет спорить.       — Твоя взяла, синьор Бонетти. — Сдалась она. — Но завтра я устрою разнос Сергею Владимировичу за самовольство.       — Завтра — пожалуйста. — Винчесто поцеловал её в лоб. — А сейчас я приготовлю моей сердитой жёнушке кофе.       Они вышли из дома. Ребекка, вопреки обыкновению, не стала собираться долго — выбрала лёгкое шёлковое платье в оттенке оливы, удобные балетки, аккуратные жемчужные серьги и браслет. С макияжем блондинка тоже решила не заморачиваться, чуть подкрасила ресницы и губы, нанесла нежные персиковые румяна. Винчесто смотрел на неё с нескрываемым восхищением.       — Ты становишься красивее с каждым годом, amore mio. — Сказал он, подавая жене руку.       — Ты становишься предсказуемее с каждым годом, дорогой. — Иронично парировала она, но пальцы привычно легли в крепкую мужскую ладонь.       Они пошли к Фонтанке. Этот маршрут был особенным — именно здесь, на набережной, двадцать лет назад произошла встреча, навсегда изменившая траектории их судеб. Дождливый день, его застенчивая, наполненная светлой грустью улыбка. Винчесто тогда уже прощался с Петербургом, смиряясь с тем, что город, который он полюбил всем сердцем, останется лишь прекрасным эпизодом. И вдруг — она. Холодная, надменная блондинка с идеальным каре, в сером пальто. Она посмотрела на него так равнодушно, словно парень был всего лишь частью декорации, приложением к городскому пейзажу.       — Помнишь? — Спросил Винчесто, когда они подошли к чугунной решётке. — Ты шла очень быстро. Я едва поспевал.       — Я всегда хожу быстро. — Ребекка улыбнулась уголками губ. — А ты бежал за мной, как мальчишка, с каким-то дурацким чемоданом.       — С чемоданом, полным нот и безнадёжности. — Поправил он. — Я уже купил билет на завтрашний самолёт до Милана. Я был уверен, что уезжаю навсегда.       Они остановились у парапета, глядя на тёмную воду. Майское солнце уже вовсю трудилось над отражениями, разбивая их на тысячи сверкающих осколков.       — И что заставило тебя окликнуть меня? — Спросила Ребекка тихо.       Винчесто долго молчал. Потом сказал:       — Ветер. Твой шарф сорвался с плеча, а ты не заметила. Я подумал: если не догоню её сейчас, я буду жалеть об этом всю жизнь. И побежал.       Ребекка Рудольфовна Хоффманн, родившаяся в апреле в 1980 года в Ленинграде в семье генерального консула ФРГ Рудольфа Хоффманна и профессора немецкой словесности Веры Германовны, — унаследовала от отца не только распространённую немецкую фамилию, но и недюжий прагматизм этой нации. И кроме прочего, девушка презирала спонтанные знакомства на улице. Но в тот день, словно само провидение заставило её изменить этому принципу.       Ребекка прикрыла глаза. Она помнила это так, словно было вчера: высокий, широкоплечий темноволосый молодой мужчина с горящими глазами, который протягивает ей шарф и улыбается так, словно она — восьмое чудо света. Она тогда подумала: «Ещё один очарованный атмосферой города легкомысленный иностранец». Но что-то в его взгляде заставило её замешкаться. Что-то тёплое, живое. Девушка и сама не заметила, как медленно капитулировала перед обаянием итальянца.       — Я не взяла тогда шарф. — Вспомнила Ребекка. — Сказала, что он тебе нужнее.       — А я ответил, что мне нужнее ты. — Винчесто рассмеялся. — Боже, какой я был самоуверенный!       — Ты был невыносим. — Подтвердила она. — Но твоя обезоруживающая искренность подкупала.       Они пошли дальше, не отпуская рук. Петербург открывался перед ними во всей своей величественной и немного меланхоличной красоте. Винчесто то и дело останавливался, чтобы что-то показать: вот из этого двора-колодца однажды выскочил полосатый кот и перепугал его до смерти; а в этом скверике они сидели через неделю после знакомства, и он впервые поцеловал её.       — Ты тогда была в красном платье. — Сказал Винчесто мечтательно.       — В бордовом. — Поправила Ребекка. — Я никогда не носила красное.       — В бордовом, но в лучах заката оно казалось красным. Ты говорила, что у тебя нет времени на отношения и прочие глупости.       — И была абсолютно права.       — И ошиблась.       Он обнял её прямо посреди тротуара, и прохожие — кто с улыбкой, кто с лёгкой завистью — обходили их стороной. Ребекка на секунду напряглась: она не любила публичные проявления чувств, слишком много лет она строила образ железной леди, чтобы позволить себе раствориться в объятиях мужа на глазах у случайных незнакомцев. Но сегодня, видимо, был особенный день, потому что она расслабилась и положила голову ему на плечо.       — Знаешь, — Сказала она тихо. — Я боюсь, что однажды проснусь и пойму, что всё это было сном. Ты, Виктория, наша жизнь.       — Это не сон, Бекки. — Прошептал он ей в волосы. — Я тоже иногда просыпаюсь ночью и слушаю, как ты дышишь. Просто чтобы убедиться, что ты настоящая. Моя муза из плоти и крови, а не фантомное порождение мира подсознательного.       К двум часам дня они оказались в Малом зале филармонии. Винчесто достал ключи — его давняя договорённость с администратором и должность главного дирижёра филармонии позволяли иногда заходить сюда в свободные от репетиций и выступлений часы.       — Зачем мы здесь? — Спросила Ребекка, хотя в глубине души догадывалась.       — Здесь я впервые играл для тебя. Вернее, дирижировал оркестром из сорока музыкантов. Ты пришла на концерт Моцарта, сидела в третьем ряду, и во время адажио ты плакала. Я думал о тебе весь концерт. Дирижировал почти вслепую, чудом не сбился.       Ребекка опустилась на стул. Акустика пустого зала была удивительной — каждый шорох, каждый вздох звучал объёмно и значимо.       — Ты потом подошёл ко мне и пригласил на ужин, — Сказала она. — А я отказалась.       — Ты сказала: «Я сегодня занята». И ушла. А я думал, что моё сердце разорвётся на куски.       — Но ты не сдался.       — И был бы дураком, если бы тогда опустил руки.       Винчесто подошёл к краю сцены, где на подставке стояла его скрипка — он иногда оставлял её здесь для вечерних репетиций. Взял инструмент, проверил строй, прижал подбородком.       — Я хочу сыграть тебе одну вещь, — Сказал он. — Я написал её несколько месяцев назад, но так и не решился показать.       — Покажи теперь. — Попросила Ребекка.       Винчесто начал играть. Мелодия была эклектичной — в ней слышался и Петербург, с его северной сдержанностью и скрытой глубиной, и Италия, с её пылкой страстностью и прогретым солнцем воздухом Средиземноморья. Словно два голоса вели диалог, спорили, мирились, переплетались. Винчесто упоённо играл, прикрыв глаза, и Ребекка видела, как подрагивают его пальцы на грифе.       Когда последний аккорд затих в высоких сводах, она поднялась и подошла к нему.       — Это о нас? — Спросила слушательница.       — О тебе. — Ответил он. — О том, как ты изменила мою музыку. До встречи с тобой я играл правильно, технично, но без души. А после… после понял, что музыка — это не ноты. Это то, что между ними.       Ребекка взяла лицо мужа в ладони и поцеловала. Долго, нежно, так, что у обоих перехватило дыхание.       — Я люблю тебя, мой маэстро. — Из её уст это обращение звучало невероятно интимно и трепетно.       — Я люблю тебя, моя муза. — Ответил Винчесто. — Моя северная Венеция. Моя жизнь.       Они покинули филармонию около четырёх и отправились гулять дальше. Небо ещё хранило голубизну, но уже начинало сереть по краям, обещая долгие вечерние сумерки, которые на севере длятся так томительно и сладко.       — Хочешь мороженое? — Спросил Винчесто, кивая на уличный ларёк.       Ребекка кивнула. Он купил два рожка — фисташковый для себя, крем-брюле для неё — и они сели на скамейку в Летнем саду. Вокруг цвела сирень, воздух был густым от запахов, и Ребекка вдруг подумала, что не помнит, когда в последний раз чувствовала себя так спокойно и безмятежно.       — Помнишь нашу свадьбу, Бекки? Ты была самой красивой невестой на свете.       — Я была в ужасе и панике. — Призналась Ребекка. — Твои родители и кузина Беатриче прилетели из Турина прямо в день торжества, потому что их рейс задержали на сутки. Мой отец вообще собирался саботировать свадьбу, потому что, видите ли, желал, чтобы я строила карьеру в посольстве и вышла замуж за самолично подобранного им немецкого дипломата. Но за неделю до свадьбы моя мать чудом уговорила его сменить гнев на милость. А я… боялась, что не справлюсь.       — С чем?       — С тем, чтобы стать тебе хорошей женой. Я всегда была самостоятельной, всегда всё контролировала. А брак — это про доверие, про умение отпускать контроль. Я не умела по-другому.       — Но со временем ты научилась успешно и так филигранно совмещать роли жены, любовницы, матери и деловой женщины, профи в своём деле.       Ребекка задумалась над словами мужа. Сунула остатки вафельного рожка в рот, тщательно прожевала.       — Мне действительно это удаётся?       — Вне всяких сомнений.       — Если так, то лишь потому, что ты никогда не пользовался моей слабостью. Ты всегда давал мне пространство, но при этом был рядом. Все эти годы. Другие мужчины в такой ситуации либо душили бы заботой, либо уходили. А ты остался… По сей день это так много для меня значит.       — А что мне оставалось? — Он пожал плечами с театральным удивлением. — Я увидел тебя и понял: эта женщина не терпит слабаков. Если буду навязываться — уйдёт. Оставалось только одно: любить и ждать.       — Ждать чего?       — Когда ты сама захочешь приблизиться.       Ребекка посмотрела на возлюбленного с благодарностью, восхищением и той особой нежностью, которая возникает между людьми, прошедшими через многое вместе и уже не нуждающимися в словах.       — Ты добился своего, родной. — Тихо сказала она. — Я здесь. С тобой. И я никуда не уйду. Уже не смогла бы уйти, даже если бы захотела.       Винчесто взял её руку и поцеловал каждый палец по отдельности — сначала правой руки, потом левой.       К семи часам влажный ветер потянул с залива, и Ребекка, поёжившись, прижалась к мужу.       — Кажется, будет дождь. — Сказала она.       — Пусть будет, amore mio. — Винчесто обнял её за плечи. — Нам-то что?       Они как раз вышли на Адмиралтейскую набережную, когда первые тяжёлые капли ударили по граниту. Через минуту ливануло как из ведра — по-петербургски, внезапно и щедро, словно само небо решило устроить им крещение.       — Бежим! — Крикнул Винчесто, хватая жену за руку.       Они, смеясь, бросились под козырёк ближайшего дома. Волосы Ребекки прилипли к лицу, платье промокло насквозь, балетки хлюпали при каждом шаге. Винчесто выглядел не лучше — его чёрные волнистые волосы превратились в сосульки, рубашка облепила плечи.       — Какой ужас! — Воскликнула Ребекка, вытирая лицо. — У меня сейчас волосы станут похожи на мочалку!       — Ты прекрасна, amore mio. — Сказал Винчесто совершенно серьёзно. — Он шагнул ближе и провёл пальцем по её щеке, стряхивая каплю.       Мимо пробегали прохожие, прячась под пёстрыми зонтами, а они стояли в этом случайном убежище — мокрые, счастливые — и смотрели друг на друга.       — Знаешь, чего мне не хватало все эти годы? — Вдруг спросила Ребекка.       — Чего?       — Безумия. Я так привыкла быть рациональной, просчитывать каждый шаг, что забыла, каково это — делать что-то просто потому, что хочется. Спасибо тебе за сегодня.       — Не благодари, Бекки. — Он покачал головой.       — Такси! — Спохватилась Ребекка.       Она достала телефон, но Винчесто мягко перехватил её руку.       — Мы живём в десяти минутах отсюда. Можем пройтись. Дождь уже слабеет.       Действительно, ливень превращался в мелкую изморось. Воздух стал свежим от высокой влажности, асфальт блестел, отражая оранжевый свет фонарей, которые уже начали зажигаться, хотя до темноты было ещё далеко.       — Пойдём пешком, всё равно уже мокрые с головы до ног. — Решила Ребекка.       Она взяла мужа под руку, и они двинулись в сторону Литейного. По пути зашли в маленький круглосуточный магазинчик — купить бутылку красного вина и шоколад.       — Ты помнишь тот вечер, когда я впервые приготовила тебе ужин? — Спросила Ребекка, пока Винчесто расплачивался. — Я тогда чуть не сожгла кухню.       — А я сказал, что это самый вкусный ужин в моей жизни.       — Ты соврал.       — Я не соврал. Потому что ты готовила для меня, так старалась, и это делало еду волшебной.       Они вышли из магазинчика и оказались в объятиях белой ночи. Небо представляло собой удивительное зрелище. Оно не приобрело характерной черноты ночного времени суток. Вместо этого, сохранило свою акварельную прозрачность, с изящными розоватыми отблесками, мягко окутывающими облака.       — Я люблю этот город. — Сказал Винчесто. — Он принял меня. Он подарил мне тебя.       — А ты дал ему свою музыку. — Ответила Ребекка. — Отдал ему сердце.       — Нет, сердце я отдал не ему, любимая. У сердца моего другая хранительница.       Они шли медленно, потому что торопиться было некуда. Впереди была ночь — белая, бесконечная, принадлежащая только им.       В квартиру супруги вошли около девяти. Было ещё совсем светло — майские ночи обманывают ожидания, подменяя темноту долгими сумерками. Ребекка скинула промокшие балетки и прошла босиком по паркету, оставляя мокрые следы.       — Иди в душ, любимая, погрейся. — Сказал Винчесто. — Я приготовлю ужин.       — Ты обещал пасту.       — Я помню. Иди, amore mio, не мешай шеф-повару.       Ребекка улыбнулась и скрылась в ванной. Винчесто проводил её взглядом и принялся за дело.       Кухня в их квартире была его территорией. Когда они её обустраивали, Ребекка, как обычно, всё продумала до мелочей: эргономика, качество материалов, превосходная техника. Но душу в неё вдохнул он — итальянские травы в баночках, старая деревянная разделочная доска, которую он привёз из Турина, большой медный сотейник, подаренный матерью.       Винчесто достал из холодильника продукты: панчетту, пармезан, свежие помидоры, чеснок, базилик. Рецепт был семейным — его бабушка Лоренца научила его готовить эту пасту, когда ему было десять. Он поставил воду для спагетти, нарезал панчетту тонкими полосками, измельчил чеснок. На оливковом масле обжарил до золотистого цвета, добавил помидоры черри, разрезанные пополам, и дал им слегка подвялиться. Потом плеснул белого вина, выпарил, добавил немного воды из-под спагетти — бабушкин трюк, для соуса.       В это время из ванной вышла Ребекка в махровом халате, с мокрыми волосами, завёрнутыми в полотенце.       — Пахнет божественно, дорогой. — Сказала она, заглядывая на кухню. — Чем тебе помочь?       — Накрой пока на стол, душа моя. Из-под твоей лёгкой женской руки сервировка всегда выходит более изящной.       Ребекка кивнула. Она любила эти моменты — когда он готовил, а она помогала по мелочам, кухня наполнялась ароматами и болтовнёй, когда их дом казался крепостью, защищённой от всего внешнего мира.       Она достала две большие тарелки, вилки, бокалы для вина. Поставила в центр стола свечи в низких подсвечниках — Винчесто привёз их из Венеции несколько лет назад, куда летал на гастроли с оркестром.       — Виктория звонила? — Спросила Ребекка, зажигая фитиль свечи.       — Да, минут двадцать назад. У них всё отлично, практиковали с дедушкой немецкий, а твоя мать испекла её любимый Наполеон. Дочурка сказала, чтобы мы не волновались и… — Он запнулся.       — И?       — И чтобы мы хорошо отдохнули. Виктория знает, какой сегодня день. Она умная девочка.       Ребекка по привычке вскинула подбородок, собираясь отчитать своё чадо за иронично бесцеремонный тон, но так как виновница сейчас отсутствовала, — только улыбнулась. Виктория была их гордостью, их общим шедевром, лучшим, что они создали за эти годы. В шестнадцать лет она была уже личностью — талантливой, серьёзной не по годам, но при этом не утратившей искреннюю непосредственность и любознательную открытость миру. Она мечтала стать архитектором, и чертила превосходно — так, будто родилась с карандашом в руке. С детства девочка под руководством отца занималась музыкой и играла на скрипке с таким чувством, что даже видавшие виды музыканты из оркестра качали головами: «Яблоко от яблони…»       — Спагетти готовы. — Объявил Винчесто. — Прошу к столу.       Он выключил верхний свет — остались только свечи и подсветка над рабочей поверхностью. Ребекка села напротив него, и они подняли бокалы.       — За нас, amore mio. — Сказал Винчесто.       — За двадцать лет, родной мой. — Ответила Ребекка.       Они выпили. Вино было терпким, с ягодными нотками.       — Попробуй пасту, Бекки. — Винчесто пододвинул к жене тарелку. — Только честно.       Ребекка накрутила спагетти на вилку, поднесла ко рту. Закрыла глаза. Вкус был идеальным — сливочным от пармезана, пряным от чеснока и базилика, с лёгкой солёностью панчетты.       — Боже, — Выдохнула она. — Дорогой, это лучшее, что ты готовил.       — Не преувеличивай.       — Я никогда не льщу. Ты знаешь, это не в моих правилах.       Винчесто знал свою жену: Ребекка была человеком, который говорил правду — иногда жестокую, иногда неудобную, не особо стараясь завернуть ту в обёртку тактичности. И если Ребекка хвалила, значит, это было заслужено.       Супруги ели медленно, смакуя. Говорили о всякой ерунде — о том, что Виктории пора готовиться к поступлению в академию художеств имени Репина; о предстоящем концертном сезоне, программу которого разрабатывал Винчесто последние месяцы; о том, что на будущей неделе их навестят друзья, семейство Риччи.

***

      Если бы Винчесто Бонетти спросили, кого он считает своим самым близким другом в эмиграции, он, не раздумывая, назвал бы Марко Риччи. Они познакомились на кухне — в прямом и переносном смысле. Винчесто тогда только начинал осваиваться в городе и случайно забрёл в маленький итальянский ресторанчик, открывшийся на Малой Морской. Молодой хозяин заведения вышел к нему сам, потому что единственная официантка заболела. Марко говорил по-русски ломано, с сильным акцентом, но так душевно, что Винчесто в моменте даже позавидовал соотечественнику. А потом они разговорились: оказалось, оба из Турина, оба приехали в Петербург почти одновременно, оба влюбились в этот странный город, полный противоречий, с первого града.       — Ты надолго? — Спросил тогда Марко, разливая по рюмкам граппу.       — Не знаю, — Честно ответил Винчесто. — Город нравится. Но дом — там.       — Дом там, где сердце. — Философски заметил Марко.       Через полгода после той встречи в ресторан Марко в компании подруг пришла девушка. Эффектная сероглазая брюнетка по имени Елизавета. Марко влюбился мгновенно. Они поженились через год. Лиза стала его правой рукой, его менеджером, переводчиком, его музой. Ресторан на Малой Морской, который поначалу едва сводил концы с концами, благодаря её уму и энергии превратился в одно из самых модных мест в городе. Потом открылся второй — на Василеостровской, с летней верандой и видом на Малую Неву. Третий — в самом сердце Петроградки, с уютными каминами и винной картой, которую Марко составлял сам, объездив маленькие семейные винодельни Пьемонта. У пары родилась дочка — Мишель, на два года старше Виктории Бонетти. Девочки дружили, и семьи часто проводили время вместе: воскресные обеды в ресторане Марко, поездки за город, концерты, на которых дирижировал Винчесто. Марко всегда сидел в первом ряду и после финала свистел так громко, что интеллигентные старушки оборачивались с укоризной.       — Ты как ребёнок. — Смеялась Лиза.       — Я итальянец, — Гордо отвечал Марко. — Мы умеем любить еду, музыку и женщин. Не обязательно в таком порядке.       В день двадцатилетней годовщины четы Бонетти Марко доставкой прислал в их квартиру огромную корзину с деликатесами: домашняя прошутто, пармезан, трюфельное масло собственного производства, бутылка Бароло 2000 года — года их свадьбы. К корзине прилагалась открытка, написанная корявыми русскими буквами:       «Дорогие мои, amici! Двадцать лет — это вам не шутки! Ваш союз как дорогое вино, с годами становится только крепче и лучше. Живите ещё сто лет и приводите ко мне в ресторан внуков.       Обнимаю, ваш Марко.»       Этот сумасбродный, до одури щедрый и никогда не унывающий итальянец, как и Винчесто, когда-то приехал в Петербург на несколько месяцев, а остался навсегда. Потому что влюбился. Сначала в город. Потом в женщину. Потом в жизнь, которую они построили вместе.

***

      Когда с пастой было покончено, Винчесто достал из ящичка буфета маленькую коробочку.       — Это тебе. — Сказал он, вернувшись к жене.       Ребекка нахмурилась — она не любила сюрпризов.       — У нас была договорённость: никаких подарков.       — Это не подарок, так… — Винчесто протянул коробочку. — Воспоминание…       Она открыла. Внутри, на чёрном бархате лежала тонкая золотая цепочка со светло-розовой жемчужиной. Неброская, элегантная, именно такая, какую Ребекка смогла бы носить едва ли не каждый день.       — Это жемчуг из Таиланда, — Пояснил свой выбор Винчесто. — Помнишь, мы были там в наше первое совместное путешествие? Ты увидела в лавке похожее украшение, но отказалась покупать, сказала, что это слишком дорого для неокрепшего бюджета молодой семьи.       — Ты запомнил. — Произнесла Ребекка поражённо. — И спустя столько лет…       — Я стараюсь беречь в сердце все моменты, прожитые рядом с тобой. — Сказал итальянец. — Каждую улыбку, каждую слезу. Моя память — это ты.       Она встала, обошла стол, села к мужу на колени. Обняла за шею, прижалась щекой к его щеке.       — Надень на меня. — Попросила Ребекка.       Винчесто коротким уверенным движением застегнул замочек. Жемчужина легла в ложбинку между ключицами — прохладная, гладкая, как капля застывшего света.       — Спасибо, родной. — Прошептала Ребекка. — За всё. За то, что не уехал тогда. За то, что дождался. За то, что терпел мою колючесть.       — Твоя колючесть — это то, что я люблю в тебе больше всего, — Ответил супруг, проводя ладонью по её спине под халатом. — Ты всегда была как ёжик. А у ёжика, знаешь, очень мягкий животик.       — Ты единственный, кто видел мой «животик». — Она улыбнулась — расслабленно, игриво.       — И я хочу видеть его снова. — Голос мужчины стал ниже. — И не только животик.       Они переместились в гостиную, за окнами по-прежнему белела ночь — фантасмагоричная, беспредельная, как их чувства друг к другу. Ребекка сидела на диване, Винчесто опустился рядом на ковёр, положив голову ей на колени. Она с тягучей нежностью перебирала его волосы — чёрные, волнистые, с уже пробивающейся сединой на висках.       — Ты седеешь, дорогой. — Заметила она.       — Это проблема, amore mio? — Спросил мужчина, заметно разомлев от приятных ощущений.       — Нет, наоборот. Возможно, это прозвучит ужасно стереотипно, но некоторым мужчинам чертовки идёт седина.       — Надеюсь, я в их числе?       — Я бы сказала, ты с достоинством мог бы возглавить эту когорту седых сердцеедов.       Ребекка наклонилась и поцеловала его в макушку. Потом скользнула губами ко лбу, к вискам, к уголкам глаз. Винчесто закрыл глаза и просто принимал эти неспешные, упоительные поцелуи.       — Подними голову, родной. — Попросила она.       Он послушался, сел прямо, оказался с ней лицом к лицу. Ребекка сняла халат — медленно, с той спокойной уверенностью женщины, которая знает, что любима и желанна. Под халатом не было ничего, только гладкая фарфоровая кожа и тонкий шлейф её парфюма.       — Ты просто восхитительна, моя королева. — Голос Винчесто сел до хрипоты от возбуждения. — Кажется, я уже говорил тебе это.       — За годы брака примерно тысячу раз. Но сейчас это уже не столь актуально, к сожалению. Время идёт, и его невозможно обмануть, повернуть вспять или остановить. Люди не молодеют, и моё тело, несмотря на все усилия, направленные на поддержание текущей формы, однажды перестанет радовать твои глаза.       — Я плохо понимаю, о чём ты говоришь, Бекки. Разве тело любимой женщины может быть не идеальным?       — Похотливый льстец! — Ребекка рассмеялась глубоким, грудным смехом, который муж обожал, и нетерпеливо дёрнула его рубашку. — Снимай уже это недоразумение, Винчесто. Иди ко мне.       Итальянец подался вперёд, рывком подтянул к себе жену и крепко поцеловал в губы. Руки Винчесто скользнули по её плечам, по спине, по талии — он чувственно водил ладонями по её коже так, как музыкант-виртуоз водит смычком по струнам, извлекая божественную мелодию.       Ребекка откинулась на спинку дивана, увлекая его за собой. Супруг навис над ней, опираясь на локти, и смотрел в её голубые глаза — манкие, с расширенными зрачками, в них не было сейчас и тени той деловой холодности, которой иной раз побаивались подчинённые. Там были только любовь и желание, неприкрытое, сладострастное.       Винчесто стянул через голову полурасстёгнутую рубашку, избавился от брюк. Ребекка провела ладонью по его груди — твёрдой, с едва проступающими мышцами, с дорожкой тёмных волос, спускающейся к животу.       Он снова поцеловал её — теперь в шею, в ключицы, проложил дорожку поцелуев по животу, разводя её бёдра. Ребекка выгнулась, запустила пальцы в его волосы, притянула ближе.       — Любимый… — Выдохнула она, и в этом обращении звучали одновременно: и просьба, и разрешение.       Он опустился ниже, вдыхая запах её разогретой кожи, от которого кружилась голова. Губы скользнули по внутренней стороне бедра — сначала правого, потом левого, — с каждым поцелуем приближаясь к той точке, где пульсировало желание. Ребекка вцепилась в его волосы сильнее, не столько направляя, сколько умоляя не останавливаться.       — Какая ты… — Прошептал он. — Какая ты невероятная.       Его язык коснулся её — сначала робко, пробуя, словно в первый раз, — и Ребекка резко втянула воздух, замерла, а потом прогнулась дугой. Винчесто не торопился, действовал с тем не терпящим спешки искусством, которое рождается только из долгого знания тела любимой женщины. Он знал, когда нужно замереть, а когда ускориться; когда добавить давление, а когда — лишь едва-едва касаться, вызывая дрожь в кончиках пальцев.       Блондинка уже не контролировала свои стоны — то тихие и прерывистые, то громкие и протяжные, похожие на музыку, которую он один умел из неё извлекать. Пальцы её то сжимали волосы мужа, то гладили затылок, то бессознательно тянули вверх, чтобы поцеловать, но Винчесто не поддавался — оставался там, внизу, даря ей наслаждение медленными, круговыми движениями языка.       — Пожалуйста, — Взмолилась она в ожидании разрядки. — Пожалуйста, Винчесто…       Он откликнулся мгновенно, усилил нажим, чуть изменил ритм. Ребекка закусила губу, но сдержать крик не смогла — он вырвался из самой глубины, когда долгожданная волна экстаза накрыла её с головой. Ребекка билась в руках мужа, выгибалась и вздрагивала, а он не отпускал, поддерживая её пик до тех пор, пока последние спазмы не стихли, оставив её обессиленной и мокрой от пота и выступивших слёз, которые она не заметила на своих щеках.       Винчесто приподнялся, лёг рядом, взял её лицо в ладони.       — Ты плачешь, amore. — Сказал он с тревогой. — Это от счастья, милый. — Ответила Ребекка, прижимаясь к нему всем телом. — Я так тебя люблю. Ты даже не представляешь.       — Представляю, mio destino. Потому что чувствую то же самое. Проживи я даже сотни жизней — всё равно любил бы только тебя.       Она не дала ему опомниться: мягко, но властно толкнула в грудь — и Винчесто послушно откинулся на спину, глядя на неё снизу вверх с выражением обожания и знойного, терзающего томления, которое она знала так хорошо.       — Теперь моя очередь, дорогой.       Ребекка грациозно оседлала его. Рассеянный свет белой ночи лился из окна, мягко обволакивая её стройное, подтянутое тело, подчёркивая каждую тень и изгиб. Светлые волосы струились по плечам, касаясь вершинок высокой груди, и Винчесто заворожённо замер, не в силах отвести взгляд. Нежно-розовые соски затвердели от возбуждения, прохладного ночного воздуха, и от его жадного, благоговейного взгляда. Грудь Ребекки всегда так прекрасно смотрелась в строгих деловых костюмах с V-образным вырезом и так умопомрачительно сейчас — обнажённая, слегка подрагивающая при каждом движении. Винчесто протянул руки, но не коснулся сразу — провёл ладонями в миллиметре от её кожи, чувствуя исходящий от неё жар. А потом бережно накрыл, и Ребекка выдохнула с лёгким стоном, запрокидывая голову. Его пальцы — длинные, музыкальные, с идеальной чувствительностью — мяли, ласкали, рисовали круги вокруг сосков, не касаясь их, дразня. Ребекка подалась вперёд, сама прижимаясь грудью к его ладоням, требуя большего. И Винчесто накрыл губами один сосок, потом другой, — втягивая, посасывая, играя языком. Она чувствовала, как каждый его поцелуй отдаётся пульсацией глубоко внутри.       Винчесто оторвался лишь на секунду, чтобы перевести дыхание, а потом снова и снова припадал к ней, шепча: «Creazione divina…».       Ребекка улыбнулась сквозь полузакрытые веки и повела бёдрами — медленно, дразняще, а он, не переставая ласкать её грудь, застонал от нетерпения, теряя остатки самообладания.       — Ты сводишь меня с ума, бестия. — Прошипел Винчесто.       — Терпи, любимый. — Коварно улыбнулась Ребекка и подалась вперёд, опираясь руками ему на грудь.       Она наклонилась и властно поцеловала мужа, кусая нижнюю губу. А потом выпрямилась, откинула волосы назад и опустилась на него. Её бёдра сделали плавное, волнообразное движение, и Винчесто зажмурился, тихо выругался по-итальянски — что-то невнятное, полное восторга и сладкой муки от сдерживаемого нетерпения.       Ребекка начала двигаться. Сначала плавно, раскачиваясь взад-вперёд, подбирая угол, глубину проникновения, ритм. Её лицо было серьёзным, почти сосредоточенным — как за работой, — но глаза блестели бесстыжим азартом, а губы то и дело трогала довольная, чуть высокомерная улыбка. Ребекка знала, что своей игрой доводила мужа до исступления, видела это по его взгляду, по тому, как пальцы мужчины впивались в её бёдра, оставляя красные следы, по тому, как он пытался ускорить её, толкаясь снизу.       — Не торопись, дорогой. — Приструнила она, придерживая его руки. — Я хочу насладиться тобой и этой ночью сполна.       И Ребекка действительно брала своё: двигалась то быстрее, то почти останавливаясь. В её движениях была власть — не жестокая, не ледяная, а тёплая, игривая, полная любви. Она смеялась тихим грудным смехом, когда Винчесто пытался перехватить инициативу, и целовала его в губы, шепча: «Нет, не сейчас. Потерпи ещё чуть-чуть».       Ребекка ускорилась — ритм стал жёстче, отрывистее. Из её горла вырывались короткие, сдавленные звуки, похожие на всхлипы. Она вцепилась ему в плечи, пытаясь удержать темп, но мышцы уже дрожали от перенапряжения. Её дыхание превратилось в прерывистые, рваные вздохи, движения стали смазанными, уже не такими глубокими, как вначале. Винчесто почувствовал, что жена выдохлась. Слишком жадно хотела взять всё и сразу — и переоценила силы.       — Тише, тише, amore, — Прошептал он, притягивая её к себе. Его сильные руки обхватили её спину, прижали мокрую, дрожащую, сбившуюся с ритма к своей груди. Он поцеловал возлюбленную в лоб — долгим, успокаивающим поцелуем, — а потом в щёку, в уголок губ. — Расслабься. Я всё сделаю.       Винчесто аккуратно, бережно перекатил жену на спину, подложив руку ей под голову, чтобы она не ударилась, и навис сверху, отрезав от остального мира, создав вокруг неё уютный кокон из тепла и неги. Ребекка благодарно выдохнула, расслабляясь под ним, позволяя вести — доверяя полностью.       Он медленно вошёл, заполняя её полностью, и начал двигаться с той мудрой, терпеливой силой, которая нарастает с годами близости. Он знал тело любимой женщины лучше собственного. И сейчас итальянец, не суетясь, с полной уверенностью вёл её к пику. Ребекка закрыла глаза, позволяя этому течению нести себя. Её грудь вздымалась, твёрдые, набухшие соски тёрлись об его тело. Винчесто опустил голову, провёл языком по одному соску — широко, от основания до самого кончика. Потом мазнул по второму — коротко, легко, едва касаясь. Сомкнул губы в нежном, влажном кольце и втянул его внутрь, посасывая, играя кончиком языка, очерчивая круги. Отпустил с мягким, смачным звуком и тут же подул на влажную, чувствительную кожу — прохладная струя воздуха обожгла разгорячённое тело, и Ребекка вскрикнула от контраста ощущений. Каждое его касание отзывалось во всём теле новым витком напряжения.       Винчесто почти не ускорялся, продолжая двигаться ровно и глубоко в заданном ритме. Пальцы жены блуждали по его спине, гладили лопатки, сжимали ягодицы, притягивая ближе. Ребекка уже не могла говорить — только коротко постанывала, захлёбываясь от предвкушения скорой кульминации. И когда долгий, изматывающий оргазм обрушился на неё, блондинка прикусила кожу на его ключицах, чтобы не разбудить весь дом. Винчесто почувствовал, как возлюбленная сжимается вокруг него, и это стало финальным толчком для него самого. В тот же миг итальянец с громким горловым стоном сделал финальный глубокий толчок и замер, обильно кончая.       Они лежали, сплетённые телами, тяжёло дышащие, не в силах пошевелиться. Ребекка положила голову ему на плечо, муж обнимал её, поглаживая по спине.       — Боже, — Выдохнул Винчесто в её волосы. — Что ты со мной делаешь?       Она хрипло, счастливо рассмеялась и провела ладонью по его колючей щеке.       Они не спали до самого утра. Вернее, до того времени, которое в Петербурге в мае называют утром — когда небо становится чуть светлее, и птицы затевают свои бесконечные концерты.       Винчесто принёс из кухни остатки вина, и две кружки горячего какао — их семейный ночной ритуал, который супруги завели, когда Виктория была маленькой и часто просыпалась по ночам.       — Я тебя обожаю. — Произнесла Ребекка, отхлёбывая какао.       — А я тебя.       — Мне с тобой очень повезло. Ты самый лучший мужчина на свете.       — Продолжай, amore, продолжай…       — Забавно, раньше я так цеплялась за свою свободу, боялась от кого-то зависеть… И лишь с годами поняла, что настоящая свобода — это возвращаться в Дом, в котором тебя ждут.       Они замолчали. Тишина была не вымученной, а уютной, как старый шерстяной плед. За окном постепенно светало.       — Я хочу, чтобы мы дожили до золотой свадьбы. — Сказала вдруг Ребекка.       — Пятьдесят лет — это серьёзно… — Улыбнулся Винчесто.       — Я серьёзный человек. Привыкла играть в долгую.       — Знаю. Поэтому я в тебя и влюбился.       Она отставила пустую кружку, повернулась к мужу всем телом.       — Винчесто Бонетти, — Обратилась блондинка официальным тоном, который плохо сочетался с её растрёпанными волосами и отсутствием одежды. — Спасибо тебе за двадцать лет. За то, что ты был рядом, когда я была невыносима. За то, что никогда не требовал от меня того, чего я не могла тебе дать. За то, что научил меня быть мягче, не ломая.       — Я ничему тебя не учил, Бекки. — Возразил он. — Просто любил. Всё остальное ты сделала сама.       — И за это спасибо. — Она поцеловала его в нос. — Ты — лучшее, что случилось в моей жизни.       Винчесто неожиданно встал, подошёл к стереосистеме, включил тихую музыку — старую запись итальянского канцоне, под которую они танцевали на свадьбе. Вернулся к ней, протянул руку.       — Потанцуем?       — Сейчас? — Ребекка рассмеялась. — Третий час ночи, дорогой! Или утра.       — Какая разница? Время — величина относительная. Музыка и любовь важнее.       Она вложила свою ладонь в его. Они танцевали в гостиной, обнажённые и босиком. Сердца бились в безупречном такте. Ребекка взяла его лицо в ладони, заглянула в родные карие глаза — уставшие после бессонной ночи, но в них всё ещё горел пламенным жаром тот же огонь, что и в день встречи.       — Знаешь, о чём я жалею? — Спросила она.       — О чём, amore?       — Что не встретила тебя раньше. Что потеряла несколько лет, когда мы могли быть вместе.       — Не жалей, Бекки. — Он покачал головой. — Мы встретились ровно тогда, когда должны были встретиться. Раньше ты была бы не готова. Позже — я бы, возможно, не решился. А в тот день, в том месте, в тот самый момент — всё сложилось. И я не знаю, доживём ли мы до нашей золотой свадьбы…       — Что за пессимистичный настрой, любимый?! Конечно, доживём! Куда ты денешься?! — Под нарочитой бравадой прятались уязвимость и страх потерять самого близкого человека.       — Я клянусь до последнего вздоха любить тебя и делать счастливой. — Винчесто взял руки жены в свои, переплетая пальцы в нерушимом узле доверия.