my good lord, all off to war in thy armor

      «И покарал его Господь и отдал его в руки женщины». Кн. Юдифи, 16, гл. 7.       «Венера в мехах», Леопольд фон Захер-Мазох       ...впервые она видит его на похоронах своего второго мужа — море безмолвно поглощает лейенора, принимая в свою необъятную утробу, точно потерянное дитя или жертвенное подношение; он отбывает в свое последнее плавание — окаменелый вырезанный лик серебрится под чахоточно-бледным солнцем; в море он родился, в море он и сгинет. деймон замирает — укутанная в черную дымку кисеи, ее лицо, непривычно нежная, обескровленная амиантовая маска, подернута лёгкой вуалью печали. она даже кажется образцовой женой, — претворенная дева, столь возвышенно прекрасная и непогрешимая в своем ореоле страданий, — ровно до той поры, пока скрипучий смех не слетает с ее губ подбитой птицей, — смех выливается из глубин ее груди, змеиной ямы, в которой кишат и ворочаются едкие ругательства и брань, так не подобающие женщине; но она не женщина, — поветрие и мор, воплощенные в человеческой шкуре. погребальная тишина понемногу начинает оживать — дернувшись в предсмертной судороге, море прерывает свое молчание гомоном человеческих голосов. ㅤ ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤ ....его зовут эйгон — второй после завоевателя; первый сын, но не первенец; желанный, но не любимый. опальный принц, принц-пьяница, для нее он — позор их семьи, дурное хайтауэрское отродье, подпорченное андальской грязью. богоподобная красота, разбавленная червоточиной порока, как вино — дёгтем, подобно тому как скрестить полубога и получеловека — и породить животное, вобравшее в себя все самое худшее; как повенчать божественную гордыню с человеческой глупостью — так он и был зачат, презренный отцом и отвергнутый своей матерью. ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤ чахлое серебро волос — единственное, что в нем есть от таргариена...если бы не оно, грош была бы ему цена; лучше бы умер нерожденным в материнском чреве, истлел бы в желчи ее утробных вод. но он все же родился — родился всем на смех и забаву, принц-скоморох с именем покорителя земель. эйгон слаб, но не добр, как эйнис; он испорчен, как перезрелый плод, сердце его полнится жестокостью и болью. он такой...не такой как рейнира; в нем нет и тени ее грации, нет ее величия, только голая скорбь и угловатая надломленность. ...не́когда не было девы прекраснее и краше рейниры; но и ее прелесть отцвела, растворилась в безрадостной тьме чадородия — стан ее погрузнел, оплыл, растекся талым снегом под прикосновениями времени, а затем и канул в небытие — остались последние отголоски прежней красы. хрупкая весна ее юности истаяла быстро — слишком скоро наступило знойное плодоносное лето, и она завяла под жаром, как вянут и желтеют цветочные венцы под дыханием суховея; затерялась в песках времени, ускользнув сквозь пальцы прахом...ах. как жестоко его течение! рейнира была чарующим цветком; лишь деймон неизменна, подобная каменному валирийскому идолу, забытая с падшим фригольдом; годы не исказили ее облик, скорее запечатали вовек, как свинцовый сосуд, только у остро прищуренных глаз залегли тонкой паучьей сетью острые складки — единственные вмятины на мраморно-белой коже лица. она не была девой, красота ее не будоражила и не горячила кровь, как дорнийское вино, но было в ней что-то — до безумия кровожадное, хищническое, алкающее крови; красота ее отравляла. деймон неслышно посмеивается: в глубоких сернистых пропастях ее глаз полыхает недоброе веселье. эйгон не дракон — змея, мелкая и кусачая в своей немощной злобе; от дракона в нем лишь чешуя — золотящаяся под расплавленным летним солнцем, лукаво обвиваясь кольцом вокруг запястий, убаюкивая лаской и лживой кротостью; но будь бдителен — она непременно ужалит. деймон это не волнует: она выдирает змеям зубы. как випера, бросающаяся в атаку, о, берегись ее злого дурного ока и зубов; гарпия в обличье женщины — берегись ее когтей и крика. ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤ       ...от него смердит кислыми винными парами — растрёпанный и грязный, разлегшийся на каменных ступенях, жалкий пьяница, нежели принц драконьей крови...деймон брезгливо опускается над ним ночной сумрачной тенью — так крылья балериона некогда накрывали целые города, принося затмения и разруху. — ...кто-то заблудился? — ее голос подобен гулкому рокоту волн, бьющихся о перламутровую скорлупу жемчужных раковин; шепот над руинами павшей валирии, над которыми витает ядовитый смертоносный туман, впитывающийся в кровь и разлагающий ее. но глаза, глаза ее как лезвия — пальцы мягки и ласковы обманчиво нежной хрупкостью ртути, — те же пальцы, что привыкли держать меч и седло караксеса; не руки принцессы и женщины — руки воина. ее назвали мужским именем — она и была мужчиной больше, чем визерис. она и должна была стать королем и низвергать вражеские хоругви. деймон не жемчужина и не украшение их семьи, она — выплавленная, закованная в стальное объятие смерть на острие меча. руки эйгона нежные, слабые — ему под стать — не державшие ничего тяжелее деревянной сабли. вшивый выблядок вшивой дочери старой хайтауэрской твари.       деймон придерживает его за подбородок — придирчиво осматривает, задирая выше, как разглядывают рабов в домах подушек в лисе и на суетливых невольничьих рынках вольных городов. о, эта порочная краса и печать зла, коснувшаяся его лица: столь юный, но уже испорченный — белый дивный цветок с уже изъеденными лепестками; тубероза, истекающая пьянящим соком, на чьи миазмы слетаются насекомые со всей округи — как лениво они копошатся в ее бутоне, словно в лоне, под сонной поволокой дурмана, млея и втягивая жало, околдованные ее смрадом и благоухающим нектаром, от которых замирает сердце и теплеет кровь. червивая липкая сладость, патока, заполняющая рот...так сладко, что тошнит. деймон в том числе — ее ладонь, замершая среди его волос, как полоз, затаившийся в ночной траве, вдруг стягивается шелком удавки; голос ее вкрадчив и ядовит, отрезвляя от винной неги — она приближает свое лицо к эйгону. ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤ зрачок расширен, разверзтый черным грозовым облаком в лиловом тумане — как черна томная ночь, прибежище любовников и убийц, как черна смерть в драконьем зеве, а затем так ослепительна ярка, когда оттуда выкатывается отрубленная голова солнца и затопляет все неумолимым светом на своем пути, сжигая и плавя человеческую плоть, и она тает, как тают кости, распадаясь, и все сливается, смешиваясь в один неповторимый тягучий ликвор. она держит его осторожно, едва ли подцепляя пальцами — тончайшая паутина, чьи нити — лезвия; и вся она, вытканная из острых углов, дева-вираго в кольчуге неуязвимости и жестокости. каждый ее выпад — стрела. сердце у эйгона мягкое, оплывшее, что переспелый фрукт; легко пронзить. ему чудится, как ее ногти вдавливаются в молочную изнеженную кожу — как голодно ощеренная пасть капкана со свисающей среди зазубрин кровью в пойманную добычу.       деймон презрительно смотрит на зелень его одежды — насколько она не подходит эйгону; как утаивает, упрощает его лик, рассеивая нездоровую мертвенность; зелёный — цвет зависти, цвет отравы и яда в чаше, коварного плюща, овивающего усыпальницы королей — так он подобострастно льнет и стелится по мерзлому мёртвому камню, напоенному сиплым шумом и солью вдовьих слез, шепча о былых сражениях. таргариены облечены в кровь и горе с рождения, горе, которое они приносят, едва вырастая; в обугленную черноту сожженного пепелища после низринутого с небес пламени. ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤ ...бесполезный, едва ли не с нежностью думает деймон, в порыве впечатываясь губами в его, точно клеймит собой — губы эйгона пропитаны горечью, как синилью; ему бы пристало родиться девицей, томиться от праздной скуки в лимонных садах и бездумно поедать маковые пирожные в перерывах между воркованием с рыцарями — интересно, отдал бы визерис ее деймону третьей женой? вряд ли она была бы милее рейниры, с глумливым весельем рассуждает деймон; но сгодилась бы потешить его звериное нутро, скрасив скучные в своей утомительности дни — в самый раз для того чтобы насладиться буйством ее цветущей юности в запоздалую пору собственной выцветающей молодости — и согреть ему стареющие кости; принести новый выводок драконов. деймон бы взял ее в жены, взял бы ее — чтобы сорванные, полные упоения и тяжёлые от медового греха крики пронизали каждый уголок красного замка и долетели до покоев ее благородной матушки. голубка в лапах старого хищника; в силках его рук, в петлях пальцев, скрадывающих чаровную молодость и белизну ее кожи, утопающей в его ладонях — сухих и обветренных, закалённых битвами и опоенных человеческой кровью; стылая нежность, рождающаяся в них — разлитая в долине поясницы, между ребер, подымаясь вверх, к ключицам, огибая и минуя холмы грудей — теряется в лабиринте промозглых вен, как в пустынных песках — они сыты, сыты кровью; никогда их не отмыть — они могут только пачкать и очернять. ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤ       деймон думает об этом, но перед ней всего лишь жалкий принц, отринутый и никому не нужный. она отшатывается, как от прокаженного — напоследок ведёт по волосам, сгребая; уходит прочь, размываясь в предутреннем тумане сном разума, неясной мечтой. ее шагу вторит плеск волн — где-то там, далеко-далеко, по их папертям до сих пор одиноко скитается в своем прощальном плавании ее муж-мертвец.ㅤㅤㅤ ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤ