Часть 1
22 мая 2026 г., 12:34
Женщины в жизни Каваки никогда не занимали много места. Вернее, никакого.
В Каре их практически не было — если не считать Дельту, которую он за женщину не считал вовсе. Дельта была механизмом. Опасным, непредсказуемым, с вечно вздёрнутой губой и голосом, который резал по нервам. Она не ходила — вбивала каблуки в пол. Не говорила — швыряла слова как сюрикены. Каваки её ненавидел спокойно, без огня, просто как часть общего пейзажа. Когда думал о ней — думал о том, как увернуться от удара, а не о том, что у неё есть тело под всей этой бронёй. Ему и в голову не приходило.
Потом была Хината. Первая женщина, которая не пыталась его ударить, унизить или использовать. Которая просто поставила перед ним тарелку с едой и сказала: «Ешь». Он ей не доверял. Не умел. Сидел, смотрел в тарелку и ждал подвоха. Подвоха не было. Со временем он привык — но и только.
Хината была тёплой, мягкой, от неё пахло стиральным порошком и чем-то сладким. Она не требовала благодарности, не ждала, что он вдруг начнёт называть её мамой, не обижалась на его молчание. Просто была рядом — тихо, ненавязчиво. Если он не спал ночами, она оставляла на кухне чай. Если он возвращался с тренировки измотанным, она ставила на стол лишнюю порцию, ничего не спрашивая. Она никогда не лезла в душу — но всегда оказывалась на расстоянии вытянутой руки. И это было странно, непривычно и почему-то важно.
Но она была женой Наруто, матерью Боруто и Химавари. Не женщиной. Не в том смысле, в каком мужчина вообще замечает женщину. Скорее — чем-то вроде дома. Того самого дома, которого у него никогда не было.
Потом были одноклассницы в Академии. Девчонки, которые хихикали, когда он проходил мимо, шушукались за спиной, иногда пытались заговорить. Каваки не понимал, чего им надо. Они смотрели на него как на что-то интересное — опасное, мрачное, не такое, как все. Он чувствовал себя экспонатом в зверинце. Огрызался, уходил, не поддерживал разговор. Быстро от него отстали. Он выдохнул.
Секс как понятие существовал где-то на периферии сознания. В Каре об этом не говорили — там вообще не говорили о человеческом. В Конохе он узнал больше: из случайных разговоров, из того, как Боруто краснел при упоминании определённых тем, из шуток старших шиноби в закусочных. Но узнавать — одно, а примерять на себя — совсем другое. Каваки не примерял. Ему казалось, что это не про него. Что все эти вещи — отношения, влечение, кто-то там кому-то нравится — существуют в параллельном мире. В его мире были тренировки, миссии, сон и попытки не сорваться.
А Сарада была просто Сарадой.
Сначала он вообще не выделял её из общей кучи. Ну, Учиха. Ну, дочь Саске. Серьёзная, вечно с планшетом или свитком, говорит по делу. В бою — цепкая, быстрая, не тупит. Однажды на спарринге она выбила ему колено, и он, сидя на земле и морщась от боли, подумал: «А она ничего». Не «ничего» в смысле «красивая». В смысле — толковая. Не пустое место.
Когда они начали сражаться вместе, он стал различать в ней больше деталей. Не потому что хотел — потому что проводил с ней много времени. У неё были дурацкие очки, которые она поправляла одним и тем же движением. У неё был острый локоть, которым она тыкала его в бок, когда он не слушал брифинг. У неё был смех — редкий, короткий, больше похожий на выдох. Она никогда не смеялась над ним. Вообще ни над кем не смеялась зло. Только над ситуацией, и то негромко.
Года полтора назад он считал её просто соратницей. Удобной. Не мешала. Не задавала лишних вопросов. Не пыталась лезть в душу, как некоторые. Когда они работали в паре, всё шло гладко — она предугадывала его движения, он прикрывал её слепые зоны. На миссиях он не думал о ней отдельно. Она была частью команды, как Боруто или Мицуки. Даже меньше — Боруто всё-таки брат. Сарада была... коллега.
Он даже не помнил, когда именно она перестала ею быть.
Может, полгода назад. Или чуть больше.
Он тогда вернулся после долгого одиночного задания — две недели в лесах на границе, почти без связи. Зашёл в штаб сдать отчёт. И увидел её в коридоре.
Сарада стояла у окна, разговаривала с Шикадаем. Что-то обсуждали — скучное, по работе. На ней была стандартная униформа, волосы собраны в хвост. Ничего особенного. Но Каваки замер на полпути к двери.
Что-то изменилось.
Он не сразу понял что. Смотрел, сощурившись, как на незнакомый объект. Она повернула голову, заметила его, кивнула и продолжила разговор. А он стоял и пытался сообразить, почему вдруг стало трудно дышать.
Вечером он сидел на крыше и перебирал в голове. Что не так? Лицо то же. Очки те же. Голос тот же. Но что-то в том, как она стояла — плечи развернуты, подбородок чуть вздёрнут, — стало другим. Не «девчачьим». Просто... взрослым? Или он никогда раньше не смотрел на неё достаточно долго, чтобы заметить.
Потом он начал замечать больше.
У неё всегда были острые черты — узкое лицо, прямой нос, резкая линия челюсти. Но теперь к этому добавилось что-то ещё, и Каваки не хватало слов это описать. Плечи стали более плавными. Или не плечи — он не знал, как назвать то, как она двигалась. Раньше она двигалась как боец: быстро, скупо, без лишнего. Сейчас тоже — но между движениями появилась какая-то задержка, какой-то дополнительный выдох. Она садилась на скамью не просто «сесть», а с долей расслабления, которое раньше себе не позволяла.
Он заметил её руки. Раньше не замечал — ну руки и руки, кунай держит, и ладно. Теперь смотрел, как она поправляет волосы: запястье тонкое, пальцы длинные, ногти коротко стриженные, без лака. Ничего специального. Но почему-то он запомнил.
Он заметил, что она стала носить волосы по-другому. Раньше — строгое, почти прилизанное каре, которое она явно выравнивала каждое утро. Волосок к волоску, никакой вольности. Теперь она их чуть отрастила — и, кажется, перестала с ними бороться. Они падали на плечи неровными прядями, путались на ветру, выбивались из-за ушей. Тяжёлые, чёрные, непослушные — совсем как у отца, только длиннее. Он не знал, что они блестят на солнце. Не знал, что его это будет раздражать.
Раздражало всё.
То, как она наклонялась, завязывая шнурки на ботинках. То, как пила воду из бутылки — запрокидывая голову, и тогда открывалась шея. То, как потягивалась после долгого сидения за отчётами — руки вверх, спина прогибается, майка задирается на пару сантиметров, и видна полоска кожи над поясом. Он случайно увидел. И потом не мог не смотреть каждый раз, когда она потягивалась. Она не замечала.
Всё это накапливалось медленно, как вода в поддоне — капля за каплей, незаметно, пока не начинало переливаться через край.
А потом появился этот тип.
Каваки даже не запомнил его имени. Какой-то шиноби из соседнего подразделения — молодой, наглый, с дурацкой привычкой улыбаться во весь рот. Он начал крутиться вокруг Сарады примерно месяц назад. Сначала Каваки не обращал внимания — мало ли кто к кому подходит. Но тип стал появляться чаще. На полигоне, когда она тренировалась. В закусочной, когда она обедала. Один раз Каваки видел, как он стоял с ней у входа в архив и что-то рассказывал, жестикулируя, а она слушала. Просто слушала. Не отшивала, не уходила. Даже кивнула на что-то.
Каваки прошёл мимо, не глядя. Но внутри всё сжалось в тугой горячий ком.
Боруто заметил — но не то, что следовало. Просто решил подколоть.
Они сидели вечером на веранде дома Узумаки. Боруто что-то рассказывал про тренировку — как обычно, перевирал детали и приукрашивал свои подвиги, — потом зевнул, потянулся и вдруг выдал с ленивой усмешкой:
— Слушай, а ты в курсе, что Ямада-сан клеится к Сараде? Может, тебе тоже начать за ней ухлёстывать, а то вечно ходишь как туча грозовая. Для разнообразия.
Каваки дёрнулся — слишком быстро, слишком резко. Ответил раньше, чем успел подумать:
— С чего ты взял, что меня это вообще интересует?
— Просто ты уже неделю ходишь как туча грозовая. Я сначала думал — опять поругался с кем-то. А потом увидел, как ты на Ямаду смотришь.
— Никак я на него не смотрю.
— Как на мишень.
Каваки скривился, откинулся спиной к стене.
— Тебе показалось. Он просто раздражает. Ходит, улыбается, как придурок. Я таких не люблю.
— Он вроде безобидный. Ну ходит, ну улыбается. Может, у него просто хорошее настроение.
— Слишком хорошее. Так не бывает. Он явно что-то скрывает.
Боруто уставился на него, потом медленно расплылся в ухмылке.
— Ты сейчас серьёзно? Ты подозреваешь Ямаду в тёмных делишках только потому, что он улыбается?
— Я ничего не подозреваю. Просто не люблю таких.
— А каких ты любишь? — Боруто подался вперёд, явно наслаждаясь. — Мрачных? Молчаливых? В очках?
Каваки посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.
— Ты нарываешься.
— Я просто спрашиваю. Чисто теоретически. Вот, допустим, есть некая девушка. Мрачная. Молчаливая. В очках. С характером. Которая может тебе врезать, если ты тупишь. Теоретически — такой типаж тебе как?
— Боруто.
— А?
— Я тебя сейчас теоретически скину с веранды.
Боруто заржал, откинувшись на подушки. Ему явно было весело — он не догадывался, что его шутки бьют куда-то глубже, чем он целился. Для него это была просто возможность потрепать нервы вечно хмурому брату. Каваки это понимал. И всё равно внутри скреблось. Не потому что Боруто был прав. А потому что он вообще завёл этот разговор. Как будто залез грязными руками в ящик, который Каваки даже для себя не открывал.
— Ладно-ладно, — Боруто вытер глаза, всё ещё посмеиваясь. — Молчу. Просто ты бы хоть иногда признавал, что люди могут тебе нравиться. Ну, чисто по-человечески. Не обязательно же сразу жениться.
— Никто мне не нравится.
— Вообще?
— Вообще.
— А мама?
— Хината — это другое.
— А отец?
— Это тоже другое.
— А я?
— Ты — самое другое. Самое раздражающее «другое» в моей жизни.
— Я польщён. — Боруто прижал руку к сердцу. — Ладно, Сарада тебе не нравится, я понял. Но ты бы хоть не смотри на неё так.
— Как?
— Как на угрозу что-ли.
— Я не смотрю.
— Ну да, конечно.
Каваки резко поднялся. Боруто ухмыльнулся, но без подозрения — просто радовался, что довёл брата до белого каления.
— Ладно, иди, иди. Тренируйся там или медитируй. Можешь заодно подумать, почему тебя так бесит Ямада. Чисто для самопознания.
Каваки не ответил. Ушёл в дом, хлопнув дверью чуть сильнее, чем нужно. Боруто проводил его взглядом, пожал плечами и пошёл на кухню за чаем. Братец просто выдумывает. Вечно он во всём ищет драму.
***
А потом — как на зло — он его встретил. На следующий день Каваки шёл через тренировочный полигон после спарринга. Плечо ныло, настроение было ниже некуда. Вчерашний разговор на веранде до сих пор скрёб где-то под рёбрами, хотя он себе запретил об этом думать. Боруто просто клоун. Нёс чушь. Никакой связи между его словами и реальностью не было. И тут он увидел его. Ямада стоял у дальней площадки — той самой, где обычно тренировалась Сарада. Каваки его сразу узнал: та же дурацкая улыбка, та же расслабленная поза. И сейчас этот тип откровенно пялился на Учиху, которая отрабатывала форму на другом конце площадки. Она его не замечала. А он стоял и смотрел. Каваки сам не понял, почему остановился. Он заметил его не сразу. Только когда Каваки подошёл ближе и встал рядом, он повернул голову и улыбнулся — широко, как старому знакомому. — О, Каваки-сан! А я тебя знаю. Ты из команды Боруто. Я тут иногда смотрю, как вы тренируетесь. Учиха особенно хороша, да? — Ты Ямада. Дайске, кажется? — Ага. — Он явно был польщён, что его запомнили по имени. — Приятно, что ты в курсе. Я, честно говоря, думал, ты вообще людей не замечаешь. — Я замечаю. Особенно тех, кто слишком часто мелькает. — А что такого? — Дайске пожал плечами. — Полигон общий. Я вот смотрю и наслаждаюсь. Ты посмотри, как она двигается — это же искусство. Серьёзно. Я бы на её месте уже давно в госпитале лежал с растяжением, а она как кошка. — Кошка? Ты ей это при случае скажи. Она тебе покажет кошку. Дайске хохотнул. — Да ладно, Учиха нормальная. Серьёзная только слишком. Но это даже интересно. Люблю серьёзных. Каваки медленно повернул голову и посмотрел на него. — Слушай, Ямада. Ты можешь стоять где хочешь. Но если ты здесь для того, чтобы пялиться, — может, найдёшь место поудобнее? Скамейка там, или кафе. — А здесь чем плохо? Вид отличный. И компания приятная. — Он кивнул на Каваки. — Ты, конечно, не очень разговорчивый, но это ничего. Я привык. — Я не компания. — Да ладно, стоишь же рядом. Значит, компания. Каваки ничего не ответил. Просто стоял и смотрел прямо перед собой. Дайске выдержал паузу, потом хмыкнул: — Слушай, я, кажется, понял. Тебе не нравится, что я здесь стою. Я прав? — Я ничего не говорил. — Тебе и не надо. У тебя на лице всё написано. — Что именно? — «Ямада, иди отсюда». Примерно так. Только более грубо. Каваки невольно хмыкнул — коротко, почти беззвучно. Дайске это заметил и улыбнулся ещё шире: — О, ты умеешь смеяться! А говорили, ты мрачный тип без чувства юмора. — Я не смеюсь. — Ну да, конечно. Просто воздух выходил. — Он скрестил руки на груди и прислонился плечом к столбу. — Ладно, давай начистоту. Ты к ней что-то имеешь? — Ничего я не имею. — Тогда чего ты напрягся? — Я не напрягся. — Напрягся. Вон, желваки ходят. Я, кстати, заметил, что ты на меня уже месяц косо смотришь. Ещё тогда, у архива. Я ещё подумал: «Чего это Каваки-сан такой хмурый? Может, у него живот болит?» — У меня ничего не болит. — Ну и отлично. А то я уж переживал. Каваки открыл рот, чтобы ответить что-то резкое, но тут со стороны входа на полигон раздался голос: — Ямада! Ты где? Нам через десять минут выходить на инструктаж, а ты опять где-то шляешься! Дайске обернулся, вздохнул и нехотя отлепился от столба. — Ну вот. Коллеги зовут. Придётся прервать нашу увлекательную беседу. — Он повернулся к Каваки и добавил, уже тише: — Но ты мне скажи честно, если я тут лишний. Я же не зверь. Просто Учиха правда интересная. И ты, кажется, тоже не дурак, раз рядом с ней крутишься. — Я не кручусь. — Конечно. Просто мимо ходишь. Прямо как я. — Дайске подмигнул и, не дожидаясь ответа, развернулся. — Ладно, бывай, Каваки-сан. Не скучай тут один. Он ушёл — не побежал, не задёргался, а пошёл спокойным шагом, сунув руки в карманы. Каваки проводил его взглядом. Внутри клокотало, но он запретил себе это анализировать. Ямада просто раздражал. Любой бы на его месте раздражался. И его «ты к ней что-то имеешь» — это просто провокация. Ничего больше. Сарада закончила связку. Каваки не заметил, когда она успела, но она уже стояла в паре метров, уперев руки в бока, и тяжело дышала. — Каваки и ты тут стоишь. — Стою. — Ямаду видела. Он, кажется, ушёл. Вы с ним болтали? — Нет. Он сам с собой болтал. Я просто рядом был. — И как? Интересно с ним? — Он назвал тебя кошкой. Сарада моргнула. Потом скривилась — что-то среднее между смехом и возмущением. — Кошкой? Серьёзно? Может, ему ещё молока налить? — Он бы оценил. Особенно если ты ему покажешь свои когти. Она фыркнула, покачала головой. — Ладно. Спасибо, что отвлёк. Он уже третью тренировку приходит и смотрит. Это начинает напрягать. — Я ничего не делал. Просто стоял. Она хмыкнула, закинула полотенце на плечо и пошла к скамейке. На полпути обернулась: — Эй. Спасибо, что «просто стоял» в нужном месте. — Не за что. Он развернулся и зашагал прочь. Внутри всё ещё бурлило, но теперь к этому примешивалось что-то ещё. Что-то похожее на... нет. Ничего не похожее. Просто удачный день. Просто Ямада Дайске — придурок. И точка. Домой он добрался уже затемно. Бросил куртку на пол, стянул ботинки, прошёл в ванную и встал под душ. Вода хлестала по шее, по плечам, по напряжённой спине — горячая, почти обжигающая, — но легче не становилось. Он упёрся руками в стену и стоял так, опустив голову, глядя, как струи стекают по предплечьям. Внутри всё ещё клокотало. Он не хотел об этом думать. Вообще. Но тело не спрашивало. Это началось не вчера. Первые признаки он просто не распознал — списывал на усталость, на сбитый режим, на всё что угодно. Просыпался среди ночи с тяжестью в паху, переворачивался на живот, ждал, пока пройдёт. Иногда не проходило. Тогда он вставал, шёл умываться холодной водой, стоял в темноте, глядя в зеркало, и ничего там не видел. Просто ждал, пока отпустит. Казалось, это просто физиология — ну бывает, ну с кем не случалось. Он не придавал значения. Каваки знал, что это такое — чисто физиологически. Не был идиотом. В Каре ему, конечно, никто ничего не объяснял, но в Конохе он нахватался: из разговоров, из случайно увиденного, из того, как Боруто однажды стыдливо прятал какой-то свиток под подушкой, а потом врал, что это «тактическое пособие». Каваки тогда фыркнул и забыл. Теперь — не забывал. Теперь он сам иногда лежал в темноте, и тело требовало разрядки, а он не мог. Не потому что не умел — умел, пару раз пробовал, чисто механически, без фантазий. Просто сбрасывал напряжение и засыпал. Но теперь оно возвращалось. И каждый раз, когда он закрывал глаза, перед ним всплывали картинки. Он не хотел этого. Сопротивлялся до скрипа в зубах. Однажды ночью, промучившись час без сна, он всё-таки сдался — рывком, зло, почти грубо. Зажмурился, стараясь ни о чём не думать. Но где-то на грани, когда контроль ослаб, в голове мелькнуло: чёрные волосы, скула с царапиной, родинки на теле. Он кончил почти сразу, с глухим стоном, и тут же возненавидел себя так, что до утра не мог уснуть. На следующий день избегал её. Грубил. Не смотрел в глаза. Она заметила, спросила: «Ты опять не спал?» Он ответил резче, чем собирался: «Твоё какое дело?» Она пожала плечами и отошла. А он остался стоять и чувствовать, как внутри всё переворачивается от одной мысли, что она была где-то там, в его голове, в самый неподходящий момент. Он не хотел этого допускать. И допускал снова. Парни иногда болтали. Боруто мог ляпнуть что-то про «идеальный тип», когда они засиживались допоздна. Иноджин, краснея, рассказывал, как однажды случайно увидел кого-то в онсене и не мог потом две недели смотреть женщинам в глаза. Шикадай лениво замечал, что всё это «слишком хлопотно», но однажды обмолвился, что у него был короткий опыт с девушкой из другого подразделения — «ничего особенного, просто любопытство». Каваки слушал. Сам не говорил ничего. Когда спрашивали — отмахивался. Боруто однажды напрямую спросил: «У тебя вообще кто-нибудь был?» Каваки отрезал: «Не твоё дело». И разговор закончился. Но внутри он переваривал. Пытался понять, как у других это работает. У Боруто — через смущение и розовые сопли. У Иноджина — через панику и дрожащие руки. У Шикадая — через холодный анализ и вздох «слишком хлопотно». У Мицуки — через спокойное любопытство, как будто он изучал незнакомый вид насекомых и не мог решить, опасно оно или просто интересно. А у него — через злость, через сопротивление, через попытки выдрать из себя это чувство с корнем. Потому что, если дать ему волю, оно разрастётся. И тогда он перестанет себе принадлежать. А это было страшнее всего Выводы, к которым он пришёл, были неутешительными. А именно — никаких выводов не было. Он просто ходил по кругу, наступал на одни и те же грабли и злился, что грабли всё ещё лежат на том же месте. Кто их там вообще разложил? Она не делала ничего особенного — просто существовала где-то на периферии его дня, и этого хватало, чтобы всё внутри шло вразнос. Он злился, загонял себя на тренировках до дрожи в мышцах, спал по четыре часа. Не помогало. Её голос, её походка, её привычки — всё это застревало в голове, как заноза, которую нельзя вытащить. Прошло несколько дней. Боруто, кажется, решил, что брат свихнулся окончательно, но в душу не лез. Только косился иногда — долго, задумчиво, с таким видом, будто прикидывал, не пора ли вызывать санитаров. Каваки делал вид, что не замечает. Боруто делал вид, что верит. Получалось у обоих так себе. А потом Наруто позвал их обоих. — Разговор есть, — сказал он как-то вечером, заглянув в комнату. Голос был бодрый, но Каваки сразу уловил в нём какую-то неестественную напряжённость. — Жду через десять минут в гостиной. Оба. Боруто и Каваки переглянулись. — Ты что-то натворил? — спросил Боруто. — Я? — Каваки нахмурился. — Может, ты. — Я ничего не делал! — Вот и я ничего. В гостиную они вошли с одинаково подозрительными лицами. Наруто уже сидел за низким столом. Перед ним стояли три чашки с зелёным чаем — это означало, что разговор планируется долгий, и Каваки напрягся ещё сильнее. Хината куда-то ушла с Химавари, в доме было тихо. Только где-то на кухне капал кран. — Садитесь, — сказал Наруто. Они сели. Боруто — скрестив ноги, с любопытством. Каваки — поджав одну ногу, откинувшись к стене, скрестив руки на груди. Закрытая поза. Наруто это заметил, но ничего не сказал. — Я хотел поговорить с вами, — начал он. — Как отец. Не как Хокаге. Боруто напрягся. Каваки и так был напряжён. — Вы уже взрослые, — продолжил Наруто, глядя куда-то в район своих рук. — Я понимаю, что вы многое знаете. Миссии, бои, тактика. Но есть вещи, которым вас никто не учил. Ну... потому что это неловко. — Пап, — Боруто начал краснеть с первой же фразы, — если ты про ЭТО, то лучше не на... — Да погоди ты! — Наруто тоже покраснел. — Я не лекцию читать собрался, я просто хочу, чтобы вы знали: если есть вопросы, вы можете прийти ко мне. Без вот этого вот всего. Он обвёл рукой воздух, как будто «вот это всё» можно было обвести. Каваки молчал. Лицо у него было непроницаемое, но внутри он готов был провалиться сквозь татами. Боруто рядом с ним страдал не меньше. — Я серьёзно, — продолжал Наруто, уже немного спокойнее. — Я понимаю, что тебе, Каваки, этого вообще никто не объяснял. А тебе, Боруто, объясняли, но ты, скорее всего, прослушал. — Я не прослушал! — возмутился Боруто, но осёкся под взглядом отца. — Ну... может, самую малость. — Вот именно. Поэтому я скажу, а вы послушайте. Это не смешно. Это важно. Наруто глубоко вздохнул и начал. Он говорил путано, сбивчиво, иногда замолкал, подбирая слова. Сказал, что отношения между мужчиной и женщиной — это не только физика. Сказал, что физика тоже важна, и её не надо стыдиться. Сказал, что в аптеке при госпитале есть всё необходимое, и никто не будет спрашивать документы, и что презервативы — это не «для слабаков», а для ответственности. Сказал, что если им кто-то нравится, это нормально, и что бояться этого не надо. Боруто к середине речи стал цвета варёной свёклы. Он уткнулся лбом в стол и тихо стонал: — Па-ап... ну хва-атит... — Я ещё не закончил! — Да я понял уже, понял! Каваки сидел, не меняя позы, но внутри у него всё скручивалось в узел. Он не знал, куда деть глаза, руки, всего себя. Каждое слово Наруто било в одну точку: он говорил о вещах, которые Каваки до недавнего времени вообще не считал к себе применимыми. А теперь они были применимы. И от этого было тошно. Наруто наконец выдохнул, вытер лоб рукавом и посмотрел на обоих. — В общем, вопросы есть? Боруто поднял голову, красный как помидор. — Один. Можно я теперь пойду и умру от стыда? — Нельзя. У тебя завтра миссия. — Тогда я умру после миссии. Каваки молча кивнул. То ли соглашаясь с Боруто, то ли просто давая понять, что информацию принял. Наруто посмотрел на него особенно долго, но ничего не добавил. — Ладно, — сказал он. — Тогда всё. Чаю попейте. И вышел из комнаты, оставив их вдвоём с недопитыми чашками и густой тишиной. Несколько секунд они сидели не шевелясь. Потом Боруто издал звук — что-то среднее между стоном и смехом. — Это было худшее в моей жизни. — Согласен, — сказал Каваки. — Хуже, чем бой с Момошики. — Хуже. Они переглянулись. Боруто прыснул. Каваки не засмеялся, но уголок рта дёрнулся. Боруто заметил это и заржал в голос: — Ты видел его лицо?! Он сам чуть не умер, пока говорил! «В аптеке при госпитале есть всё необходимое» — как будто инструкцию к миссии зачитывал! Каваки хмыкнул. Напряжение понемногу уходило. Они ещё немного посидели, допивая чай, и Боруто вдруг сказал уже спокойнее: — Он на самом деле переживает. Не хотел тебя смущать, просто... ты для него тоже сын. И он хочет, чтобы у тебя всё было нормально. Каваки не ответил. Он смотрел в чашку и думал, что «нормально» — это последнее слово, которым можно описать то, что с ним происходит. Но он оценил. Не сказал вслух, но оценил. Через несколько дней после того разговора их команду отправили на горячие источники. Не на отдых — официально это значилось как «восстановительная терапия после перегрузок», но по факту им просто дали передышку после двух изнурительных миссий подряд. Выделили небольшой комплекс в горах — старый, но уютный, с раздельными мужской и женской половинами, соединёнными общим двориком, где росли кривые сосны и валялись обветренные камни. Парни ушли первыми, сразу после размещения. Боруто почти бегом припустил к источникам, на ходу стягивая футболку и крича что-то про то, что если он сейчас не окунётся, то просто умрёт. Мицуки шёл следом — неторопливо, с лёгкой полуулыбкой, как всегда. Каваки плёлся позади, разминая затёкшее плечо. Шикадая и Иноджина не было — они задерживались на каком-то срочном инструктаже. Боруто бурчал, что это нечестно и что они пропустят самое интересное. Что именно «самое интересное», он не уточнял, но, зная Боруто, это могло быть что угодно — от новой байки до попытки нырнуть в источник с разбега. Мужская половина оказалась просторной. Пар клубился над водой, пахло минералами и мокрым деревом. Боруто плюхнулся в самый горячий угол и тут же зашипел от удовольствия, расплёскивая воду. Мицуки опустился рядом, аккуратно, как в лабораторную ванну. Каваки выбрал место подальше — у дальнего бортика, где пар был гуще и можно было закрыть глаза и никого не видеть. Некоторое время Боруто что-то рассказывал, но Каваки не слушал. Он сидел, погрузившись по плечи, и чувствовал, как горячая вода медленно, слой за слоем, снимает напряжение с мышц. Плечи, которые он держал у ушей последнюю неделю, наконец опустились. Челюсть, вечно сжатая, разжалась. Дыхание стало глубже, ровнее. В голове было пусто, и это было самое приятное ощущение за последние дни. Он поймал себя на том, что почти задремал. Вода держала его, не давая уйти на дно, пар обволакивал лицо, и даже голос Боруто где-то на периферии сознания превратился в белый шум. Каваки не думал о миссиях. Не думал о Каре. Не думал о Сараде. Просто плыл в горячей темноте под веками. Первым вылез Узумаки. Резко поднялся, вода схлынула с него потоком, и объявил громко, на весь комплекс: — Так, я умираю с голоду. Если сейчас не съем рамэн, вы понесёте мой труп домой. — У нас тут не продают рамэн, — заметил Мицуки. — Значит, придумаем что-нибудь! Каваки, ты идёшь? — Позже. — Ну смотри, остынешь — сам виноват. Боруто вытерся, накинул юкату и исчез за дверью. Его шаги протопали по коридору и стихли. Мицуки задержался ещё на минуту — Каваки чувствовал его взгляд, но не открывал глаз. — Ты сегодня особенно тихий, — сказал Мицуки. — Я всегда тихий. — Нет. Обычно ты тихий снаружи, а внутри у тебя что-то гудит. А сегодня как будто и внутри тихо. Это хорошо? — Не знаю. Может. Мицуки кивнул каким-то своим мыслям и вышел. Дверь мягко закрылась за ним. Тишина. Только вода. Каваки остался один. Он выдохнул — длинно, почти до дна лёгких — и откинул голову на каменный бортик. Глаза закрылись сами собой. Впервые за много дней никто не задавал вопросов, никто не косился, никто не пытался шутить. Тишина была плотной, как одеяло, и он завернулся в неё с головой. Мысли не лезли — и это было самым ценным. Он почти задремал. Потом услышал шаги. Босые ноги по мокрому камню. Лёгкие, осторожные. Совсем не такие, как у Боруто. Он открыл глаза. В проёме стояла Сарада. Тёмно-синий купальник, мокрые волосы собраны в узел на затылке, несколько прядей уже выбились и прилипли к шее. Очки запотели — она щурилась, пытаясь разглядеть, кто именно сидит в дальнем углу. В одной руке — ключ на верёвочке, в другой — полотенце. Только не она. Каваки уставился на неё. Мозг отказывался обрабатывать картинку. Вот так, стоило только расслабиться — и реальность тут же вломилась в дверь. — Ты что здесь делаешь? — Захожу. — Она всё ещё дышала чуть чаще обычного, как будто бежала. — Это мужская сторона. — Я знаю, Каваки. — В её голосе не было ни смущения, ни вызова. Просто усталость. — Женский источник сломался. Полностью. Трубу прорвало, там сейчас грязь по колено и вода ледяная. Сказали, до завтра не починят. — Иди домой. Набери ванну. — Дома бойлер меняют. Я грела воду в кастрюлях три дня подряд. У меня спина сейчас треснет, если я не посижу в горячей воде хотя бы десять минут. Каваки сжал челюсть. Она стояла в проёме, перегородив выход, и явно не собиралась уходить. Он сидел полуголый в воде по грудь. Между ними было метра четыре пара и целая пропасть неловкости. — Уходи, — сказал он. — Я тут первый. — Я тебя не выгоняю, — она пожала плечами. — Я просто тоже хочу посидеть. Тут места много. — Нет. — Что «нет»? — Я сказал нет. Выйди. Подожди, пока я уйду, потом заходи. — Ты вообще-то мне не командир. — А ты мне. — Мне бабуля-смотрительница ключ дала, сказала — иди, милая, грейся, пока парни не вернулись. Я думала, ты уже ушёл. Откуда я знала, что ты тут сидишь битый час? — Я сейчас выйду, — сказал он. — Отвернись. — Не вопрос. Она отвернулась к стене. Он уже собрался подниматься, когда снаружи послышались голоса. — ...полотенце забыл, сейчас возьму и догоню, — голос Боруто, совсем рядом. Шаги. Ближе. Каваки замер. Сарада резко обернулась. Их взгляды встретились — у него злой, у неё испуганный. Она прижала палец к губам. — Стой, — шепнула она. — Быстро сядь обратно. Если он сейчас войдёт и увидит меня здесь... — Мне-то что. — А то, что он потом всем расскажет. И пойдут слухи. Ты этого хочешь? Каваки представил, как Боруто будет ржать. Как Иноджин будет рисовать в своём дурацком блокноте. Как Шикадай лениво, но метко вставит комментарий. Как Наруто посмотрит на него тем самым взглядом — «я же говорил». И как Сарада будет выглядеть в центре этих слухов. Он сел обратно. Вода сомкнулась над плечами. Сарада выдохнула, метнулась к двери, прижалась ухом к косяку. Стук. — Эй, там кто-то есть? — голос Боруто. — Дверь заперта. Каваки, ты ещё там? Сарада набрала воздуха в грудь. Голос у неё стал спокойным, почти скучающим: — Боруто, это я. Пауза. За дверью тишина. Потом: — ...Сарада? Ты чего на мужской стороне? — Женский источник сломан, мне разрешили здесь побыть. Я одна. Дверь заперла, чтобы никто не вошёл. — А Каваки где? — Откуда я знаю. Ушёл, наверное. — Странно... — Боруто, кажется, переминался с ноги на ногу. — Я его в коридоре не видел. Ладно, может, разминулись. Слушай, а полотенце моё там? Я на крючке оставлял. Белое, с синей полосой. Без него не вернусь — там такое полотенце, мне его Хима дарила. Скажет, опять потерял. Сарада оглянулась. Полотенце висело на крючке у входа. Каваки стоял в полумраке, метрах в двух от неё, мокрый, злой, и смотрел на неё в упор. Она прижала палец к губам. Он закатил глаза, но не шевельнулся. — Сейчас, — сказала она, взяла полотенце, чуть приоткрыла дверь — ровно настолько, чтобы просунуть руку. — Держи. — Спасибо, — голос Боруто всё ещё звучал озадаченно. — Эм... ты точно одна? — Точно. Ключ у меня. Никто не войдёт. Иди, не стой под дверью. — Ладно-ладно. Ушёл. Шаги. Удаляются. Тишина. Сарада заперла дверь снова и привалилась к косяку. Выдохнула. Каваки смотрел на неё и молчал. Потом сказал, тихо и ровно: — Я выхожу. — Теперь уже нет. Если ты выйдешь сейчас, он может увидеть из коридора. Сиди. Он посмотрел на неё долгим взглядом, потом отступил обратно в воду. Сел. Откинулся на бортик. Закрыл глаза. — Десять минут. — Идёт. Она опустилась на край, свесила ноги в воду. Тишина повисла — только пар и капли. И в этой тишине Каваки вдруг подумал: ей вообще не неловко. Сидит в мокром купальнике, который ничего не скрывает, и хоть бы покраснела. Раньше он бы даже не заметил. На миссиях они сто раз переодевались за одним деревом, спали в общих палатках, и ему было всё равно. Тогда Сарада была просто Сарадой — угловатой, плоской, с острыми коленками. Никаких мыслей. Никаких реакций ниже пояса. А теперь... когда она успела? Грудь, бёдра, эта плавность в движениях — как будто кто-то переключил тумблер, пока он мотался по заданиям. — Ты всегда так сидишь? — спросил он, не открывая глаз. — Как? — Будто ты тут одна. — А я не одна? — Нет. Она хмыкнула. — Ну извини. Мне просто комфортно. Горячая вода, никого нет. Почти. — Почти — это я. — Ты не в счёт. Ты свои. — Свои? — Ну... мы же в одной команде. Чего тебя стесняться? Он не ответил. В одной команде. Когда-то это многое объясняло. Теперь — перестало. — Знаешь, — сказала она задумчиво, — я в детстве думала, что горячие источники — это волшебство. Мы с мамой иногда ездили. Папа вечно был на заданиях. А я сидела и представляла, что вода — как зелье силы. — Бред. — Мне было семь. Имею право. — А сейчас тебе семнадцать, и ты всё ещё веришь? Она фыркнула. Он приоткрыл глаз — увидел, как она улыбается. Настоящая улыбка, не дежурная. Волосы расползались из узла — мокрая прядь упала на висок, и капля потекла вниз, по шее, по ключице, туда, где мокрая ткань обтягивала грудь. Он проследил за ней взглядом — и осёкся. — У тебя волосы распустились, — сказал он. — Знаю. Лень перевязывать. — Раньше ты их вообще не распускала. — Раньше они были короче. И ты на них не смотрел. Он не нашёлся что ответить. Она потянулась перехватить узел — грудь приподнялась, мокрая ткань натянулась, — и он резко уставился в стену. — А у тебя были дурацкие фантазии в детстве? — спросила она. — Нет. — Вообще? — Мне было не до этого. Она замолчала. Не стала лезть с сочувствием. Просто кивнула. Он это ценил. — А Боруто, — она хмыкнула, — мечтал стать хокаге, открыть бургерную прямо на крыше резиденции и кормить всех бесплатно. А по выходным устраивать там дискотеку с файерболами. Говорил, это привлечёт туристов. Каваки моргнул. — Дискотеку? С файерболами? На крыше? — Ага. Ещё хотел, чтобы вывеска светилась неоном и играла гимн Конохи каждый час. Мама сказала, это перебор, а он обиделся. — Идиот. — Я ему так и сказала. Он заявил, что у меня нет предпринимательского чутья. — Зато у тебя есть Шаринган. Это круче. Она повернула голову и посмотрела на него с интересом. — Ты только что сказал что-то почти приятное? Ты не заболел? Вода слишком горячая? — Захлопнись. — Нет-нет, я должна запомнить этот момент. Каваки сказал комплимент. Правда, он касался моей генетической способности, а не меня, но начало положено. — Это не комплимент. Это констатация факта. — Конечно. Как скажешь. Она улыбнулась, и он заметил родинку под ухом — крошечную, которую раньше прятали волосы. Чёрт. Теперь он вообще много чего замечал. Не только у неё — у всех. После четырнадцати тело включилось и работало без отбоя: любая полуголая девушка вызывала реакцию. Это просто физиология, говорил он себе. Здоровый организм. Ничего личного. Если бы тут сидела Намида или Цубоми в мокрых купальниках, было бы то же самое. Наверное. Скорее всего. Он не проверял. — У тебя шрам на боку свежий, — сказала она другим тоном. — Откуда? — С миссии. Зацепило. — Покажи. — Нет. — Каваки. — Сарада. — Я медик. Почти. Категория B. — Это значит «может наложить повязку и не грохнуться в обморок». — А ещё у меня есть категория «заткнись и повернись». Высшая. Давай. Она уже поднялась и шла к нему по воде. Вода расступалась вокруг её бёдер, капли летели на камни. Он повернулся боком. Она наклонилась близко — мокрая ткань обтянула грудь, — и коснулась пальцами его кожи над ребром. Он замер. Её пальцы были прохладными после воды, но каждый миллиметр их пути отдавался жаром. Она провела вдоль шрама вниз, потом обратно, чуть надавила у края, проверяя, не разошлись ли швы. — Здесь больно? — Нет. — А здесь? — Нет. — Хорошо, — сказала она наконец. — Задеты только поверхностные ткани. Но ты всё равно идиот, что не мазал мазью. — Само пройдёт. — Ага, а потом воспалится, и ты сляжешь. И я приду и скажу: «Я же предупреждала». — Ты ради этого лечишь? — И ради этого тоже. Вы все идиоты, которые за собой не следят. Она убрала руку, но не отодвинулась. Вместо этого опустилась на бортик рядом с ним — близко, на расстоянии вытянутой руки. Облокотилась спиной о каменный край, откинула голову и закрыла глаза. Её плечо почти касалось его плеча. Он чувствовал жар её кожи даже сквозь пар. Вода тихо плескалась. Капли срывались с бамбуковых перекладин. Сарада молчала, и он молчал. Потом она заговорила — негромко, не ему конкретно, а как будто в пространство: — Знаешь, что самое странное? Я привыкла к тебе. Он промолчал. Она продолжила: — Раньше ты меня раздражал. Бесил страшно. Вечно рычишь, вечно смотришь волком. А потом я как-то поняла — ты не злой. Просто... ты так устроен. И это нормально. — Я не злой, — сказал он. — Я реалист. — Реалист. — Она хмыкнула, не открывая глаз. — Я запомню. Она вытянула ноги в воде и пошевелила пальцами. Мелкие круги разошлись по поверхности. Он заметил, как напряглись её икры — сильные, тренированные. Заметил, как косточка на щиколотке чуть выступает. — А ты ко мне привык? — спросила она вдруг. — Я к тебе не привыкал. Ты просто есть. — И как? Мешаю? — Иногда. Она тихо рассмеялась. — Честно. Это я ценю. — Она повернула голову и посмотрела на него. — Ты странный, Каваки. Но с тобой... спокойно. Не знаю, как объяснить. — Не объясняй. — Ладно. Не буду. Она снова закрыла глаза. Он сидел и чувствовал её тепло. — Ты долго ещё собираешься тут сидеть? — спросил он после паузы. — А что? Торопишься? — Просто спрашиваю. — Ещё пару минут. Вода слишком хорошая. Он не ответил, но и не двинулся с места. Она чуть сползла по бортику, устраиваясь удобнее, и её плечо всё-таки коснулось его плеча — легко, почти невесомо. Она не отдёрнулась. Он тоже. — Знаешь, — сказала она вдруг, не открывая глаз, — а ты мог бы просто сказать «да, привык». Это не смертельно. — Я не говорю того, чего не чувствую. — А что ты чувствуешь? — Ничего. — Врёшь. — Проверять будешь? — Может быть. Она улыбнулась с закрытыми глазами. Он смотрел на неё — на мокрые ресницы, на каплю, застывшую на виске, на эту дурацкую улыбку, — и чувствовал, как внутри что-то медленно, нехотя отпускает. Не напряжение. Скорее — защита, которую он держал всё это время. Она сидела рядом и не ждала от него ничего особенного. Просто была. И этого, как ни странно, хватало. — Ладно, — сказал он наконец. — Допустим, привык. Она открыла глаза и посмотрела на него — без торжества, без «я же говорила». Просто кивнула. — Я знала. — Тогда зачем спрашивала? — Хотела услышать. Она выпрямилась, потянулась — на этот раз он принципиально смотрел в воду, — и встала. — Десять минут давно прошли. Я пойду. — Иди. Она направилась к двери, оставляя мокрые следы на камнях. У выхода остановилась, обернулась. — Спасибо. — За что? — За то, что поболтал со мной. И за «допустим, привык». Он ничего не ответил. Она вышла. Дверь закрылась. Он остался один в горячей воде, глядя в потолок, и чувствовал, что что-то изменилось. Что-то, чему он пока не хотел давать имя.***
Каваки вышел через время. В коридоре было пусто, прохладно, и он стоял, прижавшись лбом к стене, и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, а ниже пояса всё ещё тяжело и горячо пульсирует. Он выругался, зашел в общий душ,скинул юкату и встал под холодный душ. Помогло не сразу. Тем временем комплекс оживал. После того как женский источник окончательно признали нерабочим, администрация, чтобы сгладить недовольство, предложила мужчинам за дополнительную плату открыть вип-комнаты. Боруто, разумеется, тут же согласился за всех, и через полчаса весь их этаж гудел: парни ходили из номера в номер, девушки, так и не искупавшись, требовали компенсации саке, а Чо-Чо, которая приехала позже всех и даже не успела застать момент поломки, громко возмущалась, что это заговор. Так что к тому времени, как Каваки добрался до общего зала, там уже собралась целая толпа. В углу, на подушках, привычно устроились Шикадай и Иноджин, которые только что освободились с инструктажа. Шикадай, как всегда, дремал, а Иноджин разливал саке с таким серьёзным лицом, будто от его точности зависела судьба миссии. Боруто, уже заметно разогретый, сидел в центре и что-то громко доказывал. Мицуки аккуратно расположился рядом и наблюдал за происходящим с интересом натуралиста. Девушки пришли своей компанией: Сумирэ тихо сидела с краю, Намида и Цубоми хихикали над чем-то вместе с Чо-Чо, которая активно хрустела чипсами. Сарада сидела тут же, в своей тёмно-синей юкате, и крутила в пальцах чашку. Когда Каваки вошёл, она подняла голову — быстро, коротко, — и тут же вернулась к разговору с Чо-Чо. Он заметил. И она заметила, что он заметил. Но виду не подала. — О, явился! — Боруто заметил его первым. — Мы уж думали, ты решил заночевать в душе. Штрафную! — Я не опаздывал. — Все уже здесь, а тебя не было. Значит, опоздал. Пей давай. Каваки взял чашку и сел в углу, поближе к стене. Он старался не смотреть на Сараду. Получалось плохо. — Кстати, — громко объявила Чо-Чо, — я требую справедливости! Все нормальные люди сначала моются, а потом пьют. А я из-за этой дурацкой аварии даже не окунулась! И вип-комнаты нам, девочкам, не дали! Это дискриминация! — Ты бы всё равно не полезла в горячую воду, — заметила Сарада. — Сказала бы, что от пара портятся волосы. — Это другое! — Чо-Чо взмахнула чипсиной. — Тут важен принцип! Ладно, хоть саке налили. И чипсы есть. Кстати, кто будет чипсы? Она сунула пакет Сумирэ. Та вежливо взяла одну. Каваки молча пил саке и оглядывал зал. Народ понемногу расслаблялся. Намида уже что-то громко рассказывала, Цубоми подсела к Шикадаю и безуспешно пыталась его растормошить. Боруто размахивал чашкой, доказывая что-то Мицуки, который слушал с абсолютно непроницаемым лицом и, кажется, вообще не пил. — Мицуки, ты чего такой трезвый? — заметил Боруто. — Мы тут все уже... ну, почти все — тёплые, а ты сидишь как на совещании. — Я пью, — спокойно ответил Мицуки. — Просто на мне это незаметно. — Как это незаметно? — У меня хороший метаболизм. — У тебя всё хорошее! Это нечестно! — Спасибо. Я тренируюсь. Боруто только рукой махнул. Чо-Чо тем временем уже развлекала себя тем, что выстраивала из чипсов пирамидку на столе. Пирамидка держалась на честном слове — три чипсины в основании, одна сверху, и всё это шаталось от каждого движения. — Это что? — спросил Иноджин, с интересом глядя на конструкцию. — Архитектурный шедевр, — гордо ответила Чо-Чо. — Называется «Башня из нифига». Строительный материал — чипсы. Клей — саке. — Она сейчас упадёт. — Не упадёт! Я в неё верю! Пирамидка пошатнулась. Чо-Чо замерла с поднятой рукой, как сапёр над миной. Все за столом затаили дыхание. Даже Шикадай приоткрыл один глаз. Пирамидка покачнулась ещё раз и замерла. — Видали? — выдохнула Чо-Чо. — Стоит! — Это потому что ты в неё дуешь, — заметила Сарада. — Я не дую, я стабилизирую! Иноджин потянулся за чипсиной с другого конца стола и случайно задел стол локтем. Пирамидка рухнула. — Иноджин! — Я не специально! — он поднял руки, но было поздно. Чо-Чо уже схватила подушку и запустила в него. Иноджин увернулся, подушка пролетела мимо и попала точно в Боруто. — Эй! — возмутился тот. — Я тут при чём?! — Ты просто оказался на линии огня! — Чо-Чо уже схватила вторую подушку. — Не стой на пути возмездия! Завязалась короткая подушечная война. Иноджин отбивался, Чо-Чо наступала, Боруто пытался примирить стороны и получил подушкой ещё раз. Сумирэ тихо смеялась, закрывая лицо руками. Сарада отодвинулась подальше, чтобы не задело. Каваки остался сидеть в углу — одна подушка пролетела в паре сантиметров от его головы, но он даже не моргнул. — Ладно, хватит! — Чо-Чо наконец выдохлась и плюхнулась обратно на подушки. — Чипсы пали смертью храбрых. Почтим минутой молчания. — Минута молчания из-за чипсов? — уточнил Шикадай. — Это были хорошие чипсы. Они заслужили. Минуту молчания никто не выдержал — Боруто фыркнул на третьей секунде, и все снова засмеялись. Потом пили ещё. Иноджин разливал старательно, но после пятой чашки его координация начала сдавать, и саке потекло мимо. Он чертыхнулся, вытер стол рукавом и сказал с таким достоинством, будто ничего не произошло: — Это стол кривой. — Стол ровный, — заметила Сарада. — Это ты уже кривой. — Я не кривой! — Иноджин выпрямился с гордым видом. — У меня координация в порядке. Я на прошлой неделе три миссии закрыл. — И сколько из них ты закончил на ногах? — Две с половиной. Но третья была очень сложная. Сарада хмыкнула и сама потянулась за бутылкой. Промахнулась мимо чашки — саке пролилось на стол. — О, — сказал Иноджин с глубоким удовлетворением, — а это что? Учиха промазала. Уже пьяная.Запишем в протокол. — Захлопнись, — сказала она, но без злости. — Не закрою. Это исторический момент. Я видел это своими глазами. Буду рассказывать внукам. — У тебя нет внуков. — Будут. И они узнают об этом дне. Чо-Чо заржала в голос. Боруто стучал ладонью по столу от смеха. Мицуки с интересом наблюдал за обоими — за Иноджином, который гордо нёс пьяную чушь, и за Сарадой, которая пыталась сохранить достоинство, но у неё получалось всё хуже с каждой чашкой. — Кстати, — заметил Мицуки, — у вас обоих покраснели лица. Это реакция сосудов на алкоголь. Организм пытается охладиться. — Спасибо, доктор, — пробормотала Сарада. — Я не доктор. Я просто наблюдаю. — Ты всегда наблюдаешь. Это пугает. — Мне говорили. Прошло ещё время. Саке убывало, разговоры становились громче и бессвязнее. Иноджин уже почти лежал на подушках и что-то рассказывал про свиток, который он однажды перепутал и отправил не тому адресату. Сарада слушала его, кивала невпопад и смеялась там, где не было шутки. — Ты меня вообще слушаешь? — спросил Иноджин. — Ага. Свиток. Перепутал. Очень смешно. — Я ещё не дошёл до смешной части! — А я уже смеюсь. На опережение. Чо-Чо, которая к тому моменту уже доела остатки чипсов, вытерла руки о юкату и громко объявила: — Так! Хватит просто пить. Давайте играть. — Во что? — спросила Намида. — В «Правду или действие». Но без дураков. Сначала простые вопросы и простые действия. Кто отказывается — пьёт. — А кто будет спрашивать? — уточнил Боруто. — По кругу. Каждый задаёт вопрос соседу слева. Если сосед не отвечает или не делает — штрафная. И так пока не надоест. — А если надоест быстро? — Тогда перейдём на следующий уровень. — Чо-Чо загадочно улыбнулась. — У меня есть план. — У тебя всегда есть план, — вздохнул Шикадай. — Обычно это заканчивается тем, что кто-то стоит на голове или поёт гимн Конохи задом наперёд. — В прошлый раз было весело! — В прошлый раз я чуть не вывихнул шею. — Не ной. Это было два года назад, шея уже прошла. Первый круг «Правды или действия» был относительно невинным. Боруто спросил у Мицуки, что тот думает о людях, которые не пьют на вечеринках. Мицуки ответил, что это рационально. Боруто сказал, что это скучно, и заставил его выпить. Мицуки выпил, даже не поморщившись, и сказал, что вкус саке напоминает ему один эксперимент с ферментацией. Никто не понял, о чём он, но все сделали вид, что впечатлены. Мицуки спросил у Шикадая, какое самое скучное задание тот выполнял за последний месяц. Шикадай, не открывая глаз, ответил: «Всё». И добавил, что мечтает о миссии, где надо будет просто сидеть и смотреть в стену. — Это не миссия, — заметил Иноджин. — Это ты сейчас так сидишь. — Значит, я на миссии. Не мешайте. Шикадай спросил у Сумирэ, правда ли, что она читает любовные свитки по вечерам. Сумирэ стала цвета своей юкаты и тихо ответила «да». Чо-Чо радостно завопила: «Я знала!» — и потребовала подробностей, но Сумирэ замотала головой и спряталась за чашкой. Сумирэ спросила у Намиды, какой самый глупый поступок та совершала на спор. Намида, ничуть не смущаясь, рассказала, как однажды пыталась переплюнуть через забор с завязанными глазами и в итоге приземлилась в чей-то пруд. Вместе с кунаем. Вместе с формой. Вместе с чувством собственного достоинства. — Меня потом рыбы объедали, — добавила она. — В прямом смысле. Они думали, я корм. Зал грохнул от смеха. Даже Каваки издал короткий смешок — почти незаметный, но Сарада его услышала. Она покосилась на него, но ничего не сказала. Намида спросила у Иноджина, сколько девушек он целовал за всю жизнь. Иноджин поправил воротник, выпрямился и ответил с таким спокойствием, будто говорил о тактике боя: — Четырёх. Но по-настоящему — двух. Остальные были по игре или на спор. — Ого! — Чо-Чо даже подалась вперёд. — Иноджин, да ты тёмная лошадка! Кто? Когда? Имена! — Это уже второй вопрос. — Иноджин снисходительно улыбнулся. — Правила. — Ты и правила! — Чо-Чо погрозила ему пальцем. — Ладно, я запомнила. Потом расскажешь. — Возможно, — сказал Иноджин тоном опытного интригана. — Если напьёшься сильнее. — Я уже! Почти! Ещё пара чашек — и я готова слушать любые тайны. Иноджин повернулся к Цубоми и спросил, правда ли, что она однажды подслушала разговор двух чунинов и узнала то, чего не должна была знать. Цубоми хихикнула и ответила: — Да. Они обсуждали, как потеряли важный артефакт на миссии и подставили друг друга. Я до сих пор делаю вид, что не знаю. — Шантажируешь? — Нет. Просто иногда смотрю на них в столовой. Многозначительно. Они нервничают. Это весело. — Ты опасный человек, — с уважением сказал Иноджин. — Я знаю. Цубоми спросила у Чо-Чо, что самое дорогое она покупала на деньги с миссий. Чо-Чо задумалась на секунду, а потом выдала: — Эксклюзивный набор для ухода за волосами. Из Страны Чая. С маслом редкого цветка. Стоил как два ранга B. — И оно того стоило? — спросила Сумирэ. — Мои волосы говорят сами за себя. Посмотри на этот блеск. На этот объём. На эту... — Поняли, поняли, — перебил Боруто. — Волосы хорошие. Дальше давай. — Сарада. Правда или действие? — Чо-Чо хитро прищурилась. — Правда. — Ты когда-нибудь целовалась? По-настоящему? Сарада чуть не поперхнулась саке. Выдержала паузу, потом сказала ровным голосом: — Нет. — Что?! — Чо-Чо аж подпрыгнула. — Совсем? Вообще? А как же Ямада-сан? Он же вокруг тебя кругами ходит. Неужели ещё не преуспел? Сарада скривилась, но сохранила невозмутимый вид. — Ямада-сан ходит кругами вокруг моего полигона, а не вокруг меня. И нет, он не преуспел. Я не давала ему такой возможности. — А кому давала? — тут же вклинилась Намида. — Это уже второй вопрос. Правила. — Сарада отпила из чашки с абсолютно непроницаемым лицом. — Ладно, — Чо-Чо вздохнула. — Твоя очередь спрашивать. Кто там слева? Каваки! Сарада повернулась к нему. Их взгляды встретились. Он ждал. — Правда или действие? — спросила она. — Действие. — Стой на голове десять секунд. — Ты серьёзно? — Абсолютно. Каваки вздохнул, поднялся, поправил юкату и встал на голову. Юката задралась до колен, открывая старый шрам на голени. Сарада посмотрела на шрам, но ничего не сказала. — Один, два, три... — хором считали все. На счёте «десять» он опустился обратно. — Ты похож на злую цаплю, — сказала Чо-Чо. — Это я уже слышал, — буркнул Каваки, садясь на место. — Потому что это правда! Так прошёл ещё круг. Потом ещё. Вопросы становились откровеннее, действия — смелее. Иноджина заставили рассказать, кто из присутствующих девушек кажется ему самой привлекательной. Он, ничуть не смутившись, оглядел всех и сказал: «Все. Но по-разному. Не буду уточнять». Чо-Чо назвала это дипломатическим ответом и засчитала. Потом была очередь Шикадая. Его спросили, о чём он думает прямо сейчас. Он, не открывая глаз, ответил: «О том, как бы поспать». — Ты всегда об этом думаешь! — возмутилась Чо-Чо. — Значит, я всегда честен. Это хорошо. Намиде выпало действие — она должна была прошептать что-то на ухо Боруто. Она наклонилась, что-то сказала, и Боруто вдруг залился краской и закашлялся. — Что она сказала? — потребовала Чо-Чо. — Не скажу! — Боруто замотал головой. — Это была правда, а не действие, — заметил Мицуки. — Намида нарушила правила. — Я не нарушала! Я прошептала действие! — возразила Намида, но глаза у неё блестели хитро. — Просто содержание действия останется между нами. — Это заговор! — объявила Чо-Чо. — Ладно, проехали. Дальше! Алкоголь делал своё дело. Сарада к тому времени уже заметно поплыла — она стала громче смеяться, чаще поправлять волосы и терять нить разговора. Иноджин, напротив, держался на удивление ровно — заплеталась только речь, но взгляд оставался цепким и весёлым. Каваки пил мало, но чувствовал, как тепло разливается по телу, снимая остатки напряжения. — Так, — сказала Чо-Чо после очередного круга. — Все уже достаточно тёплые. Предлагаю перейти на следующий уровень. — Что за уровень? — насторожился Боруто. — «Бутылочка». Но без глупостей. Сначала простые чмоки. Потом посмотрим. — Я за, — тут же отозвался Иноджин. — А ты чего такой смелый? — удивилась Намида. — Обычно ты упираешься. — Я выпил. И вообще, — Иноджин пожал плечами, — целоваться с коллегами по команде — это нормально. Тактильный контакт укрепляет боевой дух. — Где ты это прочитал? — спросила Сарада. — В одном очень авторитетном свитке. — Покажи свиток. — Я его... потерял. На миссии. — Врёшь. — Конечно. Но звучит убедительно. Чо-Чо водрузила пустую бутылку в центр стола и оглядела собравшихся. — Правила простые. Метка вверх — поцелуй в губы. Пять секунд. Метка вниз — в щёку. Отказываться нельзя. Кто отказывается — пьёт три штрафных и рассказывает позорную историю из детства. — Это слишком жестоко, — заметил Шикадай. — Это весело. Кручу первая! Она крутанула бутылку. Та описала несколько кругов и замерла горлышком на Шикадае. Метка вниз. Чо-Чо, недолго думая, чмокнула его в щёку — тот даже не открыл глаз. — Скучно, — сказала она. — Следующий. Следующей крутила Сумирэ. Бутылка указала на Боруто. Метка вниз. Сумирэ, краснея, быстро клюнула его в щёку и отсела обратно. Боруто сидел с каменным лицом и старался не показывать, что у него горят уши. Потом крутила Намида — выпало на Цубоми, метка вниз. Потом Цубоми — выпало на Иноджина, метка вниз. Иноджин подставил щёку с таким видом, будто ему вручают награду, и Цубоми засмеялась, целуя его. — Пока всё очень прилично, — заметила Чо-Чо. — Даже скучно. Кто следующий? Иноджин, крути! Иноджин взял бутылку, покрутил её в пальцах с видом фокусника и запустил. Бутылка описала несколько кругов и замерла горлышком на Сараде. Метка вверх. За столом повисла тишина. — Ого, — тихо сказала Намида. — Вот это поворот, — добавила Чо-Чо и потянулась за чипсиной, которой уже не было. Сарала посмотрела на бутылку. Потом на Иноджина. Иноджин пожал плечами с лёгкой улыбкой: — Ну что, Учиха. Тактильный контакт для укрепления боевого духа. — Ты до сих пор не показал свиток. — Покажу потом. После миссии. Она хмыкнула и поднялась. Иноджин встал ей навстречу. Он не краснел, не суетился — просто стоял и ждал с лёгкой полуулыбкой. — Пять секунд, — напомнила Чо-Чо. Сарада взяла его за плечи — по-деловому, — наклонилась и поцеловала. Не чмок. Настоящий поцелуй, глубокий, с приоткрытыми губами. Иноджин ответил, положив ладонь ей на талию, и они замерли так. Чо-Чо вслух считала: «Раз, два, три, четыре, пять». Когда они отстранились, Сарада поправила очки и сказала: — Боевой дух укрепился? — Определённо, — ответил Иноджин. — Чувствую себя готовым к любой миссии. — Рада за тебя. Зал взорвался. Чо-Чо колотила ладонью по столу, Намида и Цубоми переглядывались с круглыми глазами, Боруто просто орал от восторга. Даже Шикадай приподнялся на локте и лениво похлопал в ладоши. Каваки сидел в своём углу и смотрел на всё это с непроницаемым лицом. Внутри что-то пульсировало, но он запретил себе это анализировать. Игра. Просто игра. — Так! — Чо-Чо вытерла выступившие от смеха слёзы. — Это было лучшее, что я видела за сегодня! Но мы не останавливаемся. Следующий круг — с усложнением. Теперь, если метка вверх, это не просто поцелуй взасос. Это поцелуй с засосом. В шею. — Что?! — возмутилась Сарада. — Ты с ума сошла? — Я только что придумала. Большинство — за. Кто против? Против была только Сарада. Да и то не очень уверенно. Сумирэ покраснела, но промолчала. Шикадай, не открывая глаз, сказал: «Мне всё равно, я сплю». Иноджин пожал плечами: «Я в деле». Боруто отпил саке и кивнул. Каваки ничего не сказал. — Кручу! — объявила Чо-Чо и запустила бутылку. Бутылка указала на Сумирэ и Боруто. Метка вверх. Сумирэ стала медленно заливаться краской, но поднялась. Боруто сидел с таким лицом, будто его сейчас будут пытать. — Десять секунд, — напомнила Чо-Чо. — И чтобы след остался. Сумирэ наклонилась к Боруто, убрала ворот его юкаты и прижалась губами к шее. Боруто замер, забыв, как дышать. Когда она отстранилась, на его шее красовался аккуратный розовый след. Сумирэ села на место и спрятала лицо в ладонях. Следующей крутила Цубоми. Бутылка указала на Шикадая и Иноджина. Метка вверх. Шикадай приоткрыл один глаз, вздохнул и сказал: «Ладно. Но быстро». Цубоми и Иноджин переглянулись, хмыкнули и одновременно поставили друг другу засосы — она ему на шею, он ей чуть ниже уха. Выглядело это настолько по-деловому, что все заржали. — Это было самое странное, что я видел, — заметил Боруто. — Мы просто эффективны, — ответил Иноджин, поправляя ворот. Потом крутил Боруто — выпало на него и Чо-Чо. Метка вниз. Он выдохнул с облегчением, чмокнул её в щёку и быстро отсел. — Скучно! — объявила Чо-Чо. — Сейчас все будет! Бутылка описала несколько кругов и замерла. Горлышко указало на Каваки. Метка вверх. В зале повисла тишина. Все взгляды скрестились на них. Чо-Чо медленно расплылась в улыбке — широкой, предвкушающей. — Ну наконец-то, — сказала она. — Каваки-сан. Наша тёмная лошадка. Иди сюда. — Я не... — Правила! — хором закричали все. — Ты не можешь отказаться, — напомнил Иноджин. — Три штрафных и позорная история из детства. А у тебя нет позорных историй. Так что давай. Каваки сжал челюсть. Сарада, сидевшая напротив, смотрела на него с лёгким интересом. Он заметил это краем глаза и разозлился ещё сильнее. Он не хотел этого делать. Но и бежать от правил не собирался. — Ладно, — сказал он и поднялся. Чо-Чо уже ждала его, уперев руки в бока. — Не бойся, — сказала она с усмешкой. — Я не кусаюсь. Сильно. Она шагнула к нему, отодвинула ворот его юкаты и, не дожидаясь, пока он что-то скажет, прижалась губами к шее. Каваки замер. Это было странно — тепло её губ на коже, лёгкое давление, щекотка от дыхания. Он смотрел в потолок и считал про себя. Раз, два, три... — Десять! — объявила Чо-Чо и отстранилась, с довольным видом разглядывая след у него на шее. — Отлично. Теперь ты меченый. — Поздравляю, — буркнул Каваки, поправляя ворот. — О, он ещё и разговаривает! — Чо-Чо всплеснула руками. Игра катилась дальше. Ещё пили, ещё смеялись. Иноджин и Намида обменялись засосами, Цубоми поставила след Шикадаю, Боруто, уже заметно пьяный, пытался отказаться от очередного раунда, но Чо-Чо не дала. А потом бутылка указала на Каваки. Крутила — Сарада. Метка вверх. Зал затих. — Ого, — тихо сказала Намида. — Вот это поворот, — добавила Чо-Чо и подалась вперёд. Сарада посмотрела на бутылку. Потом на Каваки. Он смотрел на неё. Она поднялась, обошла стол. Он остался сидеть. — Ты можешь отказаться, — сказала она тихо, чтобы слышал только он. — Правила, — ответил он. И сам не понял, зачем. Она чуть улыбнулась. Потом наклонилась и отодвинула ворот его юкаты — с другой стороны, там, где ещё не было следа от Чо-Чо. Он почувствовал её дыхание на коже за секунду до того, как её губы коснулись его шеи. Мягко. Настойчиво. Она не торопилась. Он смотрел в стену, но чувствовал каждое движение её губ, каждый миллиметр кожи, к которому она прикасалась. Вкус саке, запах её волос, тепло тела совсем рядом — всё это ударило в голову сильнее любой выпивки. — Десять секунд, — напомнила Чо-Чо где-то на периферии. — С засосом. Сарада чуть сильнее прижалась губами, и он почувствовал лёгкое давление — она оставляла след. Медленно, почти нежно. Когда она отстранилась, на его шее, чуть выше ключицы, горел розовый след. Она посмотрела на него — пьяно, но цепко, — и вернулась на место. — Ну, — сказала Чо-Чо. — Это было... горячо. — Точно, — кивнула Намида. Каваки сидел и чувствовал, как горит кожа на шее. Он не смотрел на Сараду. Она не смотрела на него. Но все за столом смотрели на них обоих, и тишина стояла такая, что было слышно, как за окном стрекочут цикады. — Ладно, — сказал Иноджин наконец. — Давайте ещё по одной, и на сегодня хватит. А то я уже ничего не соображаю. Он разлил остатки саке по чашкам. Выпили. Ещё немного посмеялись, но градус уже спал. Народ начал расходиться. Первым поднялся Шикадай — потянулся, зевнул и, ни с кем не прощаясь, ушёл. За ним потянулись Иноджин и Намида, которые что-то оживлённо обсуждали, кажется, всё ещё споря о правилах игры. Цубоми увела Сумирэ, которая клевала носом. Боруто, уже совсем пьяный, пытался доказать Мицуки, что засосы — это тоже боевая техника, и Мицуки серьёзно кивал, записывая что-то в воображаемый блокнот. Потом ушли и они. В зале остались только Каваки, Сарада и Чо-Чо. — Я никуда не пойду, — объявила Чо-Чо. — Мне лень. — Твоя комната в двух шагах, — заметила Сарада. — Два шага — это слишком много. Я хочу ещё выпить. — Саке кончилось. Чо-Чо заглянула в пустую бутылку, вздохнула и поднялась. — Ладно. Тогда я пойду добывать ещё. Или спать. Что найдётся первым. — Она направилась к выходу и, проходя мимо Каваки, ткнула в него пальцем. — А ты сиди. Вдруг мы вернёмся. — Я не сторож. — Ты теперь меченый. Дважды. Это ответственно. Она ушла, даже не обернувшись. Её шаги протопали по коридору и стихли. В зале стало тихо. Только цикады за окном да тусклый свет ламп. Сарада сидела, поджав ноги, и вертела в руках пустую чашку. Каваки сидел в своём углу. Молчание затягивалось. — Ну, — сказала она наконец. — Мы опять остались вдвоём. — Похоже на то. — Прямо как в бане. — Не напоминай. — Почему? По-моему, неплохо посидели. — Ничего неплохого. Она тихо рассмеялась — негромко, но искренне. — Зато теперь есть что вспомнить. — Я не хочу это вспоминать. — Врёшь. Он не ответил. Она отставила пустую чашку, потянулась и пересела ближе — не вплотную, но на расстояние вытянутой руки. — Дай посмотрю, — сказала она и, не дожидаясь разрешения, отодвинула ворот его юкаты. Её пальцы коснулись следа на шее — того, который оставила она. Прикосновение было лёгким, почти невесомым. — Нормально, — сказала она. — Не больно? — Нет. — У Чо-Чо тоже ничего. Но мой лучше. — Ты сравниваешь? — Я объективно оцениваю. — Она убрала руку, но не отодвинулась. — У тебя теперь два засоса. Ты популярен. — Захлопнись. — Ты сегодня дважды целовался. С Чо-Чо и со мной. Это рекорд. За один вечер. — Это была игра. — Конечно. Знаешь, что самое смешное? — вдруг сказала она. — Я сегодня впервые в жизни целовалась. Ну, по-настоящему. В игре. С Иноджином. Каваки промолчал. Она продолжила: — До этого я вообще ни с кем. Представляешь? Семнадцать лет. Ни одного поцелуя. Даже в щёку, если не считать детских игр. Мама говорит, я слишком серьёзная. Папа только рад. А Боруто... — она хмыкнула. — Боруто, кстати, был в меня влюблён. В Академии. Я знала. Он краснел каждый раз, когда я мимо проходила. Это было мило. — Ты тоже была влюблена в него, — сказал Каваки. Не вопрос. Констатация. Она повернула голову и посмотрела на него. — Откуда ты знаешь? — Догадался. — Ну да. — Она вздохнула. — Было дело. Мне казалось, он такой громкий, смешной, вечно что-то вытворяет. А потом я выросла. И поняла — нет. Не моё. Слишком много шума. И он тоже вырос. Теперь мы просто друзья. Это даже лучше. — Зачем ты мне это рассказываешь? — Не знаю. — Она пожала плечами. — Просто ты слушаешь. Это редкость. Он не ответил. Она снова уставилась в потолок. — А ты? У тебя кто-нибудь был? — Целовался пару раз. Ничего особенного. — И как? — Никак. Просто физика. — А у меня сегодня была не просто физика. — Она чуть улыбнулась. — С Иноджином было... забавно. Он опытный. Не краснеет, не суетится. Поцеловал так, будто это обычное дело. Наверное, для него так и есть. — Ты разочарована? — Нет. Просто... — она запнулась. — Я думала, это будет по-другому. Не знаю, как. Но по-другому. Он посмотрел на неё. Она лежала на подушках, глядя в потолок, и в тусклом свете ламп её лицо казалось совсем юным. Она не ждала от него ответа. Просто говорила. И он слушал. Дверь распахнулась. На пороге стояла Чо-Чо — взъерошенная, с бутылкой саке в одной руке и с довольной ухмылкой до ушей. — Я вернулась! — объявила она. — И я не одна! За её спиной маячил парень — высокий, темноволосый, в рабочей куртке. Кажется, из тех, кто чинил женский источник. Он выглядел слегка ошарашенным, но не сопротивлялся. — Это Кенто, — представила его Чо-Чо. — Он чинит трубы. И у него нашлось саке. И он симпатичный. Я его завербовала. — Ты его напоила? — уточнила Сарада. — Я его мотивировала. — Чо-Чо плюхнулась на подушки и жестом пригласила Кенто садиться. Тот, помявшись, сел рядом с ней. — Он хороший. И саке у него хорошее. Каваки, разливай! Каваки взял бутылку, разлил по чашкам. Чо-Чо тут же подняла свою: — За случайные знакомства! И за тех, кто чинит нам воду! Выпили. Кенто оказался немногословным, но улыбчивым. Чо-Чо тут же взяла его в оборот — расспрашивала про работу, про трубы, про то, как он живёт. Он отвечал коротко, но охотно. Было видно, что он слегка пьян и слегка очарован. Чо-Чо, разливая по новой, покосилась на Каваки: — А ты чего такой хмурый? Расслабься. Мы тут культурно отдыхаем. — Потом перевела взгляд на Сараду и добавила с хитрой улыбкой: — Сарадочка, ты как? Он тебя не обижает? — Кто? Каваки? — Сарада хмыкнула. — Нет. Он просто сидит и рычит. Как обычно. — Смотри, — Чо-Чо погрозила Каваки пальцем, — если тронешь мою Сарадочку, я тебя заставлю чинить женский источник. Голыми руками. Без инструментов. — Я не собираюсь её трогать, — буркнул Каваки. — Вот и правильно! — Чо-Чо подмигнула. — Потому что я за ней присматриваю. И Кенто присматривает. Да, Кенто? Кенто, не поняв, о чём речь, на всякий случай кивнул. Сарада рассмеялась и покачала головой. — Прекрати, — сказала она. — Он и так уже злой. — Ничего я не злой, — сказал Каваки, и все трое посмотрели на него с одинаковым выражением лица: «Ага, конечно». Прошло ещё время. Чо-Чо окончательно захмелела и начала клевать носом. Кенто, заметив это, осторожно предложил проводить её до комнаты. Чо-Чо, уже засыпая, махнула рукой: — Ладно. Проводи. Только без глупостей. Или с глупостями. Я ещё не решила. Они ушли. В зале снова стало тихо. Сарада проводила Чо-Чо взглядом, потом повернулась к Каваки и усмехнулась: — Ну вот. Чо-Чо нашла себе сантехника, а ты остался не у дел. Обидно, наверное. — Мне плевать. — Конечно. — Она потянулась к бутылке, плеснула остатки себе в чашку. — Просто забавно. Она тебя пометила, а потом ушла с другим. Трагедия. — Это была игра. — Ага. Игра. — Сарада отпила и задумчиво покрутила чашку в пальцах. — Знаешь, что я заметила? Ты весь вечер сидишь в углу. Девушки к тебе подходят, а ты ноль реакции. Чо-Чо тебя поцеловала — ты сидишь. Я тебя поцеловала — ты сидишь. Может, тебе вообще девушки неинтересны? Он медленно повернул голову: — В каком смысле? — В прямом. Может, ты... ну, по другой части? — она сделала неопределённый жест. — Я не осуждаю. Просто интересно. А то смотрю на тебя и думаю: такой парень, а живёт с Боруто, всё время с ним тренируется... — Ты сейчас серьёзно? — Абсолютно. — Она кивнула с пьяной убеждённостью и, прежде чем он успел что-то сказать, вдруг перекинула ногу через его бёдра и села сверху. Юката задралась почти до середины бедра. Каваки замер. — Вот, — сказала она, устраиваясь поудобнее. — Я сижу на тебе. Девушка. Симпатичная. В юкате. И что? Реакции ноль. Ты как камень. — Слезь с меня. — Не-а. Сначала докажи, что ты не гей. — Я не гей. — Докажи. — Как? — Ну, не знаю. Поцелуй меня. Или хотя бы среагируй как-нибудь. А то я тут стараюсь, а ты сидишь с каменным лицом. Обидно даже. Каваки смотрел на неё. Она сидела верхом, пьяная, растрёпанная, с вызывающей улыбкой, и явно наслаждалась его замешательством. Он чувствовал тепло её бёдер сквозь ткань юкаты. Чувствовал её вес — совсем небольшой. Чувствовал, как колотится сердце где-то в горле. — Сарада, — сказал он низко. — Слезь. — Нет. Докажи. Прошло несколько секунд. Она вдруг моргнула, будто осознав, что делает, и её улыбка стала чуть менее уверенной. — Ладно, — сказала она, отпуская его плечи. — Я шучу. Я перепила. Это глупо. Я слезаю. Она уже начала подниматься, но он вдруг положил ладони ей на бёдра и притянул обратно. Она охнула. — Куда? — спросил он. Голос был хриплым. — Каваки, я же сказала — я шучу... Он поцеловал её. Жёстко, глубоко, без предупреждения. Она попыталась отстраниться — инстинктивно, — но его ладонь легла на её затылок, не давая уйти. Другая рука сжала бедро — не грубо, но крепко, пальцы впились в мягкую ткань юкаты. Она издала сдавленный звук и замерла. Через несколько секунд он отпустил её затылок. Она медленно сползла обратно на подушки, прижала рукав юкаты к губам и уставилась на него круглыми глазами. Он, в свою очередь, отвёл взгляд и потёр ладонью лицо. — Ну, — сказал он, глядя в стену. — Кто теперь с каменным лицом? — Заткнись. — Ты сама напросилась. — Я думала, ты откажешься! — Не надо было садиться на меня. — Я же сказала — я перепила! — она всё ещё держала рукав у губ, но в голосе уже пробивался смех. — И вообще... ты меня за бедро схватил. Это было лишнее. — Ты сама залезла на меня. — Я проверяла! Это научный эксперимент! — И как результаты? — Результаты... — она наконец опустила рукав. Щёки у неё горели. — Результаты показывают, что ты не гей. Но и не джентльмен. — Я никогда не был джентльменом. — Я заметила. — Она поправила юкату и вдруг прыснула. — Господи, я не могу. Мы два идиота. — Ты идиотка. Я — реалист. — Ты — грубиян, который хватает девушек за ляжки. — Ты — девственница, которая залезает на парней и потом стесняется. Она ахнула, схватила подушку и запустила в него. Он поймал её одной рукой. — Я не девственница! — возмутилась она, хотя было видно, что возмущается она скорее для вида. — Ну... то есть... технически... но это не считается! — Девственница, — повторил он с едва заметной усмешкой. — Захлопнись! — Она потянулась за второй подушкой, но он перехватил её за запястье. Она дёрнулась — он не отпустил. Их взгляды встретились. Улыбки медленно сползли с лиц. — Ладно, — сказала она тихо. — Пусть девственница. Но ты тоже не особо опытный. Я видела, как ты покраснел. — Я не краснел. — Краснел. У тебя уши горят. — Это от саке. — Ты выпил две чашки за весь вечер. Не ври. — Три. — Две с половиной. Я считала. Он не нашёлся что ответить. Она смотрела на него — уже не вызывающе, а как-то иначе. Мягче. Её запястье всё ещё было в его руке. Она не вырывалась. — Ладно, — сказала она. — Ничья. Признаём: мы оба ничего не умеем. Согласен? — Согласен. — Вот и отлично. Тогда... Она не договорила. Вместо этого наклонилась и поцеловала его сама. На этот раз — медленно, неуверенно, но без шуток. Он ответил. Её свободная ладонь легла ему на грудь. Его рука скользнула по её спине. Они целовались молча, не считая времени, не думая об игре. В тишине пустого зала, среди разбросанных подушек и пустых бутылок. Дверь открылась. — О, — сказал Мицуки. Они отпрянули друг от друга с такой скоростью, будто их ударило током. Сарада схватила подушку и прижала её к груди. Каваки выпрямился так резко, что чуть не опрокинул стол. — Мицуки, — сказал он. Голос был ровным, но уши горели. — Мы отрабатывали технику, — сказала Сарада, глядя строго в стену. — Боевую. Связку. Нашу. — Да, — подтвердил Каваки. — Связку. Мицуки посмотрел на них. На разбросанные подушки. На пустые бутылки. На яркий след засоса у Каваки на шее. На припухшие губы Сарады. На подушку, которую она всё ещё прижимала к груди. — Понимаю, — сказал он. — Боевая связка. Очень эффективная. Я как раз шёл за водой, но, кажется, вода мне уже не нужна. Продолжайте тренировку. Он развернулся и вышел — так же бесшумно, как появился. Дверь закрылась. Повисла пауза. Потом Сарада издала сдавленный звук — что-то среднее между смехом и стоном — и закрыла лицо ладонями. — Он всё понял. — Ничего он не понял. — Мицуки всё понимает. Всегда. Он теперь будет на нас смотреть своим фирменным взглядом «я знаю, что вы делали». — Он всегда так смотрит. — Да, но теперь у него есть конкретная причина! Она вскочила, поправила юкату, схватила с пола свою чашку, забыла, зачем её брала, и поставила обратно. — Я пошла, — сказала она. — В свою комнату. Прямо сейчас. Пока Мицуки не вернулся с подкреплением. — Трусиха. — Я не трусиха. Я стратег. — Она направилась к двери, но на полпути обернулась. — И ты всё равно покраснел. — Иди уже. Она хмыкнула и вышла, чуть не зацепившись юкатой за косяк. Дверь закрылась. Каваки остался один. Он посидел ещё минуту, глядя в стену, потом усмехнулся и покачал головой. Чёртова Учиха.
