Голоса, которых нет

***

КНИГА 1. КЛЕТКА

Глава 1. Шёлк и пепел

***

Вода была холодной. Не ледяной — ледяная бодрит, а бодрость есть чувство, чувствам же не место в начале дня. Вода была ровно такой температуры, чтобы кожа съёжилась, а мысли остановились. Мэй лежала в каменной ванне, глядя в потолок, и считала трещины в кладке. Трещин было три. Их было три вчера, и неделю назад, и в тот день, когда ей исполнилось восемь. Она помнила это совершенно точно, потому что в восемь лет так же лежала в этой же ванне и так же считала трещины, пока мать стояла над ней и говорила о долге. «Твоё тело — инструмент, Мэй. Инструмент не чувствует. Он служит». С тех пор прошло десять лет. Инструмент работал безупречно. Она поднялась из воды одним слитным движением, без брызг, без вздоха. Капли стекали по бледной коже, по острым ключицам, по рёбрам, проступающим под кожей слишком явственно — Мэй никогда не ела больше необходимого. Аппетит был слабостью, а слабость оставляла следы. Она промокнула тело жёстким полотенцем, практически, как вытирают лезвие после заточки, и потянулась к одежде, разложенной на каменной скамье. Шёлк скользнул по плечам, как вторая кожа. Чёрный, с алым подбоем — цвета Дома, цвета отца, цвета всего, чем она должна была быть. Мэй затянула пояс ровно настолько, чтобы чувствовать его давление, но не стеснение. Каждое движение было выверено годами. Она не поправляла воротник — воротник ложился правильно с первого раза. Она не искала заколку для волос — пальцы сами находили её на одном и том же месте, у левого края скамьи. Заколка была простой, стальной, без украшений. Мать подарила ей такую же в день первой менструации — тогда это называлось «посвящением в женщину». Теперь Мэй знала, что это было посвящением в молчание. Она подошла к зеркалу. Оттуда смотрела безупречная кукла с глазами цвета остывшей золы. Ни морщинки. Ни тени под глазами, хотя спала она этой ночью отвратительно. Ни следа вчерашней дрожи в пальцах. Мэй смотрела на своё отражение и не узнавала его, но это было привычно — она перестала узнавать себя в тот год, когда зверь заговорил впервые, а она велела ему замолчать. Зверь. Он проснулся раньше неё. Он всегда просыпался раньше. Мэй чувствовала его где-то у основания черепа — тёплую, тяжёлую тень, что дышала в такт её сердцу, но на полтакта медленнее. Это расхождение сводило с ума, если позволить себе замечать его. Она не позволяла. Она вдохнула, выдохнула и приказала телу идти. Дверь ванной отворилась бесшумно — петли здесь смазывали каждый день по личному распоряжению госпожи, матери Мэй, которая считала, что звук есть свидетельство несовершенства. Коридор встретил её запахом ладана и старого камня. Прислуга кланялась, но не поднимала глаз. Мэй проходила мимо них, как призрак, и это было правильно. Призраков не просят улыбаться. Призраков не спрашивают о чувствах. Тренировочный зал располагался в восточном крыле, дальше всего от жилых покоев. Мэй любила эту дорогу — она была длинной, и за эти несколько минут можно было никого не изображать. Она шла и слушала, как звучат её шаги по каменным плитам. Ровно, чётко, без единой запинки. Шаг. Шаг. Шаг. Если бы кто-то измерил расстояние между каждым касанием каблука о камень, он нашёл бы идеальное равенство. Мать могла бы гордиться. Мать никогда не гордилась. Сад встретил её серым рассветом. Дымка висела над прудом, карпы лениво шевелили плавниками, где-то далеко кричала хищная птица. Мишени стояли у дальней стены, три деревянных столба с нарисованными кругами. Мэй не смотрела на них — она знала их наизусть, каждую царапину, каждую выбоину от прежних попаданий. Она подошла к столику, где были разложены ножи, и на мгновение прикрыла глаза. Тишина. Зверь внутри пошевелился. Мэй взяла первый нож. Рукоять легла в ладонь, как продолжение пальцев — сталь была прохладной, но не холодной. Она подбросила нож, поймала за лезвие, перебросила обратно. Тело работало само. Мысли можно было отпустить. Первый бросок. Нож вошёл точно в центр левой мишени. Второй — в центр правой. Третий — она метнула не глядя, через плечо, и лезвие с глухим стуком вошло в дерево. Мэй выдохнула. Она не чувствовала удовлетворения — удовлетворение есть чувство. Она фиксировала результат. Результат был приемлемым. — Браво, — сказала Азула. Мэй не вздрогнула. Она слышала шаги принцессы за секунду до слова, просто не подала виду. Азула не любила, когда на неё реагируют заранее. Это лишало эффекта. Принцесса вышла из-за каменной арки, залитой плющом. Сегодня она была в синем — цвете молний, цвете отца, цвете исключительности. Её волосы были уложены в безупречную высокую причёску, и единственной вещью, нарушавшей симметрию, была тонкая золотая цепочка на запястье — подарок Озая за последнее успешное подавление мятежа. Мэй знала эту цепочку. Она знала, что Азула никогда её не снимает, даже во сне. — Ты с каждым днём всё точнее, — произнесла Азула, медленно приближаясь. Её голос был мягок, почти дружелюбен, но Мэй различала в нём знакомый металлический призвук. Так звенит натянутая струна. Так звенит сталь, которую ещё не вынули из ножен. — Я наблюдала за тобой от арки. Ты метала, не глядя. Это впечатляет. — Благодарю, Азула, — сказала Мэй бесцветно. Азула улыбнулась. Её улыбка всегда появлялась на полмгновения раньше, чем это было уместно, и длилась на полмгновения дольше. — «Благодарю, Азула», — передразнила она, растягивая слова. — Ты говоришь это так, будто тебе совершенно всё равно, что я думаю о твоих навыках. Но знаешь, что я думаю? — Она подошла ближе, остановилась в двух шагах. Ростом они были почти равны, но Азула всегда умудрялась смотреть сверху вниз. — Я думаю, тебе не всё равно. Просто ты так хорошо это прячешь, что даже сама забыла, где спрятала. Мэй промолчала. Это был самый безопасный ответ. Азула рассмеялась — коротко, как удар хлыста, и так же внезапно оборвала смех. Её лицо стало деловым. — У меня есть для тебя поручение. Ничего сложного. Просто нужно навестить одного человека. — Кого? — спросила Мэй. — Генерала Шинджи. Имя повисло в воздухе. Мэй знала это имя. Генерал Шинджи командовал Южным гарнизоном до того, как допустил стратегическую ошибку при осаде одной из колоний Царства Земли. Ошибка была мелкой, но Озай не прощал ошибок. Ходили слухи, что генерал впал в немилость, но слухи есть слухи. — Он впал в немилость, — сказала Азула, будто прочитав мысли Мэй. — Это не слухи. Отец недоволен. Но генерал стар, у него семья, и мы не хотим… как бы выразиться… излишней жестокости. — Принцесса провела пальцем по лезвию одного из ножей, лежащих на столике. — Мы хотим, чтобы он понял. Понял и передал понимание своим людям. А ты умеешь объяснять без слов. Мэй посмотрела на ножи. На мишени с торчащими рукоятями. На серый свет, ползущий по каменным плитам. — Что именно я должна сделать? — Ничего особенного, — Азула пожала плечами. — Приди в его дом. Будь вежлива. Скажи, что ты от моего имени. А потом… — она сделала паузу, — дай ему понять, что он уязвим. Что его стены не защитят. Что его внучка, играющая с нефритовым слонёнком, может однажды не проснуться. — Принцесса говорила об этом тем же тоном, каким обсуждают меню ужина. — Не угрожай прямо. Просто… покажи, что можешь. Ты умеешь. Мэй стиснула челюсти. Всего на секунду. Зверь внутри поднял голову, и низкий, утробный рык прокатился где-то под рёбрами. Она посылает тебя пугать детей. Детей, Мэй. Ты слышишь? Мэй слышала. Именно поэтому она заставила своё лицо остаться прежним. — Я сделаю это, — произнесла она. Азула широко улыбнулась, на этот раз почти искренне. — Я знала, что ты согласишься. Ты никогда не отказываешь. — Она развернулась, чтобы уйти, но на полпути обернулась. — Кстати, Мэй. Если захочешь… проявить инициативу… я не буду против. Иногда полезно напомнить людям, что огонь жжёт не только на поле боя. Она ушла, и её шаги стихли в глубине коридора. Мэй осталась одна в сером саду. Тишина вернулась, но теперь она была другой — тяжёлой, как вода в ванне, как слова матери, как всё, что Мэй носила в себе и не могла выплеснуть. Она выдернула ножи из мишеней. Один за другим. Пальцы подрагивали — почти незаметно, на грани восприятия, но она заметила. Зверь внутри не рычал больше. Он дышал. Тяжело, мерно, как кузнечный мех. — О, ты здесь, — раздался звонкий голос. Тай Ли выпорхнула из-за живой изгороди, как экзотическая бабочка. Её наряд сегодня был розовым с оранжевым — сочетание, которое на любой другой женщине выглядело бы катастрофой, но Тай Ли носила его с такой лёгкостью, будто все цвета мира созданы, чтобы смешиваться на ней одной. — Я искала тебя везде, — затараторила она, подбегая. — Сначала пошла в твою комнату, но там было пусто, потом в библиотеку, но там тоже пусто, потом в зал для аудиенций, но там была только стража, а они такие скучные, ты знаешь, они никогда не улыбаются, а если улыбаются, то как-то неправильно… — Тай Ли, — сказала Мэй. — Что? — Она остановилась и захлопала ресницами. — Ты тараторишь. — Я всегда тараторю! — рассмеялась Тай Ли. — Это моя… как это называется… моя аура! Моя аура — это аура тараторения. Мэй не ответила. Она принялась укладывать ножи обратно на столик, выравнивая их ровным рядом. Тай Ли наблюдала за ней несколько секунд, склонив голову набок, и её улыбка стала чуть менее лёгкой. — У тебя что-то случилось? — спросила она тише. — Ничего. — Ты говоришь «ничего», но твоя аура… она цвета грозовой тучи. Нет, даже не тучи. Она цвета… знаешь, когда вулкан спит, но внутри уже кипит? Вот такого. Мэй покосилась на подругу. Тай Ли была единственным человеком, кто осмеливался говорить с ней об аурах и прочей чуши, и единственным, кому это сходило с рук. Может, потому что за всей этой розовой мишурой таился острый ум, который Тай Ли старательно прятала, но иногда забывала спрятать. — Азула дала мне поручение, — сказала Мэй ровно. — О. — Тай Ли помрачнела. — Какое? — Навестить генерала Шинджи. — Шинджи? — Тай Ли наморщила лоб. — Это тот старик, у которого маленькая внучка? Я видела её однажды на празднике. Она играла с нефритовым слонёнком. Он у неё всё время падал, а она смеялась. — Она замолчала. — Мэй, зачем Азула посылает тебя к нему? — Чтобы напомнить о последствиях. Тай Ли прикусила губу. Она понимала, что значит «напомнить о последствиях» в устах Азулы. Она понимала даже лучше, чем показывала. — Это неправильно, — сказала она вдруг, и её голос прозвучал почти серьёзно. — То есть… я понимаю, мы служим Огненной Нации и всё такое, но пугать стариков и детей — это… — она запнулась, подбирая слово. — Это не та аура, которую я хочу носить. Мэй промолчала. Зверь внутри согласно ворохнулся, и от этого молчание стало горьким. — Знаешь что, — Тай Ли вдруг оживилась и полезла в рукав своего пёстрого наряда. — У меня кое-что есть для тебя. Я купила это на рынке в порту, когда мы были там с миссией. Продавец сказал, что это приносит удачу. Я не очень верю в удачу, но цвет красивый. Она вытащила узкую ленту ярко-алого цвета, почти огненного, но с едва заметным золотистым отливом. Лента была шёлковой, мягкой, и в сером утреннем свете она казалась почти живой — как язык пламени, застывший в полёте. — Зачем мне лента? — спросила Мэй. — Не знаю! — Тай Ли пожала плечами. — Может, вплетёшь в волосы. Может, просто будешь смотреть на неё. Она яркая. А тебе нужно больше яркого. — Мне не нужно больше яркого. — Нужно. — Тай Ли вдруг стала очень серьёзной. Она взяла руку Мэй и вложила ленту в ладонь. — Ты ходишь как тень, Мэй. Ты говоришь как тень. Ты даже дышишь как тень. Но я помню, как ты смеялась, когда мы были детьми. Один раз. Ты упала с дерева и смеялась, хотя разбила колено. Я никогда не видела такого смеха — громкого, злого, живого. А потом пришла твоя мать, и ты перестала. Мэй смотрела на ленту в своей ладони. Алый шёлк горел на бледной коже, как рана. Как напоминание. — Я не помню этого, — сказала она. — А я помню. — Тай Ли отпустила её руку. — Обещай мне кое-что. — Что? — Когда ты пойдёшь к этому генералу, вспомни про ленту. Вспомни, что в мире есть цвет, кроме серого. Что есть смех, кроме молчания. Что ты — не только то, чем тебя сделали. Мэй хотела ответить что-нибудь сухое, колкое — она умела это виртуозно. Но зверь внутри шевельнулся, и вместо колкости получилось молчание. Она спрятала ленту в рукав, туда, где ткань плотно прилегала к запястью, и почувствовала, как шёлк касается вен. Нежность и опасность. Почти как нож. Почти как правда. — Мне пора, — сказала Мэй. — Да, — кивнула Тай Ли. — Мне тоже. — Она вдруг обняла Мэй — быстро, легко, как вспышка, и так же быстро отстранилась. — Будь осторожна. И не только с генералом. Когда Тай Ли ушла, Мэй ещё долго стояла в саду. Серый свет стал ярче, дымка над прудом рассеялась, карпы ушли на глубину. Она вынула ленту из рукава и посмотрела на неё. Алый. Золотой отлив. Цвет пламени. Цвет зверя, который смотрел на неё изнутри её же глазами. Зверь не говорил словами. Но сейчас он будто бы выдохнул — низко, протяжно, почти нежно: Ты устала. Я знаю. Я тоже устал. Но если ты не дашь мне выйти, я сожру тебя изнутри. Мэй сжала ленту в кулаке. Ткань смялась, но не порвалась — шёлк был прочным. Как она сама. Она убрала ленту обратно в рукав и пошла к себе собираться. Впереди был визит к генералу Шинджи. Впереди были внучка и нефритовый слонёнок. Впереди была черта, которую она ещё не пересекла, но к которой неумолимо приближалась — черта, за которой кукла превращается либо в человека, либо в чудовище. Мэй ещё не знала, кем станет. Но зверь внутри знал. И ждал. В комнате она остановилась перед зеркалом. Из отражения смотрела безупречная девушка с глазами цвета остывшей золы. Ни трещин. Ни теней. Только в глубине зрачков — если всмотреться очень долго и очень честно — дрожало что-то живое. Что-то, чему запретили голос. Что-то, что больше не могло молчать. Мэй накинула плащ, проверила ножи в потайных карманах и вышла за дверь. Шаги звучали ровно. Шаг. Шаг. Шаг. Но сердце билось на полтакта медленнее. Зверь дышал. И в этом дыхании, как в зеркале, как в алой ленте, как в имени, которое она так и не произнесла вслух, уже закипало будущее.