Запретная магия

Каменные коридоры Хогвартса казались бесконечными, но Драко не замечал веса её тела. Он нёс Гермиону на руках, прижимая к своей груди так крепко, словно от этого зависело, сделает ли она следующий вдох. Её голова безжизненно покоилась на его плече, пушистые каштановые волосы спутались и частично промокли в крови. Наложенный им жгут из галстука сдерживал основной поток, но сквозь ткань всё равно просачивались багровые капли, пачкая пол. Драко двигался стремительно, используя самые потайные ходы, которые знал только он. Идея отнести её в Больничное крыло отпала сразу — мадам Помфри мгновенно доложит Макгонагалл, поднимется шум, и Гермиону запрут в психиатрическом отделении больницы святого Мунго. Он не мог этого допустить. Она принадлежала ему, и спасать её он будет сам. Они ворвались в его личную спальню в башне старост. Драко пнул дверь ногой, закрывая её на три сильных запирающих заклинания и заглушающие чары. Он аккуратно опустил Гермиону на свои шелковые темно-зеленые простыни. Контраст между её бледной, окровавленной кожей и дорогой тканью выглядел жутко, почти кощунственно. Её дыхание было едва заметным, поверхностным. Губы посинели. Малфой лихорадочно скинул свою мантию и упал на колени перед кроватью. Его руки, всё ещё испачканные её кровью, заметно дрожали, когда он аккуратно снял свой галстук с её предплечья. Раны выглядели ужасно — глубокие, неровные разрезы, сделанные в порыве абсолютного отчаяния, напрочь перечеркивали старое клеймо Беллатрисы. Обычные исцеляющие заклинания вроде Эпискеи здесь были бессильны — они лишь затягивали кожу сверху, оставляя внутреннее кровотечение. Драко глубоко вздохнул, закрыл глаза и попытался вызвать в памяти те уроки темной магии, которые его мать, Нарцисса, преподавала ему в детстве. Магия Блэков — древняя, эгоистичная, требующая огромной ментальной отдачи, но способная удерживать душу в теле, когда медицинская магия пасовала. Он прижал ладони прямо к открытым ранам на её запястье. Кончик его палочки уперся в её бледную кожу. — Сангвис редукто. Континео витам, — хрипло, на латыни, зашептал Драко. Из его палочки вырвалось тусклое, фиолетово-черное свечение. Магия Блэков требовала жертвы — его собственной энергии. Драко почувствовал, как в его висках застучала кровь, а в груди разлился резкий, леденящий холод, словно дементор коснулся его сердца. Но он не ослаблял хватку. Он буквально вливал свои силы в её угасающее тело через прикосновение. Края раны на руке Гермионы начали медленно сближаться. Кровь перестала течь, превращаясь в густую, темную корку. Потребовалось еще пятнадцать минут непрерывного шепота и ментального напряжения, чтобы раны полностью затянулись, оставив после себя свежие, ярко-розовые рубцы поверх старого шрама. Драко обессиленно откинулся назад, тяжело дыша и вытирая пот со лба окровавленной ладонью. Его шатало от магического истощения. Он посмотрел на Гермиону: её дыхание выровнялось, стало более глубоким, а на бледных щеках появился едва заметный, слабый намек на румянец. Она спала, но это был уже здоровый, восстанавливающий сон, а не коматозное беспамятство. Он поднялся, подошел к ванной, намочил полотенце теплой водой и вернулся к кровати. С предельной, несвойственной ему нежностью Драко начал стирать следы крови с её лица, шеи и рук. Каждый её шрам, каждая черточка её лица сейчас казались ему невероятно ценными. Он бережно расстегнул её промокшую блузку, очистил её кожу и переодел её в одну из своих чистых, больших белых рубах, которая пахла его парфюмом. Только после этого он позволил себе сесть в кресло рядом с кроватью, не сводя с неё тяжелого, охраняющего взгляда. Пока Драко боролся за жизнь Гермионы в подземельях, в гриффиндорской башне разворачивалась другая драма. Блейз Забини, несмотря на свою напускную циничность, не мог оставить всё как есть. Он понимал: если Грейнджер умрёт, Малфой окончательно уничтожит себя. Гарри и Рон всё ещё сидели в пустой гостиной, погружённые в тяжелое, гнетущее молчание, когда портрет Полной Дамы резко распахнулся. На пороге стоял Забини. Его серебряно-зелёный галстук был ослаблен, а лицо выражало смесь презрения и глубокой тревоги. — Ты что здесь забыл, слизеринский ублюдок? — Рон мгновенно вскочил с дивана, хватаясь за палочку. Вся его нерастраченная злость требовала выхода. — Заткнись, Уизли, и выслушай меня, если у тебя осталась хоть капля мозгов, — холодно отрезал Блейз, даже не доставая палочки. Он посмотрел прямо на Гарри. — Поттер, твоя подружка только что вскрыла себе вены в заброшенном классе на пятом этаже. Из-за вас. Из-за того, как вы с ней обошлись. Слова Забини упали в тишину гостиной подобно взрыву заклятия Бомбарда. Рон застыл, его рука с палочкой медленно опустилась, а лицо в одно мгновение потеряло весь свой багровый цвет, став мертвенно-бледным. — Что?.. — выдохнул Гарри, поднимаясь на ноги. Сердце в его груди пропустило удар. — Что ты несёшь? Гермиона... она не могла. — Она сделала это, — жестоко припечатал Блейз. — Мы с Ноттом зашли туда и нашли её в луже крови. Она полоснула прямо по тому шраму, который ей оставила Беллатриса. И если бы Малфой не прибежал вовремя и не унёс её, она бы уже остывала на каменном полу. Он сейчас пытается вытащить её с того света. А вы, святые спасители мира, сидите здесь и празднуете свою гриффиндорскую праведность. Забини развернулся и ушёл, громко захлопнув за собой портрет. В гостиной воцарилась страшная, звенящая тишина. Рон медленно опустился обратно на диван, его руки начали мелко дрожать. Он вспомнил свои последние слова, сказанные Гермионе: «Ты предательница. Убирайся отсюда... Больше никогда не смей называть нас своими друзьями». Эти слова теперь казались ему смертоносными заклинаниями, которыми он собственноручно ударил её в спину. — Гарри... — голос Рона надломился, из его глаз хлынули слезы, оставляя дорожки на веснушчатых щеках. — Что мы сделали? О Мерлин, что я ей сказал... Я ведь сам... сам толкнул её к этому. Гарри стоял, глядя в одну точку. В его голове крутились слова Гермионы: «Я сломана... С ним мне не нужно притворяться». Он, Мальчик-Который-Выжил, спас весь магический мир, но не заметил, как его самая близкая подруга, его сестра, медленно умирала от удушающей внутренней боли прямо у него на глазах. Они с Роном требовали от неё быть прежней, требовали нормальности, совершенно не думая о том, через какой ад ей пришлось пройти. Они эгоистично заперли её в рамки «героини», лишив права на слабость, на ошибку, на тьму. И эта слепая, жестокая категоричность едва не стоила ей жизни. — Мы не заметили, Рон, — тихо, с глубокой, разрывающей горечью произнес Гарри, и одинокая слеза скатилась из-под его очков. — Мы праздновали победу, а она всё это время тонула. Малфой увидел это, а мы — нет. Рон спрятал лицо в ладонях, его плечи судорожно вздрагивали от рыданий. Осуждение, злость, ревность — всё это испарилось, уступая место огромной, удушающей вине. Они поняли, что их собственная святость оказалась куда более разрушительной и токсичной, чем все темные грехи Драко Малфоя.