не смог бы без тебя продолжать
21 мая 2026 г., 21:16
Жить без Дотторе было легко. Да, точно было, — ничего в жизни Пантало не поменялось, — ничего, что могло бы мешать обычному её течению. Снежная тоже продолжала жить и процветать, оставалась главной военной державой Тейвата, а Царица всё так же двигалась к своей цели, и Панталоне ей верно служил. Мир не остановился. С момента последнего… нет… крайнего эксперимента Дотторе прошёл месяц. В Сумеру отправлена гуманитарная помощь и самые искренние извинения, — ведь Дотторе был неправ, и действовал из собственных злых умыслов, и впрочем, к Фатуи никак не относился, и злых умыслов его никто не поддерживал.
Панталоне сам подписался. Вот, его собственной рукой.
Его кольцо на безымянном пальце… ах, это? Просто безделушка. Зачем его снимать?
Панталоне поправлял очки, и долго смотрел на пустующий зал, опираясь на дверной проём, иногда несколько раз на неделе, будто деловая встреча. Фортепиано пустовало по-прежнему, так же, как по-прежнему шла жизнь. Пустовала бутылка вина на столе, и кресло, и на белом полотне неба не видно солнца, — как назло, всегда, стоило Панталоне сюда прийти.
Может быть, это хорошо. Панталоне иногда плакал, — солнце бы его только смущало.
В Дворце было необычайно холодно, как не было ни в какой другой день до этого. Он часто носил на плечах тяжелую шубу, но не мог до конца понять, защищает она его от холода, или сдерживает то, что было внутри. Её тяжести Панталоне почти не замечал, — не тяжелее, чем оборванной нитью повисшее глубоко одиночество.
Куда бы ни направился, и где бы ни звучал его тихий шаг, не встречало их ничего. Пустовал длинный коридор, пустовал и стул напротив его стола в офисе, и Панталоне бы сказал, что, будь он поэтом, пустовало и его разбитое сердце, и посмеялся для убеждения, но только нечто в груди его как раз не пустовало, а только росло.
В книгах говорят, что так ощущается горе. Уличные музыканты поют, что горе превращается в жажду отомщения, а потом в жажду жизни, но всё, во что пока оно превращалось для Панталоне, это неподъёмный камень, вставать на ноги с которым было всё сложнее и сложнее. Он наполнял его грудную клетку, заменял лёгкие, опускал вниз плечи и веки, посылал ком в горле и заставлял Панталоне всё меньше и меньше разговаривать, — ох, как же ему все были неинтересны. С этим камнем измученное тело превращалось в сосуд, сдерживающий ото всех что-то очень горькое, — помимо густоты сигаретного дыма, — горче, чем дым.
Он долго рассматривал кольцо, сидя в своём кресле с полуприкрытыми глазами, будто дремал после трудной работы, и рядовые не осмелились его тревожить, и не знали, что творится в его голове. Только тогда становилось чуть легче, ведь смотреть в небо было бы глупо, — Дотторе не стал одной из звёзд на небосводе, и не сгорел в пламени Ирминсуля. Дотторе там нет. Дотторе не умирал.
***
В один день Делец, Девятый из Предвестников, бесславно рухнул на стол, а громкий, надрывной кашель эхом разнёсся по залу Дворца. До собрания дела уже особо никому не было, — по столу пятнами появлялась слюна, смешанная с кровью, всё больше и больше, и стекала по уголкам губ. Панталоне больше не мог вдохнуть, а когда пытался, в горло и нос вонзали ножи, иглы и вилы, и окатывали ледяной водой, пока подчиненные и чиновники впопыхах бегали вокруг. Неразборчивые, в белой дымке перед глазами. Панталоне не боялся умереть, — он не умрёт. Его уже две недели ухудшающийся кашель вылечат, зачем переживать? Скоро всё будет в порядке. Он падал снова. И ещё, и ещё, и те же чиновники становились всё злее, возмущались всё громче, — как так, медицина Снежной не может справиться с Предвестником? Чем они там занимаются? Над больничной койкой Панталоне склонялось много человек, — нет, это совсем не то. Не те простыни, не та подушка, не те одеяла, и это совсем не лаборатория, а у людей вокруг не было лиц, только незнакомые, уродливые пятна. Панталоне мучил высокий жар, он чувствовал, как кипела в нём кровь, как ускользает от него сознание и слабеет тело, из которого уходили последние силы, но бояться не стоило, — он просто должен был немного потерпеть, так было всегда. Рука с необычайной для умирающего человека силой ударила по тянущемуся к нему врачу. Панталоне бормотал сквозь хрип: — Оставьте… — Господин Панталоне, вы больны, — осторожно говорил мужчина. — У вас высокое поражение легких, это требует врачебного вмешательства. Но тот переворачивался на бок, случайно сбрасывая вниз одеяла, и крепко стискивал ткань, прятался от остальных. — Меня… уже лечат… — Кто вас лечит, господин? — устало говорил другой из самозванцев. — Вы никого не подпускаете уже третий день… Очередной кровавый кашель оседал на подушке. Терпеть боль сил почти не было, но Панталоне старался, и скоро будет здоров. — Д-дотторе… Разве вы не знаете… Мужчина тяжело вздыхает. — Дотторе погиб полтора месяца назад, господин. Он был вашим личным лечащим врачом, но— — Позовите его. Панталоне проговорил почти ясно и чётко, и никогда не кашлял, когда отдавал приказы. Горечь внутри росла, и сжигала всё, что видит, перед глазами стоял огонь. Вдохи были всё реже и короче. — Я не могу позвать его, он мёртв. Простите. Панталоне стискивал челюсть, а вместе с ней, — в руке стискивал кольцо, от боли, от злобы, и от жажды отомщения, но никак не жизни, что сейчас от него ускользала. Но ведь это неправда, но ведь все нагло врут ему, — ему, Предвестнику, совсем не последнему лицу в Снежной, — что Дотторе нет. Как такое допустимо, ложь? Он ведь видит Дотторе, — он здесь, и спасёт его, и всегда спасал. Был здесь в горе, и был здесь в радости, и Панталоне для него, — тоже, тогда как никто другой не был. Дотторе заботливо относил его к койке на собственных руках, — и так было и в этот раз, почему они не могут позвать его снова? Дотторе говорил, что он рядом, и что боль закончится, если потерпеть, — и Панталоне слышал его голос и сейчас, зовущий его ласковыми словами, обещающий облегчение, и Панталоне хотел ему ответить, так многого ещё не ответил. Дотторе говорил, что никакая смерть их не разлучит, смеялся, и всегда выполнял сказанное, будто это была для него игра, само собой разумеющееся. — Врёшь! — вдруг взревел Предвестник, расходясь в кашле, вздрагивая на койке. — Позовите… мне Дотторе! Он говорил ему… он говорил «останься ещё ненадолго». Он говорил «я лягу с тобой», «возьми меня за руку», «посижу рядом ночь, здесь, на кресле». — Господин… — Это бесполезно, — продолжали надменные голоса. — То ли наш банкир глуп, то ли бредит. — Оставьте меня! Оставьте… все, — охваченный пламенем, Панталоне хватался за ближайший халат, галстук, рубашку, пытался оттолкнуть и защититься, как загнанный змей. — Я… кх… мне нужен Доктор. Верните… мне… Он целовал его тогда в лоб. И в нос, и в горящие щеки, и костяшки, и висок, иногда так выпытывая из Панталоне едва слышный смех от щекотки, и быть на пороге смерти опять становилось не так страшно. Он держал его за руку. Всегда так делал. Зандик держал его за руку крепче и нежнее, чем кто-либо другой был способен, а Феофан делал для него то же самое. — Зандик… — почему же он не отзывался теперь? Когда Панталоне звал его из последних сил, смотрел сквозь мутные силуэты, в поисках него, а находил только всё тот же огонь и горящий Ирминсуль? — Мне нужен… мой… От боли, — наружной и внутренней, — копились слёзы, стекали вниз по щекам, мешали видеть всю ту ничтожную малость, что позволяли видеть глаза без очков, и Панталоне как никогда ощущал себя слепым и беспомощным. Он ведь звал, и звал, и звал, но ему не отвечали, не хватали в объятия, покачиваясь влево-вправо, не укрывали новым одеялом и не прижимали спиной к груди, а он искренне не понимал, почему. Было холодно, как не было ни в какой день до этого, и одновременно очень жарко и сонно. Чужие руки тянулись к нему склизкими щупальцами, и больше не церемонились. — Привяжите к кровати, так будет лучше для всех. Ему не оставалось ничего, кроме как тратить последние драгоценные силы на сопротивление, но всё вокруг было сильнее него, как ребёнок бывает сильнее своей куклы, и как Бог бывает сильнее человека. — Дотторе… — ломался без того тихий голос, так легко растворимый в воздухе. — Дотторе, пожалуйста… Я… Вернись… Вернись. Вместо ответа на мольбы на язык попадает незнакомая, больно жгучая, горькая микстура, и ему быстро закрывают руками рот. О напольную плитку звенел металл.
