ɥᥱρⲏыύ ᥒ𐔖᥈ⲇᥱⲏь (~_~)

Группа, которой не должно было быть...

Всё началось с подвала. Не с мечты. Не с вдохновения. Не с красивого клипа. И точно не с поддержки семьи. Подвал был сырым, пах краской и старой проводкой. Где‑то в углу лежал сломанный синтезатор, а на стене висел плакат группы «Кино», выцветший почти до белизны. Женя сидела на усилителе и настраивала гитару. — Опять фальшивит, — пробормотала она. — Это не гитара фальшивит, — ответил Артём, барабанщик. — Это жизнь. — Ты можешь хоть пять минут не разговаривать как герой артхаусного фильма? — Нет. Артём был худым, сутулым и вечно сонным. Он носил длинные свитера, рисовал чёрной ручкой на руках и курил так много, что казалось — вместо крови у него никотин. Клавишницей была Вика. Она единственная выглядела нормально. Светлые волосы, аккуратные стрелки, длинные пальцы пианистки. Вика училась в музыкальном училище и постоянно спорила с Женей о том, что рок должен быть не только агрессией, но и красотой. — У нас нет концепции, — заявила она, раскладывая ноты. — У нас нет денег, — парировал Лёха. — Концепция позже. — Нет. Сначала атмосфера. — Атмосфера у нас есть, — Женя обвела рукой подвал. — Депрессия, сырость и запах смерти. — Очень готично. Женя усмехнулась. Она действительно постепенно уходила в готическую эстетику. Чёрные рубашки. Тяжёлые ботинки. Тёмная помада. Серебряные кольца. Но дело было не в моде. Ей просто нравилось выглядеть так, будто никто не имеет права заглядывать ей под кожу. — Ладно, — хлопнул в ладони Артём. — Репетируем. Женя ударила по струнам. Тяжёлый гитарный рифф раскатился по подвалу. И в этот момент всё вдруг стало настоящим. Вечером Женя вернулась домой поздно. В квартире пахло жареной картошкой. — Женечка пришла! — раздался голос Валюхи. Из кухни выглянул Иван Будько. — О, рокерша явилась. — Дед, только не начинай. — А шо не начинай? Я просто интересуюсь. Когда вы уже станете известными, чтоб я мог говорить соседям, шо у меня внучка — сатанистка. — Она не сатанистка, — строго сказала Валя. — Пока шо. Женя рассмеялась и стянула ботинки. Дом всегда оставался местом, где её не воспринимали слишком серьёзно. И это одновременно раздражало и спасало. — Есть будешь? — спросила Валя. — Буду. — А то худая как швабра. — Спасибо, бабуль. Иван прищурился. — А этот басист ваш… как его… — Лёха. — Во. Он на тебя смотрит. Женя замерла. — Кто? — Не прикидывайся дурной. Я ж мужик. Я вижу. — Дед. — Шо дед? У него лицо такое, будто он готов ради тебя кого‑нибудь лопатой закопать. — Очень романтично. — Зато честно. Женя закатила глаза, но внутри что‑то неприятно дрогнуло. Потому что дед был прав. Она тоже это замечала.