the bullet

      лаборатория дотторе, которую он достаточно лестно прозвал пациентской палатой для «особых» клиентов, пахла спиртом, лекарствами и едва уловимо кровью. в ней всегда царил полумрак, где единственным источником света была хирургическая лампа над головой, которая сейчас была полностью выключена, и пара тусклых сине-фиолетовых светильников в углу.              панталоне открывает глаза, осторожно приподнимается на локтях и промаргивается. живот болел тянущей неприятной болью, отдавая прямо в позвоночник, и дельцу пришлось знатно постараться, чтобы усадить своё дрожащее от слабости тело в более менее прямое положение, морщась от боли.              было холодно. больничная рубаха, которую так заботливо выдал его «личный доктор», неприятно открыто ощущалась на теле, и прохладный воздух лаборатории так и норовил остудить и так не шибко тëплую кожу, успевшую остыть за время пребывания здесь без сознания.              панталоне вздыхает и проводит пальцами по растрепавшимся волосам, свешивает ноги с койки, не доставая пальцами до ледяного пола, пытаясь найти глазами на ближайших тумбочках свои очки. очки не находятся, как и не находится одежда, оставленная здесь пару часов назад.               — что-то ищешь?              низкий, привычный до дрожи голос раздаëтся и эхом отражается от мрачных и молчаливых стен лаборатории оглушительно громко. дотторе всегда умел входить тихо. он стоит в дверном проëме, и свет из коридора освещает темноту палаты, пробираясь и рассеиваясь по всему помещению. панталоне слегка щурится от непривычного света. силуэт дотторе кажется размытым и плывуще-странным, почти нереальным, из-за неимения очков на глазах, поэтому всё сейчас кажется каким-то сном, который вот-вот закончится.              — я бы хотел, чтобы ты вернул мои очки. — панталоне укладывает тонкие руки на свои ноги скорее по привычке, чем за попыткой создать формальную обстановку, всё ещё вглядываясь в размытый силуэт.              дотторе отталкивается от дверного косяка и идёт вперёд. панталоне не видит его лица, но знает — он ухмыляется. он всегда ухмыляется, когда операция завершилась успешно, и пациент выглядит лучше воставшего трупа.        когда доктор оказался совсем близко, что его черты перестали быть размазанным пятном, делец увидел в его руках свои очки в тонкой оправе, которые были аккуратно зажаты за переносицу большим и указательным пальцем.              дотторе наклоняется и почти невесомо касается пальцем выбившейся пряди чужих смольных волос, заправляя её за ухо. грубая ткань перчатки ощутимо касается тонкой кожи, но это касание было до того непривычно осторожным, что делец неосознанно задерживает дыхание. он не отводит взгляд от чужих глаз.              в полумраке комнаты его лицо кажется ещё бледнее обычного. черты заострились, стали резче, грубее, опаснее. глаза казались почти чëрного, тëмно винного цвета, так что хотелось вглядываться, чтобы разглядеть в них привычных кровавый отблеск.              чужие пальцы осторожно одевают очки на бледное лицо, и панталоне снова заморгал, фокусируя взгляд на лице доктора напротив.               — как самочувствие?        хриплый низкий голос пробирает до самых костей. панталоне кажется, что прямо сейчас не существует ничего, кроме этого голоса, вибрацией наполняющего всё его тело и текущего вместо его крови по венам.              от близости чужого лица, от голоса над самым ухом, от запаха кожи, спирта, крови и едва ощутимых ноток лëгкого парфюма слегка кружится голова, так что хочется упасть прямо вниз, чтобы грубые руки особенно бережно подхватили его. панталоне кажется, что он всë ещё не отошёл от наркоза.              взгляд дотторе — ледяной скальпель, острый и безжалостный, разрезающий плоть с той толикой любопытства, с которой изучают новый объект. его интерес был абсолютно медицинским, наблюдающим за объектом после операции, и панталоне не удивлялся — он привык. те сотни операций, что он пережил под его точными холодными руками, всегда давали один исход — наблюдение, как за подопытной крысой.              панталоне не обижался. за все эти годы, что они провели вместе, он привык к этому изучающему, заглядывающему под самую кожу взгляду. он ищет, ищет аномалии, которые в последствии сможет рассматривать под мискроскопом, занимая свой досуг очередным исследованием. и панталоне никогда не против утолить интерес этого безумного учëного, если у него подвернëтся возможность.               — бывало и хуже. — панталоне усмехается, поправляя съехавшую с плеча больничную рубаху, что была чуть ли не в десяток размеров больше него.               — пуля застряла в мышце, так что ничего серьёзного. жить будешь.              делец устало улыбается. тело всё ещё слегка подрагивало от пережитой операции и наркоза, поэтому панталоне тяжело выдохнул, слегка сгорбившись.              — благодарю за очередное спасение, дотторе. а теперь, не мог бы ты вернуть мне мою одежду?              дотторе это, казалось, удивило. он слегка приподнял бровь, так что его лицо стало строже, и, выпрямляясь, скрестил руки на груди.              — ты уверен, что хочешь надеть ту окровавленную и разодранную одежду?              ах, точно. одежда.              панталоне совсем забыл, что приполз к дотторе с дырой не только в животе, но и во всех дорогих слоях одежды, сейчас нещадно испорченных и пулей, и кровью. он снова вздыхает, уже обречëнно, опять поправляя сползающий ворот, теперь уже более раздражëнно.              дотторе ухмыляется и идёт к стоящему рядом шкафу. роется там несколько секунд, выуживая чëрную рубашку, брюки и носки. подхватывает рядом стоящие туфли панталоне, которые на удивление аккуратно выглядели, и выгружает весь этот ворох одежды на рядом стоящий стул.              — оденешь мою одежду. твою я давным давно утилизировал как нежелательный объект в моей лаборатории.              панталоне не спорит. он начинает расстëгивать крупные пуговицы длинной рубашки. пальцы слушаются плохо, дрожат, поэтому делец просто стаскивает её через голову, бросая на пол, оставаясь в одном нижнем белье.              взгляд дотторе внимательно зацепился за пересекающий весь живот бинт, крепко обмотанный вокруг худой талии. пальцы тянутся сами, острожно проводят по повязке, словно убеждаясь в завершëнности своей филигранной работы.              — возьми. — доктор убирает руку и подаёт панталоне рубашку, и делец уже сейчас видит, насколько она больше его самого.               — поменьше ничего не нашлось? — ухмыляется он, засовывая руки в рукава, чувствуя наконец приятную ткань взамен той холщовой грубой рубашки.              — уж извини, обычно я не раздаю пациентам свою одежду. в особенности таким худым, как ты.              панталоне хмыкает, поправляя ворот и медленно застëгивая пуговицы. рубашка пахнет спиртом, мужским парфюмом и запахом дотторе — чем-то опасным, диким, привлекательным. его запах разливается по всему его телу, впитывается, и панталоне думает, что если и оставит себе эту рубашку, то никогда не постирает её.              неожиданно дотторе медленно опускается на одно колено перед койкой. его фигура складывается почти пополам, и панталоне неожиданно застывает. он берёт в руки худую ступню дельца и осторожно проводит по ней рукой.              панталоне задерживает дыхание. руки замирают на пуговицах рубашки, по коже бегут мурашки.              дотторе никогда не славился своей нежностью.              грубый, жëсткий, цепкий, он всегда действовал из нужды и делал всё с хладнокровной грубостью, расчëтливой бесцеремонностью. его не волновало каким образом будет сделано дело — главное, что оно совершенно и совершенно должным образом.              но сейчас его невесомое касание было осторожным, практически нежным, обезоруживающе аккуратным. пальцы обхватывают тонкую ступню, слегка проводят кончиками по бледной коже, задерживаясь на выступающей кости щиколотки.              он берëт в руки носок и бережно натягивает его на ногу, вытягивая его вверх по икре. потом вторая нога. на ней он задерживается, проводя пальцами под коленом и ниже, выводя странные, невесомые узоры.              панталоне всегда удивлял этот человек.              поэтому сейчас он улыбается и опускает ладонь на чужую макушку. их взгляды встречаются. дотторе серьëзен, но в этой серьëзности скользит какая-то едва заметная теплота — теплота, словно говорящая, что дотторе делает исключение. огромное, огромное исключение для панталоне. но делец не может удержаться и, улыбаясь совсем глупо, почти по детски, спрашивает:               — неужели ты всем пациентам оказываешь такой тëплый приëм? — панталоне вертит пальцем чужую прядь волос почти игриво.              дотторе улыбается. тонкие сухие губы растягиваются в улыбке, в глазах пляшут черти, поэтому он почти невесомо касается губами чужой коленки, оставляя на ней тëплый, зудящий нежностью поцелуй.               — нет, не всем. — рука дельца скользит по макушке, перемещаясь на острую скулу, и дотторе льнëт к ладони, заглядывая алыми глазами снизу вверх. — такие услуги оказываются только особому кругу пациентов.              — надо же. и кто ещё входит в этот премиальный круг? — большой палец оглаживает бледную щëку уже почти с нежностью.               — кроме тебя пока никто.               — пока?              дотторе хмыкает, и панталоне чувствует эту ухмылку своей кожей. она разливается мурашками по всему телу. доктор берëт чужую ладонь рукой и мягко целует тонкие пальцы.               — вряд ли в этом кругу окажется ещё кто-то, кроме тебя.              сердце гулко бьëтся о рëбра болезненно-приятно, и сладкой негой разливается в груди странное чувство, пронизывающее до самых кончиков пальцев, словно электрический разряд. панталоне мягко смеëтся, и улыбка не сходит с лица — абсолютно глупая, абсолютно мальчишеская.              — рад это слышать, — он прикрывает глаза, вновь проводя пальцами по сухой и бледной щеке, ощущая кончиками чужую улыбку. — а теперь помоги мне одеться. перспектива и дальше сидеть перед тобой полуголым может обернуться чем-то совершенно незапланированным.              дотторе многозначительно хмыкает, дарит последний тëплый поцелуй на внутренней стороне ладони и берëт штаны, натягивая сначала одну, а потом другую штанину на ноги. панталоне осторожно соскальзывает с койки, хмурясь от боли, даже через ткань носков ощущая холод пола, и позволяет дотторе полностью его одеть — натянуть штаны, застегнуть ширинку и пуговицу, вставить ремень и затянуть его на последний люверс, прокручивая в руках тонкую талию, отчего слишком большие штаны сошлись складками.              дотторе вновь опустился на одно колено, подворачивая слишком длинные штанины и подставляя туфли, чтобы панталоне всунул в них ступни.              — вы так заботливы, доктор. неужели это всё ради хорошей оплаты вашего труда? — весело спрашивает делец, подворачивая рукава рубашки.              дотторе поднимается, и на его губах играет всё та же ухмылка.               — от тебя я всегда получаю достойную плату, просто сегодня я захотел чуть больше. я ведь тоже человек, правда? — он подставляет свой локоть, и панталоне, тихо посмеиваясь, устраивает в его изгибе свою ладонь, позволяя ему помочь идти.              человек, конечно. панталоне хотел бы поспорить, ведь настоящие люди не бывают такими — хладнокровными, жестокими, рождëнными из пепла и чужой смерти —, но панталоне это даже нравится. нравится наблюдать, как этот человек, так безжалостно разрезающий трупы, забирающий последний огонëк чужой жизни и гасящий его, как лампочку, целует его колени и пальцы, заглядывает в глаза не нежно, но трепетно, ожидающе, с проклëвывающимся и глубоко запрятанным теплом.              панталоне нравится. нравится чувствовать эти грубые руки, от которых погибли сотни жизней и от которых у него самого по спине идут мурашки, а сердце заходится давно забытой тахикардией.               — верно... и думаю, я могу дать тебе чуточку больше обычного.              панталоне останавливается и почти бережно берëт чужое лицо в ладони — в глазах напротив отпечатывается непонимание и ожидание —, проводит большими пальцами по скулам и целует.              губы дотторе тонкие, сухие и потрескавшиеся. они непроизвольно сжимаются в линию, становятся восковыми и неживыми, но лишь на мгновение. оцепенение проходит, губы оживают, размыкаются, пока панталоне нежно выцыловывает их, но уже поздно. делец отстраняется, плавно спуская ладони с лица на шею, с шеи на грудь, где под рëбрами бешенно стучало сердце. абсолютно человеческое сердце.              панталоне улыбается.        — надеюсь, эта награда тебя устроит.              он делает шаг вперëд от застывшего дотторе, слегка пошатываясь, забирает свою лежащую на стуле шубу, накидывая её на плечи, и поворачивается. возможно, всё это стоило провернуть хотя бы ради того, чтобы увидеть этот растерянный, почти щенячий взгляд доктора и едва порозовевшие скулы              — благодарю за операцию и помощь, завтра приду вновь на обследование. — панталоне слегка склоняет голову в лëгком поклоне, разворачивается на каблучке туфель и выходит в освещëнный лампами коридор, оставляя дотторе в обескураженном одиночестве, целиком и полностью довольный собой.              «и всё же, — думает панталоне, улыбаясь, — есть в нём что-то человеческое».