Побочный эффект

Три недели — достаточный срок, чтобы начать злиться, и достаточный, чтобы злость перетекла во что-то другое, чему Дазай пока не мог дать названия. Сначала он убеждал себя, что Чуя действительно занят: у портовой мафии хватало дел, а исполнительный директор не мог просто так взять и исчезнуть из рабочего графика ради того, чтобы отвечать на чужие сообщения. Дазай и сам не любил, когда его дёргали по пустякам, и потому первые несколько дней просто ждал, придя к выводу, что Чуя наверняка свалил в очередную командировку в жопе мира, где нет даже нормальной связи. Но когда сообщения, которые он продолжал отправлять по привычке, — короткие, ничего особо не значащие фразы, или любая ерунда, которая придёт в голову, — оставались без ответа больше недели, внутри у него что-то ощутимо сместилось. Тогда он позвонил, но каждый раз Чуя не брал трубку, сбрасывал после второго гудка, а потом и вовсе перестал реагировать. И Дазай, который за годы их знакомства привык к перепадам настроения партнёра, к его взрывной натуре и манере дуться по несколько дней, пока гордость не позволяла заговорить первым, вдруг понял, что сейчас всё было иначе. Потому что они не ругались, не было поводов для обиды и игнорирования, Чуя просто исчез с радаров, ничего не сказав, что, в общем-то, было не в его характере. К концу третьей недели Дазай перестал притворяться перед самим собой, что всё в порядке, и вечером, когда ему наконец удалось улизнуть от Куникиды, нудевшего про отчёты, он достал из внутреннего кармана плаща ключ от квартиры Чуи. Накахара как-то сунул его ему в руки после того, как он в очередной раз вскрыл его жилище, со словами «я уже заебался менять замки, которые перестают работать после твоих грёбаных отмычек». С тех пор Дазай этим ключом почти не пользовался, просто носил с собой, как какой-нибудь сувенир, но сейчас он пришёлся как нельзя кстати. Конечно, вскрыть замок не было бы проблемой, но ему не хотелось навлекать на себя возможный гнев Чуи, чьё поведение и без того казалось странным. В квартире было тихо и темно, почти безжизненно, по сравнению с тем, что Дазай привык в ней видеть: на кухне кипел чайник, в гостиной работал телевизор фоном, Чуя ругался на очередной отчёт или просто ходил из угла в угол, как он обычно делал, когда уставал, но был слишком взвинчен, чтобы усидеть на месте. Сейчас же единственным звуком было слабое гудение соседского кондиционера, которое едва слышалось сквозь закрытое окно, в остальном квартира создавала впечатление нежилой. Даже воздух в ней был каким-то спёртым, как в помещении, которое не проветривали уже несколько дней. Он не стал включать свет и в спальне, хватило уличного фонаря, который светил в окно, заливая комнату размытым оранжевым полумраком. Здесь тоже был порядок: постель заправлена, вещи убраны, ни одной лишней детали, которая выдавала бы присутствие хозяина. Дазай уже собирался выйти, когда заметил, что ящик письменного стола, который Чуя обычно запирал на ключ, ссылаясь на то, что там лежат рабочие документы, не предназначенные для чужих глаз, был приоткрыт. И Дазай, который никогда не отличался уважением к чужим границам, а к границам Чуи — в особенности, просто потому что привык считать их отчасти своими, потянул ручку на себя. Пошарив внутри, он извлёк на тусклый свет пару фотографий: одна, кажется, была сделана ещё в те времена, когда они оба работали в мафии, вторая — совсем недавно, в фотобудке, куда Дазай едва не силой затащил упирающегося Чую. Потом нащупал старый билет в кино на какой-то дурацкий боевик, который они смотрели года два назад и который Чуя потом вслух ругал, но билет сохранил. Сложенный вчетверо чек из бара, где они однажды просидели до закрытия, и Чуя, перебрав, начал рассуждать о том, что, может быть, они не такие уж и враги, а Дазай слушал его, подперев щёку рукой, и чувствовал себя до отвращения счастливым. Дазай перебирал эти реликвии одну за другой, и где-то на границе сознания, пробиваясь сквозь тревогу, зарождалось удивление пополам с саркастической нежностью. Чуя Накахара, исполнительный директор портовой мафии, сильнейший одарённый Йокогамы, человек, который однажды швырнул его через весь склад, потому что ему не понравилось, как он на него посмотрел, хранил билеты в кино. Хранил чеки, фотографии, мятые бумажки, которые любой другой давно бы выбросил, и Дазай, глядя на это маленькое собрание, вдруг подумал о том, что он, оказывается, совсем не знал Чую. Вернее, знал, но не с этой стороны. С той, где он, как оказалось, был мягким и ностальгичным настолько, чтобы прятать под замком свидетельства их отношений. Отложив в сторону фотографии, Дазай ещё раз оглядел ящик — помимо дорогих чуиному сердцу безделушек, внутри обнаружилась стопка листов бумаги. Взяв тот, что лежал сверху, он, слегка щурясь в слабом свете, без особого интереса принялся читать, действительно ожидая увидеть какие-нибудь рабочие записи. «Я начал записывать это, потому что вчера понял, что забыл, как мы впервые поцеловались». Дазай застыл, перечитал ещё раз, непривычно сбитый с толку увиденным, — слова оставались теми же и смысл не менялся, очевидно, в ящике лежали не документы. Достав остальные листы, он медленно опустился на кровать и, включив лампу на стоявшей рядом тумбе, принялся читать. Первые несколько страниц были исписаны тем же убористым, слегка неровным почерком, каким Чуя обычно подписывал приказы и оставлял заметки на полях отчётов. Только здесь он говорил не о миссиях и вражеских группировках, а о себе, и Дазай, читая эти строки, впервые за долгое время почувствовал дискомфорт. Не потому что ему было стыдно за чужую откровенность или за то, что он влез в чуин дневник, — он никогда не страдал избытком стыда, — а от того, как неожиданно уязвимо это звучало. Сначала Чуя писал о прошлом, о далёком детстве, когда ему было семь или восемь, и Арахабаки впервые ворвался в его тело, сжигая за собой всё, что было до. «…я не помнил, где родился, не помнил лиц своих родителей и живы ли они вообще. Иногда мне казалось, что я видел что-то во сне, но с каждым пробуждением в голове было пусто. Мне говорили потом, что это нормально, что это ответная реакция организма на шок. Но я никогда не считал это нормальным, потому что у меня до сих пор ощущение, что от меня оторвали кусок». Дазай пробежал глазами эти строки, и что-то внутри него неприятно сжалось — он знал, конечно, про детство Чуи, про лабораторию и всё остальное, но никогда не задумывался, что это всё ещё его беспокоит. В конце концов, он получил ответы на все вопросы ещё в шестнадцать лет. Чуя писал, что со временем научился жить с этим, что провалы после использования Порчи стали привычной частью его существования, и он почти не обращал на них внимания — «я думал, что цена не такая уж и большая: забыть пару дней, пару имён, пару лиц. Иногда это казалось даже к лучшему — меньше информации, забивающей голову. У меня никогда не было ничего настолько важного, чтобы бояться это потерять». Но потом, несколькими страницами позже, почерк становился резче, мысли спутанней, и Дазай, перевернув очередной лист, понял, что добрался до той части, где Чуя начал забывать его. «Последняя миссия была тяжёлой, Порчу пришлось держать так долго, что вообще удивительно, как я тогда не сдох. И когда он её деактивировал, я даже не сразу понял, что всё закончилось, а потом открыл глаза и увидел его лицо. Он был такой бледный, будто сам перепугался, что не успеет. А я смотрел на него и вдруг поймал себя на мысли, что не помню, когда мы в последний раз целовались. Не помню, как он вообще целуется». Дазай оторвался от чтения и несколько секунд просто смотрел в стену. Он хорошо помнил ту ночь: всё пошло не по плану, в рядах противника оказался неизвестный эспер, искажающий пространство, и к моменту, когда Дазаю удалось добраться до Чуи, тот уже совершенно не контролировал себя, разнося всё вокруг и крича высоким, практически нечеловеческим голосом. Он помнил взгляд, которым Чуя посмотрел на него перед тем, как отключиться, — пустой и потерянный, который можно было списать на истощение от Порчи, но теперь Дазай понимал истинную природу этого взгляда. Он заставил себя продолжить чтение. Следующие листы были исписаны тем, что Чуя пытался сохранить сознательно, обрывками их общей жизни, которые он выдёргивал из памяти прежде, чем они исчезнут окончательно. «Я помню, как мы впервые поцеловались. Это было у меня в комнате, когда я ещё жил в штабе. Я тогда психанул и набросился на него, как идиот, а он сидел и молчал секунд пять, а потом вдруг начал ржать, и я его чуть не убил. Но потом он поцеловал меня в ответ, и это было… я не могу описать. Но я не хочу это забыть». Несколько страниц спустя: «В прошлом году он притащил меня в фотобудку. Я орал, что это для школьниц, а он сказал, что я просто боюсь, что у меня на фото будет тупая рожа. Мы поругались прямо там, и фотки получились дурацкие, но одну я сохранил. Я боюсь, что однажды посмотрю на неё и не узнаю его лицо». И ещё одна, совсем короткая: «Прошлой осенью мы не виделись почти месяц — у него были дела в агентстве, у меня в мафии. Когда он наконец пришёл, то прямо с порога заявил, что я хреново выгляжу, хотя сам был похож на мокрую крысу, потому что забыл зонт. Я орал на него, пока сушил его плащ, а он стоял и лыбился, как придурок. Кажется, в тот вечер я понял, что не хочу, чтобы он уходил. Я ему, конечно, ни за что это не скажу, но пусть будет хотя бы здесь, для меня». Дазай читал и не мог остановиться, уже отчасти забыв, зачем это затеял, потому что, несмотря на горькое ощущение, гложущее где-то глубоко на подкорке, каждая строка была, как подарок. Чуя, который никогда не умел говорить о чувствах, предпочитая показывать своё отношение делом, а эмоции скрывать за напускной грубостью, на бумаге был откровенен так, как никогда в жизни. И Дазай, читая эти строки, впервые за долгое время чувствовал себя абсолютно, непоправимо беспомощным — он, человек, который годами выходил сухим из воды, ещё подростком стал практически правой рукой босса, пережил смерть Оды, нашёл в себе силы уйти из мафии и построить новую жизнь, сейчас не мог сделать ровным счётом ничего. Стал просто сторонним наблюдателем, но не из желания дистанцироваться или лени, а из-за того, что в этот раз возникшая перед ним проблема не поддавалась законам логики. Дальше предложения становились отрывочными, больше походящими на заметки, которые делаешь на полях по ходу дела. Чуя писал, чем пахнет Дазай, что ему нравится, когда он целует его в ямочку между ключицами, что он отвратительно готовит, но круто делает минет. И то, как его кидало от простых бытовых мелочей до интимных подробностей их отношений, казалось практически лихорадочным, будто через эти строки Чуя пытался не только запомнить, но и выплеснуть своё отчаяние. Ближе к концу стопки записи больше были похожи не на дневниковые, а напоминали, скорее, разговор с самим собой — Чуя рассуждал о случившемся, писал, что не хочет забывать Дазая, даже ругал его за то, что он не деактивировал Порчу раньше, ведь тогда, возможно, удалось бы всего этого избежать. Постепенно текст становился короче и суше, как будто Чуя выдыхался, терял силы цепляться за то, что неизбежно уходило. «Я знаю, что мы были вместе. Я помню, что он оставался у меня, что мы ездили куда-то вдвоём, что он бесил меня, а потом переставал бесить и это было ещё хуже. Но я больше не чувствую этого и, наверное, совсем бы забыл, если бы не эти записи. Хотя, читать их всё равно, что читать чужой дневник, — ни одна из этих историй, даже самые откровенные, не вызывают внутри ничего. И я не хочу, чтобы он это заметил». Дазай сидел в пустой комнате в чужой квартире, и к нему медленно приходило осознание — Чуя не забыл его полностью, он не помнил то, что было между ними. Он видел Дазая — бывшего напарника, но не Дазая, который не отпускал его из постели по утрам, когда оставался на ночь. Сотрудника вражеской организации, но не того, с кем он в семнадцать лет встречал рассвет на башне мафии, а потом отрицал, что это было свидание. Того, кто мог обнулить Порчу, но не человека, в руках которого он мог расслабиться, отпустить контроль и позволить себе быть настоящим. Все эти воспоминания превратились в пустоту, которую Чуя пытался заполнить словами на бумаге, но слова не помогали. Они просто лежали в этом ящике, как ненужные вещи, которые жалко выбросить. Аккуратно сложив листы в стопку и вернув их на место, Дазай поднялся с кровати и выключил лампу. Постояв немного в темноте, он вышел из комнаты и, последний раз оглянувшись на так и приоткрытый ящик, — и из квартиры. Судя по записям, Чуя решил, что лучшим способом избежать раскрытия своего секрета, а заодно и вопросов, на которые у него не было ответов, станет банальное бегство: исчезнуть с радаров, затаиться где-то на другом конце города и сделать вид, что ничего не происходит. Дазай слишком хорошо знал эту его манеру: Чуя всегда предпочитал разбираться с проблемами в одиночку, даже когда одиночество было последним, что ему требовалось. Правда сейчас он, кажется, действительно верил, что поступает правильно, что, скрывшись, избавит Дазая от необходимости смотреть на человека, который больше не мог ответить ему взаимностью. Только Дазай не хотел избавления. Ему нужно было совсем другое, и он собирался это получить, даже если для этого придётся перевернуть весь город. На ходу сбросив Куникиде смску, чтобы не ждал его завтра на работе, Дазай направился в один из портовых баров, где работал старый информатор Сато. Он, начавший свою карьеру ещё при прошлом боссе, каким-то чудом дожил до сегодняшнего дня, не растеряв ни связей, ни чутья, и поэтому был одним из самых надёжных людей, к которым можно было прийти за информацией. Дазай вошёл, кивнул ему через полупустой зал и сел за дальний столик. Сато подошёл сам, вытирая руки о передник, и без лишних предисловий поинтересовался, что именно нужно бывшему демону-вундеркинду в его скромном заведении в столь поздний час. Дазай не стал ходить вокруг да около, а сразу поинтересовался, когда мужчина в последний раз видел Чую. — С неделю назад, — нахмурившись, после недолгого молчания ответил он, задумчиво почёсывая затылок. — Зашёл уже под закрытие, и выглядел, если честно, паршиво — глаза красные, бледный, какой-то помятый, как будто не спал несколько суток. Выпил две чашки кофе, расплатился и ушёл. С того времени больше не появлялся. Могу спросить моих ребят, чтобы разузнали, если надо. В ответ Дазай лишь покачал головой и, благодарно кивнув и оставив на столе пару купюр, вышел из бара, размышляя, что делать дальше. Тот факт, что Чуя заходил в бар неделю назад, несколько облегчал поиск, потому что это значило, что он не покинул город сразу, как только перестал отвечать на звонки. Судя по всему, какое-то время он просто бродил по знакомым местам, то ли не находя себе покоя, то ли пытаясь таким образом что-нибудь вспомнить. Но потом Чуя исчез, но на вопрос «куда?» мог ответить разве что кто-то из его ближайшего круга. Дазай знал, что ближайшим кругом Чуи была сама мафия, но лезть туда в открытую, особенно сейчас, когда он считался предателем, было бы неосмотрительно, поэтому он решил прибегнуть к помощи человека, который наверняка что-то знает, но не станет задавать лишних вопросов и докладывать Мори. Коё ответила после четвёртого гудка, и голос у неё был ровный, без удивления, как будто она ждала этого звонка. С привычными прохладными нотками, которые неизменно звучали в нём при разговоре с Дазаем с тех пор, как он покинул мафию. — Если ты ищешь Чую, — начала она без долгих предисловий, — то я не знаю, где он. Он взял отпуск две недели назад, сказал, что хочет восстановиться после последней миссии. Официально он всё ещё в городе, но на связь не выходит ни с кем, включая меня. Дазай помолчал, переваривая услышанное. Честно говоря, он надеялся, что от звонка Коё будет больше толка, и был даже немного разочарован, что информации от неё получил ещё меньше, чем от Сато. — Если бы ты хотела спрятаться ото всех, куда бы ты поехала? — скорее, по инерции спросил Дазай, в голове у которого уже формировались смутные догадки. — Куда-нибудь на окраину, где ничего не будет мне мешать, — без промедления ответила Коё. — Но это я, а Чуя может мыслить совсем по-другому, и ты это знаешь. — Он в последнее время не казался тебе странным? — на всякий случай поинтересовался он, хотя эта информация вряд ли бы дала ему какие-то «улики» для поиска. В трубке повисла тишина, будто Коё пыталась вспомнить что-то или думала, стоит ли ему говорить. Когда она всё-таки заговорила, темп её речи был медленнее, чем обычно, словно то, что она собиралась сказать, не нравилось ей самой: — В последние пару недель перед отпуском он стал рассеянным — забывал встречи, путал имена подчинённых. Однажды не узнал человека, с которым работал несколько лет. Я думала, что это из-за стресса, учитывая, что последняя миссия пошла совсем не по плану, но теперь, когда ты позвонил, я уже не уверена, что дело только в этом… Дазай сбросил вызов и задумался — окраина звучало логично, но всё ещё слишком размыто, учитывая, сколько по стране было разбросано небольших городков, где можно было затаиться. Однако чутьё, и личное, и детективное, подсказывало, что Чуя вряд ли уехал далеко, — в отпуске он всего две недели, семь дней назад его ещё видели в городе и неизвестно, сколько он пробыл в нём после этого. Решив, что при побеге наверняка должны были остаться следы, Дазай вернулся в квартиру и методично осмотрел прихожую, кухонные ящики и полку у двери, куда Чуя по привычке скидывал всякую бумажную мелочь, прежде чем выбросить. Среди старых счетов за электричество и рекламных листовок нашлось несколько смятых чеков из аптек, и все — в разных районах. Дазай разложил их на столе, сверил даты и понял: всё это время Чуя не сидел на месте. Он курсировал по городу, переезжая из одного района в другой, и маршрут его пролегал от центра к окраине, как будто он постепенно удалялся от знакомых мест — то ли чтобы его было сложнее найти, то ли потому что находиться в них становилось невыносимо. Самый поздний чек содержал тот же набор товаров, что и предыдущие, — обезболивающее и снотворное, — но адрес был неожиданным. Чуя никогда не ездил в тот район без необходимости, и Дазай, прищурившись, отметил про себя, что необходимость, видимо, всё-таки появилась. Он вызвал такси и через двадцать минут уже стоял перед крошечной аптекой с выцветшей вывеской, зажатой между комбини и зоомагазином. Фармацевт, пожилой мужчина с уставшим лицом и безразличным взглядом, узнал Чую по описанию, хотя и не сразу. — Да, был такой, несколько раз за последнюю неделю заходил. Покупал снотворное и средство от мигрени, — пробасил мужчина, сдвинув брови, словно это помогало ему лучше вспомнить. — Я ему ещё предложил к врачу сходить, а он сказал, что врач тут не поможет. Ну, его дело. Живёт где-то в тех краях, — он махнул рукой в сторону поворота слева от аптеки, — там улица совсем короткая, тупиковая, домов мало. Поблагодарив мужчину, Дазай пошёл в указанном направлении, за поворотом обнаружив всего три дома разной степени обшарпанности и один тусклый мигающий фонарь, который, судя по треску, собирался окончательно погаснуть. Он обошёл двор, внимательно осматривая подъезды: на двух из них перила были покрыты ровным слоем пыли, нетронутой уже несколько дней, но на третьем, крайнем, пыль была сбита — кто-то проходил здесь совсем недавно. Дазай поднял голову и заметил, что в одном из окон на третьем этаже горит свет, но очень тусклый, как будто там включили не люстру, а ночник или настольную лампу. Он подошёл ближе, заметил на домофоне номер, который показался ему смутно знакомым, напряг память и вспомнил: Чуя как-то упоминал, что у него есть запасная квартира, доставшаяся от кого-то из бывших подчинённых, и что он держит её на всякий случай, хотя ни разу там не жил. Подумав об этом, Дазай усмехнулся — такое ощущение, что Чуя не пытался спрятаться по-настоящему, иначе не поехал бы в место, о котором говорил ему. Однако следом в голову пришла мысль, которая тут же стёрла ухмылку с губ: скорее всего, он просто забыл об этом разговоре. После первого нажатия кнопки домофона никто, ожидаемо, не ответил, но Дазай не собирался сдаваться так просто, поэтому продолжал вдавливать её, пока динамик наконец не ожил. — Какого хрена тебе надо? — голос Чуи, искажённый микрофоном, звучал устало и раздражённо, но в нём, по крайней мере, не слышалось растерянности. Дазай выдохнул, сам не заметив, что задерживал дыхание, и, придвинувшись ближе к динамику, ответил: — Открой. Нам нужно поговорить. Ответом ему послужила долгая тишина, и он уже было решил, что Чуя не пустит его, и собрался снова терзать кнопку, когда доводчик тихо щёлкнул, оповещая об открытии замка. И Дазай, не теряя ни секунды, толкнул дверь и шагнул в подъезд, такой же мрачный и обшарпанный, как придомовая территория, пахнущий сырой штукатуркой и застоявшимся сигаретным дымом. Остановившись у облупленной двери с криво прикрученным номером, он постучал, и она открылась практически моментально, словно Чуя стоял по ту сторону и ждал этого стука. Увидев его, Дазай на секунду забыл, что собирался сказать. В этой квартире, маленькой и убогой, Чуя выглядел откровенно чужеродно. Дазай настолько привык к его просторному, современному, со вкусом обставленному жилищу, и тому, что он постоянно ругался на его комнату в общежитии и называл её клоповником, что было сложно поверить, что Чуя выбрал бы эту халупу, не будь он в полном раздрае. Стены с выцветшими обоями, протёртыми в нескольких местах до штукатурки; потолок с трещиной, замазанной кое-как и явно не в этом десятилетии; старая мебель, доставшаяся, судя по виду, от прежних жильцов и не заменённая из принципа «и так сойдёт». Очевидно, что сейчас обстановка волновала его меньше всего. Чуя, уже успевший запереть дверь, молча сидел на продавленном диване посреди этого убожества, Дазай же так и остался стоять между коридором и гостиной, прислонившись плечом к дверному косяку. Он просто стоял и переводил взгляд то на пожелтевший от времени и курения в помещении потолок, то на чуть сгорбленную фигуру Чуи, едва ли не впервые в жизни поймав себя на том, что не знает, что сказать. — Ты прочитал записи, — первым нарушил тишину Накахара, заглядывая Дазаю в лицо, и от этого взгляда тому стало непривычно не по себе. Не то чтобы в глазах Чуи и раньше светилось обожание, но сейчас он смотрел на него так, как смотрят на малознакомых людей. На коллег, например, которых ты знаешь, но с которыми ничего, кроме рабочих отношений и, возможно, редких совместных походов в бар, тебя не связывает. — Прочитал, — просто ответил Дазай, хотя эта реплика даже не была вопросом. Чуя кивнул и отвёл взгляд, совершенно спокойно отреагировав на то, что Дазай без спроса копался в его вещах. Это спокойствие только добавляло мрачности и без того напряжённой атмосфере, учитывая, что прежде Чуе было достаточно и меньшего, чтобы взорваться, а сейчас он даже не стал комментировать то, что кто-то посторонний нагло влез в его, по сути, личный дневник. Это было настолько не похоже на человека, которого Дазай знал вот уже семь лет, что становилось практически физически некомфортно. — Я думал, ты будешь орать, — наконец произнёс он, не успев спрятать растерянность, которая так и сквозила в голосе. — А смысл? — Чуя повёл плечом, даже не пожав, а скорее дёрнув им. — Ты уже прочитал, и даже если я хоть оборусь, это ничего не изменит. Да и, если подумать логически, на тебя даже не за что злиться, ты просто действовал рационально: я пропал, не отвечал на звонки, поэтому ты искал любые зацепки. Ты же, в конце концов, детектив, это твоя работа, — снова пожав плечами, констатировал он ровным тоном. И Дазай, которого, откровенно говоря, порой раздражала вспыльчивость Чуи и его способность заводиться с полоборота практически на пустом месте, вдруг подумал, что сейчас этой его особенности характера ему не хватало. Лучше бы он разорался, покрыл его трёхэтажным матом, врезал, в конце концов, но не говорил этим ровным, бесцветным тоном, который словно создавал между ними дистанцию. — Я не поэтому тебя искал, — ответил Дазай, наконец отлипнув от косяка, но не предпринимая попыток пройти дальше в квартиру. — Я знаю, — Чуя опять поднял взгляд и в нём на мгновение мелькнуло что-то, похожее на него прежнего, — саркастичный огонёк, который часто загорался у него в глазах, когда Дазай говорил что-то, с чем он был согласен, но не делал этого чисто из вредности. — Ты искал, потому что ты эгоист и не можешь допустить, чтобы кто-то решал за тебя, с кем тебе быть, а с кем нет. — Всё так, — кривовато усмехнувшись, ответил Дазай. — Но ещё я искал, потому что хотел убедиться, что ты жив. Остальное — опционально. Чуя посмотрел на него долгим, изучающим взглядом, каким смотрят на незнакомца, который только что сказал что-то неожиданное, и тебе нужно время, чтобы переварить услышанное и понять, как на это реагировать. Дазай физически ощущал этот взгляд — не враждебный, но и не тёплый, скорее оценивающий, как будто Чуя пересчитывал в уме всё, что он знал об этом человеке, и пытался наложить это знание на то, что он видел перед собой сейчас. — Я не помню тебя, — сказал Чуя наконец, и голос его звучал абсолютно спокойно, настолько, что, не прочитай Дазай его лихорадочные метания в записях, можно было бы подумать, что ему всё равно. — Вернее, я помню только факты: что мы были напарниками, что ты ушёл из мафии, что сейчас работаешь на детективов, но мы иногда сотрудничаем. Наверное, лучше всего я помню, как ты меня бесил, видимо, ты достал меня настолько, что это ничем не вытравить. Но всё остальное… Он осёкся и отвёл взгляд к окну, за которым не было ничего, кроме глухой стены соседнего дома и тусклого фонаря, который всё ещё отчаянно пытался разогнать тьму, хотя перерывы отключения между каждым миганием становились всё больше. Дазай проследил за его взглядом и тоже уставился на фонарь, чувствуя, как внутри постепенно нарастает тупая злость от ощущения собственного бессилия. Он слишком привык к тому, что на раз решал любые, даже самые сложные задачи, — неважно, путём хитрости или банальной логики, — но сейчас едва ли не впервые в жизни оказался в ситуации, когда от него ничего не зависит. — Я читаю свои записи, — продолжил Чуя, по-прежнему глядя в окно, — и понимаю головой: вот здесь я написал, что ты остался у меня на ночь, а здесь — что мы поругались, потому что ты достал шутить про мой рост, а здесь — как мы ещё подростками целовались прямо посреди поля боя, потому что нам посрывало крыши от адреналина после миссии. Я верю, что всё это было, у меня нет оснований не верить самому себе. Проблема в том, что при чтении внутри у меня ничего не возникает, я как будто читаю чужой дневник или хреновую романтическую книжку. Я знаю, что когда-то я тебя… — он запнулся, подбирая слово, и после короткой паузы закончил: — …что ты был мне дорог. Но я не чувствую этого. Дазай вдруг вспомнил, как однажды, ещё в мафии, Чуя учил его драться врукопашную, заявив, что его навыки ближнего боя никуда не годятся и что он не хочет позориться с таким напарником. Тогда он сказал: «Ты думаешь слишком быстро, а двигаешься слишком медленно. Доверься телу, а не голове». Сейчас Дазай стоял перед ним и впервые за долгое время не мог думать вообще — только чувствовал, и это чувство было настолько чуждым его природе, что он не знал, как с ним обращаться. — Это не навсегда, — сказал он наконец, хотя сам не верил своим словам, потому что откуда ему вообще знать? Если уж на то пошло, до сегодняшнего дня он вообще был не в курсе, что использование Порчи как-то влияет на чуину память. — Ты не можешь этого знать, — в его голосе впервые за весь разговор послышалась враждебность, и для Дазая она звучала слаще любых красивых признаний в любви. — Не могу, но тебя я знаю, а ты не из тех людей, кто так просто сдаётся, — Дазай наконец шагнул в гостиную и, немного подумав, сел на диван. — Если бы тебе было всё равно, ты бы изначально не заморачивался с этими записями, просто забыл бы и всё. Чуя повернул голову и посмотрел на него — всё тем же оценивающим, отстранённым взглядом, однако теперь в нём появилось что-то ещё. Что-то похожее на любопытство, с которым он смотрел на Дазая ещё в мафии, когда впервые разглядел в нём что-то, кроме человека, с которым только и можно, что собачиться. — Ты странный, — практически рассеянно пробормотал он. — Даже удивительно, что мы с тобой вообще были вместе. — Ты мне это много раз говорил. — Могу представить, — губы Чуи тронула едва заметная усмешка. Они снова замолчали, думая каждый о своём. Фонарь на улице всё-таки не выдержал и погас, мигнув напоследок дрожащим светом. — Я не знаю, что делать, — наконец сказал Дазай, и это признание стоило ему, наверное, больше, чем что-либо за последние несколько лет. — Я не могу заставить тебя чувствовать то, чего больше нет, не знаю, как вернуть тебе эту часть воспоминаний. Я даже не могу сказать «давай начнём заново», потому что для меня этого «заново» уже не будет — я-то всё помню. И я не знаю, как это повлияет на нас, если мы попробуем, и захочешь ли ты вообще пробовать. Он замолчал, переводя дыхание, а Чуя вдруг — совершенно неожиданно — чуть наклонил голову вбок и спросил: — И что теперь? Уйдёшь? — Нет, — ответил Дазай быстрее, чем успел подумать. — Если ты, конечно, не выставишь меня силой. Но даже в этом случае я, наверное, вернусь через пару дней или через неделю. — В сталкеры решил заделаться? — Я просто настойчивый. В ответ Чуя лишь фыркнул, то ли скептически, то ли пытаясь подавить смешок. Дазай смотрел на него и видел, как он борется с собой — не с Арахабаки, не со странной избирательной амнезией, — а со своим отношением к ситуации, которая была настолько нелепой и несправедливой, что не поддавалась никакой логике. И пусть Чуя и не привык решать проблемы логикой, а предпочитал напор и грубую силу, он всё ещё оставался беспомощным, потому что его методы здесь тоже были бесполезны. — Можешь остаться, — сказал Чуя после долгой паузы, и слова эти прозвучали так, будто он сам до конца не был уверен в своём решении. — Но только не жди, что всё будет, как раньше. Я не знаю, смогу ли я снова… — он осёкся, качнул головой, отбрасывая невысказанную мысль. — В общем, ты понял. — И не собирался, — тут же ответил Дазай, чтобы даже не допустить мысли о том, что он, возможно, всё-таки ждал, что где-то в глубине души, вопреки логике, которой привык доверяться по жизни, верил, что их встреча сможет что-то изменить и Чуя вспомнит. Ведь какими бы порой сложными и скандальными ни были их отношения, он дорожил ими больше, чем чем-либо в этой жизни, пусть никогда и не говорил об этом вслух. Дазай перевёл взгляд на Чую, который сидел на другом конце дивана, обхватив себя руками за плечи — старый, знакомый жест, означавший, что ему хреново, но он ни за что не попросит о помощи. Между ними сейчас были какие-то жалкие полметра, но ощущались эти полметра как непреодолимая пропасть. Раньше Дазай не задумываясь сократил бы это расстояние — подсел ближе, приобнял за талию, уронил голову на чужое плечо, — но сейчас он не двигался. Потому что знал, что пока такая близость была излишня, учитывая, что сейчас для Чуи он был не больше, чем надоедливым бывшим напарником, с которым волей судьбы до сих пор приходится взаимодействовать. Тем не менее Дазай нашёл Чую и сидел сейчас с ним на продавленном диване в паршивой квартире на отшибе города, думая о том, что ждать он действительно не собирался. Потому что ожидание предполагало пассивную позицию, а пассивность никогда не была его чертой. Вместо этого он собирался быть рядом так часто, как Чуя ему позволит, и напоминать ему о том, что тот когда-то чувствовал. Но не словами, уговорами или манипуляциями, а просто своим присутствием. Как будто чувства можно передать воздушно-капельным путём, через взгляд, или случайное касание, или чашку кофе, поставленную на стол без просьбы. Дазай понятия не имел, как работала потеря памяти из-за активации Порчи, не был уверен, что Чуя вообще когда-нибудь вспомнит, но он бы не был собой, если бы хотя бы не попробовал.