Patiens

Феофан остановился перед громоздкой дверью, обитой железными полосами, и позволил себе короткую паузу. Ровно столько, сколько требовалось, чтобы подавить очередной спазм боли, скрутивший внутренности. Он не поморщился. Мышцы лица застыли в маске вежливого безразличия - единственная роскошь, которую он мог себе позволить, будучи изгоем без Глаза Бога. Боль была старой знакомой. Она поселилась в его теле лет с двенадцати - сначала робко, как незваный гость, который задерживается на ночь. Потом  нагло, по-хозяйски, прорастая в кости, в суставы, в самые глубокие ткани, пока Феофан не перестал помнить, каково это - дышать полной грудью без ощущения, что легкие забиты битым стеклом. «Божественное проклятие», - из раза в раз повторяли жрецы в Снежной, качая головами. «Ты родился без благословения стихий, и тело твое отвергает само себя». «Ошибка природы», - сказали профессора элементалистики, вышвыривая его с факультета. «Зачем ты вообще пришел? Ты даже искру не высечешь.» Пустое место. Что ж, пустоту можно заполнить. Знаниями, например. Деньгами. Или чужой кровью - смотря как повезет. Он поступил на медицинский не потому, что хотел лечить людей. Феофан ненавидел людей - тупую, самодовольную массу, которая получала Глаз Бога просто по праву рождения и считала это своей заслугой. Он поступил потому, что медицина была единственным факультетом, куда брали без элементальных способностей, и потому, что где еще искать способ отсрочить собственную смерть, как не среди трупов и скальпелей? Проблема была в том, что академическая медицина оказалась...до боли пресной. Травки, молитвы Дендро Архонту. Профессора боялись переступить черту дозволенного - ту самую черту, за которой начиналось настоящее знание. Феофану нужно было нечто иное. Ему нужен был тот, кто не боится. Слухи о Зандике ходили по Академии шелестящим змеиным шепотом. У каждого человека было свое мнение на его счет: кто-то считал его гением, кто-то-безумцем. Говорили, что его подопытные либо сходят с ума, либо обретают силу, которая и не снилась обычным людям Говорили, что у него нет ни стыда, ни совести, ни сострадания - только холодное, всепоглощающее любопытство, которое жрет его изнутри, как болезнь жрала самого Феофана. Феофан слушал эти слухи с профессиональным интересом. Чудовище? Пусть. Но чудовище с доступом к лаборатории, реактивам и знаниям, которые никогда не дадут на официальных лекциях. Он толкнул дверь. Внутри было светлее, чем он ожидал. Огромные окна от пола до потолка выходили на внутренний двор, но стекла были заляпаны чем-то бурым, похожим на один из видов раствора, который часто любили использовать преподаватели для роста растений.  Вдоль стен тянулись стеллажи, уставленные банками. В банках слегка покачивались органы. Сердца. Легкие. Глазные яблоки. Что-то чешуйчатое, явно не человеческое. Феофан отметил все это краем сознания, не позволяя себе брезгливости. Брезгливость - удел сытых. - Ты опоздал на четыре минуты, - произнес голос из глубины комнаты, - Я уже начал думать, что ты истек кровью в коридоре. Было бы досадно. Я как раз подготовил инструменты. Говоривший вышел из-за ширмы, заляпанной йодом, и Феофан впервые увидел его вживую. Зандик оказался моложе, чем он предполагал. На вид лет двадцать пять, может, чуть больше. Высокий, широкоплечий, с тяжелой челюстью и копной пепельно-голубых волос, небрежно стянутых в низкий хвост. Одет он был в стандартный халат ассистента-исследователя, но под халатом угадывалось крепкое, тренированное тело - не кабинетного червя, а человека, который привык ворочать тяжести. Руки скрывали перчатки из плотной черной кожи. На лице - хирургическая маска, спущенная на подбородок, открывающая тонкий, иронично изогнутый рот и сеть старых шрамов, расходящихся от угла челюсти к скуле. Но больше всего внимания захватили его глаза - алые, яркие, как свежая артериальная кровь на белом кафеле. И в них не было ни тени безумия, которого Феофан ожидал. Только холод. Голодное, острое, как скальпель, любопытство. Так смотрит змея на мышь, прикидывая, стоит ли бросаться сразу или можно поиграть. - Мое опоздание было рассчитано. ответил Феофан, закрывая за собой дверь. -Хотел посмотреть, насколько вы цените пунктуальность. Нетерпеливый исследователь - плохой исследователь. Зандик моргнул. Потом его рот растянулся в улыбке, медленной, почти чувственной, обнажающей ровные белые зубы. - О, - выдохнул он с каким-то почти эротическим удовлетворением. - Ты дерзишь. Превосходно. Они обычно дрожат. - Я не «они», - сказал Феофан, и вновь обвел взглядом помещение. - Вижу. - Зандик обошел его по дуге, как хищник, оценивающий добычу. Феофан спиной чувствовал его взгляд -тот затылка до пяток. - Феофан, верно? Бывший студент элементалистики. Отчислен за профнепригодность. Поступил на медицинский две недели назад, уже успел поругаться с профессором Хашеми по поводу устаревших методов проведения хирургических вмешательств. Интересно. Я читал твою вступительную работу. «О природе хронической боли в организме, лишенном элементальной проводимости». Редкостная чушь, если честно, но довольно талантливая. Ты явно описывал собственную симптоматику. Он остановился напротив, скрестив руки на груди. - У тебя нет ни гроша, - продолжал Зандик, не сводя с него глаз. - Ты спишь в общаге, ешь раз в два дня и кашляешь кровью через каждые пару часов. Я прав? - У вас хорошие информаторы, — ровно ответил Феофан. - У меня хорошие уши. И отличное обоняние. От тебя пахнет болезнью. Сладковатый запах. Гниль где-то в районе легких? Или желудка? Нет, не говори, я хочу угадать сам. - Зандик шагнул ближе, бесцеремонно вторгаясь в личное пространство. -Ты ведь пришел сюда не только за исцелением. Такие, как ты, веррят, что полноценного исцеления не существует. Ты пришел за сделкой.   - Как и вы, - парировал Феофан, не отступая. Повисла пауза. Воздух между ними стал плотным, как вода. Зандик смотрел на него сверху вниз, и в алых глазах медленно разгоралось что-то похожее на азарт. - Сними рубашку, - приказал он внезапно. - Простите? - Сними. Рубашку. - В голосе не было ни капли смущения. Только деловитая требовательность. - Я должен осмотреть объект, прежде чем заключить сделку. Ты ведь не думал, что я соглашусь работать с тобой только из-за красивых глаз? Хотя глаза у тебя действительно красивые. Темные, глубокие, как вода в проруби. Утопить можно. Феофан выдержал его взгляд ровно две секунды. Потом усмехнулся - сухо, одними уголками губ - и взялся за пуговицы. Ему не привыкать к унижениям. Унижение - мелкая монета, которой расплачиваются те, у кого нет золота. А свою гордость Феофан сжег еще в Снежной, когда впервые пошел просить милостыню у храма Царицы и получил плевок в лицо от жреца. «Нечестивый, - сказал жрец. - Богиня не слышит таких, как ты». С тех пор он научился принимать плевки, как подарки. И возвращать их с процентами. Когда-нибудь. Потом. Ткань соскользнула с плеч. Феофан аккуратно сложил рубашку и положил на ближайший табурет. В лаборатории было холодно от чего кожа сразу покрылась мурашками. Зандик не издал ни звука. Просто шагнул ближе - так близко, что Феофан почувствовал запах: медицинский спирт, сандаловое мыло и что-то еще, едва уловимое, что-то острое и живое, как электричество перед грозой. Он не касался. Только смотрел. А смотреть было на что. Тело Феофана представляло собой карту войны, которую он вел с собственной природой. Под ключицами темнели синяки от постоянного кашля - багровые, с желтизной по краям, старые и новые, наслаивающиеся друг на друга, как геологические породы. Ребра выпирали слишком сильно - не от голода, хотя и от него тоже, но от того, что болезнь пожирала мышечную ткань быстрее, чем он успевал ее восстанавливать. На левом боку белел длинный шрам - память о неудачной попытке вырезать воспаленный аппендикс в полевых условиях. Феофан делал операцию сам, без наркоза, глядя в осколок зеркала. Выжил. Заштопал себя кривыми стежками и пошел дальше. Но главное украшение этой коллекции уродства находилось на груди, прямо над сердцем. Пятно. Темное, почти черное, с рваными краями и сетью тонких прожилок, расходящихся к плечам и животу, как корни мертвого дерева. Оно пульсировало -медленно, в такт ударам сердца, - и кожа вокруг него была горячей на ощупь, воспаленной. Некроз. Или что-то вроде того. Врачи в Снежной назвали это «черной гнилью» и посоветовали молиться. Феофан послал их всех в задницу и продолжил искать решение сам. Зандик молчал около минуты. Потом протянул руку и прижал два пальца к самому центру пятна. Нажал сильно, профессионально, нащупывая что-то под кожей. Феофан не смог сдержаться. Из горла вырвался короткий, сдавленный звук - не крик, не стон, что-то среднее, похожее на хрип. Боль была ослепительной. Белой. Она ударила в позвоночник, в челюсть, в глазные яблоки, превращая мир на секунду в чистую, звенящую агонию. - Терпи, - бросил Зандик, не убирая пальцев. - Я еще не закончил. Он нажал снова, теперь под другим углом, и Феофан вцепился в край стола так, что побелели костяшки. Перед глазами плыли черные круги. Легкие горели. Но он молчал. Стиснул зубы до скрежета и молчал, потому что знал: это проверка. Первая из многих. - Интересно... — прошептал Зандик, наклоняясь ближе. Его дыхание коснулось кожи Феофана, и тот с удивлением понял, что оно теплое, живое - не ледяное дыхание мертвеца, каким его описывали другие. - Очень интересно. Поражение идет не по лимфатической системе. Не по кровеносной. Смотри сюда. - Он повел пальцем, обводя контур пятна, почти нежно, но от этого прикосновения Феофана прошиб холодный пот. - Оно не расползается хаотично. У него есть структура. Оно... растет. Как корни растения. - Вы... блядь... издеваетесь? — выдавил Феофан сквозь зубы. Зандик поднял на него глаза. В алых глубинах мелькнуло что-то похожее на довольство. Ему искренне нравилось то, что он видел - и само тело, и реакция на боль, и тот факт, что Феофан все еще стоял на ногах. - Ничуть, - ответил он. - Я давно искал организм, лишенный элементальной защиты. Все люди пропитаны стихиями, понимаешь? Даже те, у кого нет Глаза Бога. В них течет элементальная энергия мира - слабая, разбавленная, но все же. Ты - исключение.  Я могу изучать на тебе воздействие препаратов, не опасаясь, что какая-нибудь Пиро-искра в твоей крови исказит результат. Ты - мечта экспериментатора. Он убрал пальцы, отступил на шаг. Феофан выдохнул - медленно, контролируя каждый мускул лица, чтобы не показать, насколько ему хреново. Пятно на груди горело, как клеймо. - Взамен, - продолжил Зандик, стаскивая перчатки и швыряя их в корзину для отходов, - я предлагаю тебе три вещи. Первое: доступ в мою лабораторию в любое время суток. Второе: обезболивающие. Не та мелкая дрянь, что продается в аптеках. Моя разработка. Блокирует болевые рецепторы полностью, без побочных эффектов вроде привыкания. Ну, почти без побочных. У одного испытуемого начались галлюцинации, но он и до этого был не в себе. - Что за галлюцинации? - уточнил Феофан. - Ему казалось, что его внутренности превратились в змей и пытаются выползти наружу. Но он был старым алкоголиком. С тобой такого не случится. Наверное. - Зандик невинно улыбнулся. - И третье: знания. Я покажу тебе то, что не покажет ни один профессор. Расскажу то, за что Академия отлучает от науки. Ты хочешь знать, как работает тело на самом деле? Я покажу. На живых примерах. Феофан медленно надевал рубашку. Пальцы слушались плохо, но голос был ровным: - Что взамен? - А взамен, - Зандик присел на край своего стола, скрестив длинные ноги в высоких сапогах. Поза была почти расслабленной, но Феофан не обманывался: каждая мышца в этом теле была готова к броску, - ты станешь моим. Ассистентом, подопытным, объектом. Ты будешь принимать все препараты, которые я дам. Фиксировать все реакции, которые я попрошу. Ты будешь молчать о том, что увидишь здесь. Ты будешь приходить по первому зову - днем, ночью, не важно. Ты будешь позволять мне вскрывать твою грудную клетку, если мне придет в голову такая фантазия, и благодарить за это. Короче говоря, - он наклонил голову к плечу, и в этом жесте было что-то почти детское, - ты продашь мне свое тело и душу, Феофан. Целиком. Без остатка. Тишина. Феофан застегнул последнюю пуговицу, поправил воротник. Его лицо оставалось безупречно спокойным - маска, которую он оттачивал годами. - Вы просите много, - сказал он. - Я много даю. - Вы просите все. - Я даю жизнь. - Зандик поддался вперед, и улыбка с его лица исчезла, оставив только холодную, расчетливую сосредоточенность. - Без моих препаратов ты умрешь. Не через десять лет. Через год. Может, два. Эта штука у тебя в груди жрет ткани быстрее, чем ты думаешь. Я вижу. У меня глаз наметанный. Ты уже на грани, Феофан. Твой организм держится на чистом упрямстве, но упрямство - не лекарство. Ты пришел сюда, потому что знаешь это. Так чего ты ждешь? Пощады? Я не даю пощады. Я даю эффективность. - Я хочу кое-что добавить, - произнес Феофан. - О? - Бровь Зандика изогнулась. - Мы перешли к торгу? Я думал, у тебя нет козырей. - Есть. - Феофан поправил манжеты, стряхивая невидимую пылинку. - Я буду вашим подопытным. Я буду терпеть ваши препараты и процедуры. Но когда-нибудь - не сейчас, может, через пять лет, через десять - вы поможете мне получить Глаз Бога. Зандик расхохотался. Смех у него оказался неожиданно красивым - низкий, грудной, почти музыкальный, но от него почему-то хотелось забиться в угол. Так смеются люди, которые видели бездну и нашли ее забавной. -Глаз Бога? - переспросил он, отсмеявшись. - Тебе? Ты серьезно? Человек, в котором нет ни капли элементальной энергии, хочет получить благословение богов? Это даже не ирония, это анекдот. Кстати неплохой. Надо запомнить. - Вы знаете, как выдаются Глаза Бога? - спросил Феофан спокойно. Смех оборвался. Зандик прищурился. - Никто не знает. - Вот именно. - Феофан позволил себе легкую улыбку. - Никто не знает. А раз никто не знает, значит, это возможно. Я не прошу вас прямо сейчас ответить. Я прошу внести пункт в наш контракт. Если когда-нибудь вы наткнетесь на способ, абсолютно любой, вы дадите мне шанс. Повисла пауза. Зандик смотрел на него долго, очень долго, и выражение его лица менялось - от насмешливого к задумчивому, от задумчивого к чему-то, что Феофан не смог расшифровать. - Ты действительно веришь, что сможешь, - произнес он наконец. - Это... любопытно. Ты знаешь, сколько людей приходят ко мне? Сотни. Они просят денег, славы, силы. Но никто - никто, Феофан - не просил меня дать им шанс обмануть богов. Это либо невероятная глупость, либо невероятное высокомерие. И то, и другое меня устраивает. Он встал, подошел ближе, и Феофан инстинктивно напрягся, но не отступил. Зандик остановился на расстоянии выдоха, возвышаясь над ним, и вдруг протянул руку к его лицу. Кончики пальцев коснулись виска, провели вниз, вдоль скулы, до подбородка. Прикосновение было легким, почти интимным, но в нем не было нежности. Был интерес. Был холодный, клинический интерес к чужому телу, как к любопытному экспонату. - Гладкая кожа, - пробормотал Зандик. - Тонкая. Синяки под глазами от недосыпа. Пульс учащенный - врешь, значит, волнуешься. Зрачки расширены. Интересно, это страх или возбуждение? - Любопытство, - ответил Феофан, не разрывая зрительного контакта. - Хочу понять, когда вы перестанете меня трогать. - Может, никогда. - Зандик усмехнулся, убирая руку. - Я собственник, Феофан. Если ты согласишься, ты будешь моим. Я не делюсь игрушками. - Я не игрушка. - Ты станешь тем, чем я захочу. - Зандик повернулся к нему спиной, возвращаясь к столу, и Феофан только сейчас заметил, что за ширмой, в глубине лаборатории, стоит операционный стол с ремнями. Кожа на ремнях была потертой. Часто пользуются. - Но пункт о Глазе Бога я принимаю. Чисто из любопытства. Мне интересно посмотреть, как долго ты будешь верить в невозможное. Он открыл ящик стола, достал пузырек с мутной жидкостью и шприц. - Это анестетик, - сказал он, набирая жидкость в шприц. - Мой. Первый образец. Снимет боль на двенадцать часов. Побочный эффект - возможно, ты увидишь цвета, которых не существует, но это мелочи. Рукав закатай. Феофан не двинулся с места. - Я еще не согласился. - Согласился. - Зандик даже не обернулся. - В тот момент, когда ты снял рубашку. Ты гордый, Феофан. Очень гордый. Ты бы никогда не показал свою слабость тому, кому не доверяешь. А если ты доверился мне достаточно, чтобы обнажиться, значит, внутри ты уже все решил. Осталась только формальность. Я прав? Феофан молчал. Молчание было ответом. - Рукав, - повторил Зандик, подходя с уже готовым шприцем. Иголка была пугающе длинной. - Не бойся, в вену - дело быстрое. Феофан медленно закатал рукав. Кожа на сгибе локтя была бледной, с голубыми нитями вен. Зандик присел перед на корточки, не заботясь о том, как это выглядит и взял за запястье. Хватка была железной: не вырваться. - Будет немного жечь, - предупредил он и ввел иглу. Жидкость в вене действительно обожгла - короткой, яркой вспышкой боли, которая почти сразу угасла. А потом... Потом Феофан понял, что боль ушла. Он не замечал, насколько сильной она была, пока она была с ним постоянно. Она стала частью его - белым шумом, привычным гулом в теле. Теперь, когда гул стих, наступила тишина. Оглушительная. Прекрасная. Невероятная. Феофан глубоко вздохнул впервые за много лет полной грудью, без спазма, без колющей боли под ребрами. Воздух показался сладким. Стены лаборатории поплыли, меняя цвет на теплый золотистый, но это было даже приятно. - Вижу, подействовало, - произнес Зандик, вынимая иглу и прижимая к ранке ватку со спиртом. - Скажи что-нибудь. Хочу оценить когнитивные функции. - Вы... - голос Феофана звучал глухо, как через вату, - ...сукин сын. Зандик довольно улыбнулся. - О, отлично. Агрессия сохранена. Лобные доли работают. Можешь встать? Феофан встал. Мир покачивался, но держался. Он чувствовал себя почти счастливым - настолько, насколько вообще мог чувствовать. Отсутствие боли было лучше любого наркотика. Лучше еды. Лучше секса. Лучше мести. Он выплыл из многолетнего ада в прохладную, стерильную лабораторию, и человек, который открыл ему эту дверь, стоял рядом, поигрывая шприцем, как дирижерской палочкой. - Первая доза - подарок, - сказал Зандик. - Дальше будешь отрабатывать. Завтра в семь утра жду тебя здесь. Будем вскрывать трупы, хочу показать тебе кое-что интересное в строении нервных узлов. Не завтракай. Блевать будешь. - Я давно не завтракаю, - ответил Феофан. - Экономия или отсутствие денег? - И то, и другое. - Похвальная бережливость. - Зандик отошел к столу, что-то записывая в журнал. — Кстати, о деньгах. Платить я тебе не буду. Сам понимаешь, Академия финансирует скупо, а реактивы стоят дорого. Но если хочешь, можешь брать консервы из моего шкафа. Там тушенка, галеты, что-то такое. Солдаты едят. Выживешь. Феофан кивнул. - И последнее, - Зандик захлопнул журнал и повернулся. -  Никаких «господин», «профессор» и прочей формальной чуши. У нас будут неформальные отношения, Феофан. Очень тесные. Я буду знать о твоем теле больше, чем ты сам.  И ты будешь знать обо мне то же самое. Потому что я тоже кое-что принимаю, и тебе придется вкалывать мне антидоты, когда доза окажется слишком высокой. Ты готов к такой близости? Феофан взял свою рубашку, перекинул через плечо. Голова кружилась - то ли от лекарства, то ли от всего происходящего. - Близость - это просто информация, - сказал он, направляясь к двери. - А информацию я умею хранить. - До завтра, - бросил Зандик ему в спину. - И, Феофан... если ты решишь нарушить сделку или сбежать, я найду тебя. У меня хорошие связи и отличные препараты для допросов. Лучше не пробуй. Феофан обернулся у порога. Свет из окон падал на него, делая похожим на призрака. - А если вы решите нарушить сделку, доктор, - произнес он мягко, - я тоже найду вас. У меня нет связей. У меня нет препаратов. Но у меня есть терпение и отличная память. Обид я не прощаю. Зандик посмотрел на него. Потом запрокинул голову и снова расхохотался - искренне, громко, запрокинув голову так, что стали видны старые шрамы на горле. - Знаешь, - сказал он сквозь смех, - а ты мне нравишься. Правда нравишься. Жаль будет тебя вскрывать. - Я еще не умер, - ответил Феофан и вышел в коридор. Дверь закрылась, отсекая запах спирта и металла. В коридоре было тихо, темно и пахло пылью. Феофан прислонился к стене и закрыл глаза. Тело не болело. Впервые за много лет тело не болело, и от этого хотелось то ли смеяться, то ли плакать. Он продал себя. Продал с потрохами - в прямом и переносном смысле. Теперь он принадлежит человеку, которого одни называют гением, а другие - чудовищем. И самое страшное, что в красных глазах этого человека он увидел не безумие. Он увидел понимание. Зандик понял его с первой минуты. Понял его боль, его голод, его готовность идти до конца. Понял и принял - не как друг, не как враг, а как исследователь, нашедший идеальный образец. Феофан отлип от стены, поправил воротник и пошел по коридору - прямой, как струна, несмотря на кружащуюся от лекарства голову. Ему нужно было добраться до своей каморки в общаге, упасть на продавленный матрас и проспать до утра. Завтра в семь - снова сюда. Завтра начнется его новая жизнь. В кармане брюк лежал пузырек - Зандик сунул ему несколько доз анестетика, когда думал, что Феофан не смотрит. Жест, который можно было принять за милосердие. Но Феофан не верил в милосердие доктора. Это был просто расчет: подопытный должен быть в форме. Он сунул руку в карман, нащупал стекло. Пузырек был теплым - нагрелся от тела. - Дотторе... — прошептал он в пустоту коридора, пробуя на вкус прозвище, которое уже начали шепотом произносить студенты. «Доктор». Не имя. Титул. Приговор. Он улыбнулся - тонко, криво, как человек, который знает, что шагнул в пропасть, и решил, что полет ему нравится.

***

Утро выдалось паршивым. Феофан проснулся от того, что сосед за стеной отрабатывал базовое воззвание к Дендро. Пол скрипел, стены вибрировали, а из щелей в потолке сыпалась побелка. В воздухе пахло сыростью и чужим потом. Общага не предполагала комфорта - только место, где можно рухнуть и забыться на несколько часов. Он сел на кровати и прислушался к своему телу. Боли не было. Это ощущение всё ещё казалось чужим, почти неприличным -  как если бы он надел чужую шкуру поверх собственной. Вчерашний укол всё ещё держался. Феофан потянулся, хрустнул позвонками, подошёл к мутному зеркалу над ржавым умывальником. Из отражения на него смотрел молодой человек с лицом, которое можно было бы назвать красивым, если бы не тени под глазами и заострившиеся скулы. Он выглядел старше своих девятнадцати. Гораздо старше. Словно сама жизнь выгрызла из него всё лишнее, оставив только кости, жилы и холодный, расчётливый ум. - Ну и рожа, - сказал он отражению и принялся умываться. Вода была ледяной - единственное, что объединяло эту дыру с его родной Снежной. Там, на севере, ледяная вода лилась из каждого крана, и люди считали это благословением Царицы. Здесь, в самом центре Сумеру, холодная вода была просто признаком плохого водоснабжения. Феофан находил в этом мрачную иронию. Он оделся быстро, почти машинально. Рубашка - та же, что вчера. Брюки - с заплаткой на колене, но чистые. Единственная пара ботинок, которую он надраил до блеска, потому что бедность - не повод выглядеть как бродяга. Бедность - это временное недоразумение. Он знал это с детства. Знал, что однажды вырвется из этого дерьма, чего бы это ни стоило. Перед уходом он нащупал в кармане вчерашний пузырёк. Стекло нагрелось от тела. Две дозы - на сегодня и завтра, если доктор не расщедрится на новую порцию. Феофан сжал пузырёк в ладони, как скупой рыцарь сжимает последнюю монету, и спрятал обратно. В лабораторию он пришёл без двух минут семь. Зандик уже был там. Он стоял у стеллажа с банками, держа в руках склянку с желтоватым раствором, в котором плавало что-то бесформенное. На столе рядом дымилась кружка с чем-то, отдалённо напоминающим кофе по запаху и машинное масло по консистенции. - Не опоздал, - бросил он, не оборачиваясь. - Уже прогресс. Садись. Сегодня у нас анатомия нервной системы. Будешь препарировать спинной мозг. Труп в холодильной камере, достань сам. Перчатки на столе. - Доброе утро, - сказал Феофан, проходя к холодильной камере. - Доброе? - Зандик обернулся, и его алые глаза блеснули любопытством. - Ты считаешь это утро добрым? - Я считаю, что любое утро, в которое я могу стоять на ногах и не кашлять кровью, -доброе. - Значит, обезболивающее действует. Отлично. Я боялся, что дозу придётся корректировать. У тебя метаболизм ускоренный - болезнь жрёт калории быстрее, чем ты их получаешь. Кстати, ты завтракал? - Нет. - Умница. - Зандик кивнул на кружку. - Можешь глотнуть. Это не кофе, это стимулятор на основе различных трав. Сердцебиение слегка участится, но ты не умрёшь. Феофан взял кружку, понюхал. Пахло отвратительно. Он сделал глоток - жидкость обожгла горло и провалилась в желудок горячим комком. Через минуту он почувствовал, как проясняется в голове. - Что за ингредиенты? - спросил он. - Тебе лучше не знать. - Зандик улыбнулся - той самой улыбкой, от которой хотелось проверить, на месте ли кошелёк. - Доставай труп. Время не ждёт. Труп оказался женщины - молодой, не старше двадцати. Феофан уложил её на операционный стол и начал закреплять ремни. Он не спрашивал, откуда берутся тела. Он знал: если доктор говорит «городской морг», это может означать что угодно - от реальной договорённости до ночной вылазки с лопатой. Ему было всё равно. Мёртвые не жалуются. А живые должны учиться. - Сегодня я покажу тебе, как выглядит нервный узел в разрезе, - сказал Зандик, надевая перчатки. - Но сначала - небольшой разговор. Феофан замер. - Не бойся, не о твоих долгах. - Зандик усмехнулся, заметив его реакцию. - О другом. Ты вчера сказал, что хочешь получить Глаз Бога. Почему? - Потому что это власть, - ответил Феофан, не раздумывая. - Власть над кем? - Над всеми. Над теми, кто считает меня пустым местом. Над теми, кто получил благословение стихий просто по праву рождения и думает, что это делает их выше. Над богами, которые решили, что я недостоин. Зандик хмыкнул. Он взял скальпель и начал делать первый надрез - медленно, почти ласково, вдоль позвоночника. - Боги,  - произнёс он с явным пренебрежением. - Знаешь, что я думаю о богах? Они - паразиты. Они питаются верой, страхом, молитвами. Они создали этот мир и бросили его, как надоевшую игрушку. А люди молятся. Люди просят. Люди надеются. Это отвратительно. - И что вы предлагаете? - Феофан следил за движением скальпеля, отмечая точность разреза. - Не надеяться. - Зандик развёл ткани зажимами, обнажая белесый позвоночный столб. - Не просить. Брать. Знания, время, жизнь - всё, что можешь. Боги не дают бессмертия? Значит, мы сделаем его сами. Боги не дают власти? Значит, мы её возьмём. Мы - люди, Феофан. Мы - венец эволюции. Жалкие, смертные, несовершенные - но способные стать чем-то большим. Если хватит воли. - Бессмертия? - Феофан усмехнулся, но в усмешке не было насмешки. Было что-то другое - голодное, острое. - Вы верите, что это возможно? - А ты нет? Пауза. Феофан смотрел на вскрытое тело, на пульсирующие под скальпелем нервные окончания, на то, как жизнь - ещё недавно бывшая здесь - ушла. - Люди слишком много о себе возомнили, - сказал он тихо. - Они думают, что их страдания что-то значат. Что их смерть - трагедия. А на самом деле мы просто животные. Мы рождаемся, жрём, размножаемся и сдыхаем в грязи. И всё. Конец. И никто не вспомнит через сто лет, как тебя звали. Так зачем принимать это? Зачем соглашаться на роль мяса? Зандик перестал резать. Он поднял глаза - красные, горящие - и посмотрел на Феофана так, словно впервые его увидел. - Вот оно, — выдохнул он. - Я ждал, когда ты это скажешь. Я чувствовал, что ты не просто так пришёл. Ты не просто умирающий нищий, который хочет отсрочки. Ты злишься. Ты ненавидишь. Ты хочешь больше, чем могут дать боги. - Я хочу жить вечно, - сказал Феофан. Слова упали в тишину лаборатории, как камни в воду. - Не просто выжить. Не просто дотянуть до старости. Я хочу видеть, как рушатся империи. Как умирают боги. Как те, кто плевал мне в лицо, превращаются в прах, а я иду дальше. Я хочу, чтобы моя жизнь значила больше, чем вспышка спички во тьме. Я хочу быть. Зандик слушал. Слушал молча, не перебивая, и его лицо менялось - уходила привычная ироничная маска, проступало что-то иное. Не сочувствие. Не жалость. Узнавание. - Я тоже, - сказал он наконец. - Я тоже хочу быть. Я смотрю на этих людей - профессоров, академиков, жрецов - и вижу трупы, которые ещё не легли в землю. Они принимают свою смертность как данность. Они учат других принимать её. Они называют это мудростью. А я называю это трусостью. Животное смиряется. Человек - нет. Человек должен бороться. Должен рвать зубами этот ёбаный миропорядок, пока не вырвет себе бессмертие из глотки природы. Он говорил спокойно, почти буднично, но в голосе звенел металл. Фанатизм. Одержимость. Та самая искра, которую Феофан видел в собственных глазах, когда смотрелся в зеркало. - Вы сумасшедший, - сказал Феофан. - Мы оба сумасшедшие. - Зандик вернулся к препарированию, но теперь его движения были резче, энергичнее. - Вопрос в том, насколько далеко мы готовы зайти. Я - до конца. До самого конца, даже если весь мир будет кричать, что это невозможно. А ты? Феофан взял второй скальпель и встал рядом. - Покажите, где резать, - сказал он. Зандик улыбнулся - на этот раз почти по-настоящему. - Смотри. Сейчас я вскрою оболочку спинного мозга. Видишь эту белую нить? Это нервный пучок. Если повредить его здесь, человек перестанет чувствовать ноги. Если здесь - руки. А если здесь... - Он сделал крошечный надрез в определённом месте, — ...он перестанет чувствовать всё. Вообще всё. Абсолютная анестезия. Лучше любого наркотика. - Можно сделать препарат, который имитирует этот эффект? - спросил Феофан, уже забыв о философии и переключившись на практику. - Можно. Я пытался. Но проблема в дозировке: чуть больше - и наступает паралич дыхания. Чуть меньше - и боль возвращается через час. Я ищу золотую середину. Именно поэтому ты так важен, Феофан. Твой организм уникален. Ты - ключ. - Ключ к чему? - Ко всему. - Зандик выпрямился и посмотрел ему прямо в глаза. - К обезболивающим, которые не убивают. К регенерации тканей. К пониманию того, как работает тело без элементальных помех. И, возможно, когда-нибудь - к тому самому, о чём мы говорили. К победе над временем. К вечности. Феофан выдержал его взгляд. - Тогда работаем, - сказал он. Они работали до вечера. Вскрыли три нервных узла. Задокументировали реакцию тканей на различные раздражители. Зандик показал, как выделять чистый нервный ствол, не повреждая оболочку - навык, который требовал ювелирной точности и абсолютно твёрдой руки. У Феофана рука оказалась твёрдой. Он ни разу не дрогнул. - У тебя талант, - сказал Зандик, когда они закончили и зашивали тело грубыми стежками. - Серьёзно. Я редко это говорю, обычно все вокруг бездари. Но ты действительно способный. Если бы не твоя болезнь, из тебя вышел бы отличный хирург. - Если бы не моя болезнь, я бы не пришёл к вам, - ответил Феофан. - Тоже верно. - Зандик стянул перчатки и бросил их в корзину. - Ладно. На сегодня хватит. Ты заработал свою дозу. Он прошёл к столу, достал шприц и уже знакомый пузырёк. Феофан молча закатал рукав. Ритуал повторился: жгут, спирт, игла, обжигающая вспышка  и снова тишина. Снова это невероятное, почти наркотическое облегчение, когда боль уходит, оставляя место для мыслей. - Спасибо, - сказал Феофан, хотя это слово резало горло. Он не привык благодарить. Благодарность - это долг, а долги он не любил. - Не за что. - Зандик пожал плечами. - Это часть сделки. Ты - мой. Я забочусь о своих вещах. - Я не вещь. - Ты - моя вещь, - повторил Зандик с нажимом, но без угрозы. Просто констатация факта. - И пока ты это помнишь, у тебя будут обезболивающие, еда и знания. Попробуешь сбежать или предать - и я найду тебя. Я уже говорил. - Я не сбегу. - Феофан поправил рукав. - Мне некуда бежать. Здесь моя единственная надежда. - На что? - Зандик прищурился. - На всё,  ответил Феофан, повторяя его собственное слово. - На вечность. На власть. На то, чтобы однажды посмотреть в глаза тем, кто считал меня пустым местом, и увидеть там страх. - Хорошая цель. - Зандик одобрительно кивнул. - Мне нравится. Ладно, проваливай. Завтра в семь. Будем ставить опыты на живых крысах. Я хочу проверить новый состав. И да, возьми банку тушёнки из шкафа. Ты выглядишь так, будто сейчас сдохнешь от истощения. Феофан взял тушёнку. Кивнул на прощание. Вышел в коридор. За дверью было тихо. Только где-то вдалеке слышались шаги запоздавших студентов. Феофан прислонился к стене, закрыл глаза, прижимая к груди банку с мясом. Он думал о том, что сказал Зандик. О бессмертии. О вечности. И впервые в жизни он не чувствовал себя одиноким. Где-то там, за этой дверью, сидел красноглазый ублюдок, который тоже смотрел на звёзды и плевал на богов. Который тоже считал людей мясом, а смерть - ошибкой, которую можно исправить. Который, возможно, был единственным человеком в мире, понимавшим, что творится у Феофана в душе. Это было страшно. И одновременно - пьяняще. Феофан отлип от стены и пошёл к выходу. Ему нужно было поесть, поспать и подготовиться к завтрашнему дню. К новым опытам. К новым знаниям. К новому шагу навстречу вечности - той самой, которую они оба хотели отнять у богов. Снежная вспомнилась ему: бескрайние снега, ледяной ветер, равнодушное небо. Там он родился. Там его прокляли. Там он впервые понял, что в этом мире никто не поможет - только ты сам. И если для того, чтобы выжить, нужно продать душу безумному доктору с руками по локоть в крови, что ж. Значит, так тому и быть. Он улыбнулся - тонко, криво - и скрылся в темноте коридора. А в лаборатории Зандик сидел за столом, крутил в пальцах пустой пузырёк и думал. Думал о том, что этот тощий, больной, нищий парень из Снежной сказал сегодня то, чего он ждал годами. Он нашёл его. Нашёл того, кто не отшатнётся, не испугается, не предаст. Того, кто пойдёт до конца. Оставалось только не убить его раньше времени. - Ну что ж, Феофан, - прошептал Зандик в пустоту. - Посмотрим, кто из нас первым доберётся до вечности.