О родственных душах

Учиха Обито рождается ранней холодной ночью зимы; у него сильные легкие, громкий голос и имя родственной души прямо на шее; его родители не успевают разглядеть имя раньше акушерки клана, и тогда женщина роняет ребёнка от увиденного. Учиха Хо, шеф полиции Конохи, успевает поймать сына за секунду до удара; шаринган инстинктивно вращается, а мир становится чётче; прежде чем он успевает закричать на женщину, имя размашистыми иероглифами навсегда врезается в его память. Учиха Мадара, — выглядит, как подпись, как отметка собственности, как приговор для ребёнка, что не прожил и часа. Учиха Хо задерживает дыхание, его кожа бледнеет, а его жена теряет, теряет и теряет кровь. День рождения его сына превращается в традегию. Дважды.

***

Учиха Хикаку смотрит на ребёнка, у него маленький нос и красные от холода щёки; чёрные глаза иногда открываются, чтобы осмотреть мир, но, не находя ничего интересного, он вновь засыпает — губы Хикаку слегка дёргаются, даже если его плечи тяжелее, чем когда-либо, а старые кости скрипят от каждого движения. Вокруг них множество людей, но Хикаку не обращает на них внимания, укачивая невинного мальчика, ещё незнавшего будущего, которое напишут за него; он думает о лете, запечатленном в его шарингане: Мадаре четырнадцать, ему тринадцать, а Изуне одиннадцать, и они бегут через фестиваль богини Аматерасу, смеясь, как настоящие дети, а не воины; в глазах Мадары отражаются ручные фейерверки, а Изуна создаёт нескольких огненные светлячков, шаринган вращается, вращается и вращается. Малыш вновь смотрит на него, у него большие чёрные глаза, и Хикаку чувствует каждый прожитый день из своих девяносто восьми лет. — Старейшина, — начинает один из его учеников, — это почерк Учихи Мадары? Того самого? Хикаку не смотрит на своего ученика, который состарился так же сильно, как и он сам, не смотрит на своих внуков, не смотрит на Хо, что так похож на Мадару и Изуну духом и силой, не смотрит ни на кого, кроме ребёнка в своих руках. Неровные и грубые штрихи обрамляют правую сторону шеи ребёнка, и он вспоминает сотни уроков, которые Мадара проходил, как наследник клана по исправлению почерка (зачем мне это, если у меня есть ты, Хикаку? — смеялся невысокий юноша, щуря чёрные глаза, зная, что Хикаку никогда не оставит его наедине с документацией). До того, как он остался единственным из своего поколения, пережив даже Первого и Второго Хокаге, не было никого, кто бы знал почерк его двоюродного брата лучше, чем он. Ребёнок в его руках сладко зевает, не обращая внимания на суету вокруг. — Нет, это не почерк моего кузена, — отвечает он, соткая из лжи некоторое спасение, отсрочку для невинной жизни, к которой мир уже несправедлив. Многие в зале выдыхают с облегчением. Учиха Хикаку не готов осознавать, что он думает о том, что имя на шее ребёнка не было серым, как предписано для мертвых родственных душ; воистину, ему не стоило верить в смерть его двоюродного брата без тела.

***

(— Почему ты не мог родиться девяносто лет назад? — мягко спрашивает Хикаку, раскачиваясь в кресле-качалке, оставшись один на один с малышом, держа его слабыми морщинистыми руками. — Или хотя бы семьдесят? — Хикаку пытается представить это; они основали деревню, Мадара был подавлен, зол, и мог бы родится его соулмейт, правда, младше его почти на тридцать лет. — Хотя, конечно, Мадара бы никогда не смог этого принять. Возможно, он бы попытался воспитать тебя, как сына, — Хикаку закрывает глаза, он может видеть, как Мадара бы избегал ребёнка, как Хаширама бы радовался за него больше, чем сам Мадара, как Тобирама бы назвал его ещё большим ублюдком, как Изуна бы… точно, Изуна уже был мёртв. Старость смешивается некоторые из тех лет. — Я прошу прощения от его имени, — тихо говорит он, прижимая ребёнка ближе, вновь смотря на милое круглое личико, — даже если вы никогда не будете знакомы, даже если он никогда не узнает о тебе, даже если он жив, даже если он мёртв… мне жаль, — Хикаку выдыхает, прижимая ребёнка крепче к себе, его окутывает неописуемое сожаление, — мне так жаль, дитя… Этот ребёнок заслуживает лучшую родственную душу, чем его двоюродный брат, как бы сильно Хикаку его не любил. Он может лишь молиться, чтобы они не встретились; ради блага их обоих.)

***

Учиха Обито рос с повязками, шарфами или пластырями на шее — он привык к ним и почти не ощущал за редкими слишком тёплыми летними днями. Учиха Обито рос, смотря на чужие имя и выводя его раз за разом, запоминая каждое движение кисти судьбы на своей коже, даже если никто не разделял его энтузиазма, а бабушка всегда грустно смотрела на него. Учиха Обито рос с вечным ожиданием от клана, что он станет таким же гением, как его отец, как имя на его коже, как всё, чем он никогда не являлся — он просто не создан для великих дел, как бы не пытался приблизиться к ним, но, опять же, он бы предпочёл попытаться и пожалеть, чем жалеть, не пытаясь. Он проходит Академию и встречает девочку без имени, добрую и нежную, и влюбиться в неё легко, как никогда прежде. Он выходит из Академии и встречает мальчика, гениального и холодного, тоже без имени, но отчего-то с вечной маской на лице, Обито он подбешивает. Он забывает об Академии и встречает мужчину, что становится их сенсеем, у него солнечные волосы, небесные глаза и красные иероглифы вокруг запястья, которые он быстро прячет за напульсником. Их команда не самая функциональная, не всегда ладящая, но Обито доверяет им и готов умереть за них — однако, он не хочет слушать причитания стариков клана, потому никогда не обнажает шею; для шиноби вполне естественно прятать своего соулмейта, улыбается сенсей, и Обито морщится, решив не комментировать это; по общему признания, его родственная душа или самозванец, или мертвец. Время шло, а он даже не смог пробудить свой шаринган, несмотря на довольно много неприятных вещей, от которых ему снятся кошмары. Всё заканчивается и начинается одним осенним днем, сразу после дня рождения Какаши; смерть никогда не бывает благородной и не бывает слишком юного возраста для того, чтобы умереть — его правая сторона раздавлена, и Обито впервые не чувствует своей метки, это странно освобождает и удручает его; потеряв метку души, отдать глаз почему-то ощущается легче. Ему повезло, что последнее, что он увидел этим глазом были живые и целые Рин и Какаши, не самый плохой конец для шиноби. Вот только это был не конец.

— Я не смог восстановить имя на твоей шее, — говорит старческий голос, когда он приходит в себя, не в силах пошевелиться, — уж не знаю, кто там был, но, думаю, ты и сам помнишь. Обито с трудом поворачивает голову, всё болит, его тело ощущается неправильно, а чужой шаринган смотрит прямо на него; Обито знает, кто это, ещё до того, как старик представляется. — Меня зовут Учиха Мадара, — разносится эхом, и шаринган светится в темноте. Обито представляется в ответ. Но не получает того же узнавания.

Вся его жизнь это одна сплошная шутка, в самом деле.