Закрыть гештальты

Утро понедельника встретило Костю Лазарева мелким, противным дождём и полным отсутствием кофе. Он вышел из дома в семь утра, оставив Арину под присмотром Ильи ровно на те полчаса, которые требовались Марине Шеиной, чтобы добраться до их района. Обычно он заезжал в кофейню — ту самую, с бариста в татуировках, где готовили странный, но покоривший его раф с эвкалиптом, — но сегодня мысли были заняты совсем другим. Сообщения. Три штуки за последние дни. Первое — «Позвони срочно. Твой сын умирает». Второе — «Константин Германович, я не мошенник...» Третье — с номером детского дома. Он перечитывал их снова и снова, пока не выучил наизусть, и каждое слово отдавалось в груди глухим, тревожным эхом. Лиза. Он помнил её — высокую, с короткой стрижкой, с громким смехом и вечным запахом сигарет. Они встречались недолго, несколько месяцев, как раз в тот период когда они расставались с Покровской. Она работала в рекламном агентстве, была яркой, шумной, но их отношения быстро сошли на нет. Он даже не помнил, как именно они расстались — кажется, просто перестали звонить друг другу. Такое случалось в его жизни не раз. Он никогда не был мастером долгих отношений. И вот теперь — ребёнок. Сын. Александр. Пять лет. Если это правда, то мальчик родился через полгода после их расставания. Лиза не сказала ему. Не захотела — или не смогла. А теперь её нет. И бабушки, которая воспитывала мальчика, тоже нет. И где-то в детском доме сидит маленький человек с его генами и ждёт неизвестно чего. Костя тряхнул головой и нажал кнопку кофемашины в холле Склифа. Автомат загудел, выплёвывая в пластиковый стаканчик порцию горького эспрессо. Он сделал глоток, поморщился — не то, совсем не то, — и направился к лифту. Кабинет Павловой встретил его приглушённым светом и запахом бумаг. Ирина Алексеевна уже была на месте — она всегда приходила раньше всех, и сегодняшний день не стал исключением. Она сидела за столом, углубившись в какой-то документ, но, услышав стук, подняла голову. — Лазарев? Вы сегодня без кофе. — Она бросила взгляд на его руки — пустые, без привычного картонного держателя с двумя стаканами. — Что-то случилось? — Случилось, — сказал Костя, закрывая дверь. — Ирина Алексеевна, можно с вами поговорить? Серьёзно. Она отложила ручку, сняла очки для чтения — тонкие, в золотистой оправе, которые надевала только когда оставалась одна, — и указала на стул для посетителей. — Садитесь. Я слушаю. Костя сел, провёл ладонью по лицу, собираясь с мыслями. Потом достал телефон, открыл сообщения и положил перед ней на стол. — Вот. Я получаю это уже несколько дней. Первое подумал — мошенники. Второе — тоже. Но теперь... теперь я не знаю, что думать. Ирина взяла телефон, пробежала глазами по строчкам. Её лицо оставалось бесстрастным — профессиональная маска, которую она надевала, когда требовалось сохранять спокойствие. Но Костя заметил, как чуть сузились её зрачки. — Лиза, — произнесла она задумчиво. — Это та женщина, с которой у вас была связь? — Да. Елизавета. Фамилию я, честно говоря, уже не помню — то ли Волкова, то ли Волина. Мы встречались около шести лет назад. Недолго. Расстались — она исчезла, я не искал, я тогда еще был женат на Саше. Мы расходились, погуляли и снова сошлись. — Он помолчал. — Я вообще не знал, что она беременна. Она ничего не сказала. — Вы уверены? — Абсолютно. Если бы она сказала, я бы... — он запнулся. — Я бы не отказался. Вы же меня знаете. — Знаю, — тихо сказала Павлова. — Вы не из тех, кто бросает детей. Она вернулась к сообщениям, перечитала их. Потом подняла глаза на Костю: — Константин Германович, я не буду говорить вам, что это ерунда или что вам не о чем волноваться. Такие вещи просто так не пишут. Если это правда — у вас есть сын, и ему нужна помощь. Если это ложь — кто-то пытается вами манипулировать. В любом случае, мы это выясним. — Мы? — переспросил Костя. — У меня есть знакомые в органах опеки, забыли?! Я сделаю запрос. Это займёт некоторое время, но я узнаю, существует ли такой ребёнок, где он находится и при каких обстоятельствах туда попал. А вы пока не паникуйте. — Она чуть смягчилась. — Я понимаю, что это трудно. Но паника — плохой советчик. Особенно для хирурга. — Я знаю. — Костя выдохнул. — Спасибо вам. За то, что слушаете. За то, что верите. — Я не сказала, что верю. Я сказала, что проверю. — Она вернула ему телефон, и их пальцы на секунду соприкоснулись. — Но да, Лазарев. Я вас слушаю. Всегда. Он посмотрел на неё. Она сидела в своём кресле, прямая, собранная, безупречная — но в её зелёных глазах теплилось что-то, чего он раньше не видел. Что-то очень личное. Что-то, что она прятала за стальной бронёй. — Ирина Алексеевна, — сказал он тихо, — вы удивительный человек. Я это уже говорил, но скажу ещё раз. — Вы повторяетесь, Лазарев. Идите на смену. И постарайтесь сегодня не психовать. — Постараюсь. Он вышел, а она ещё долго сидела, глядя на закрытую дверь, и думала о том, что этот человек, кажется, занял в её жизни гораздо больше места, чем она была готова признать. *** Марина Шеина прибыла ровно в восемь. Илья открыл дверь и на секунду замер. Перед ним стояла женщина, которую он помнил по Склифу — строгая, подтянутая, с идеальной осанкой и седыми волосами, убранными в тугой пучок. Очки в тонкой металлической оправе, минимум косметики, безупречный костюм. Бывший администратор Склифа, жена бывшего главврача Бреславца. Она всегда была образцом порядка и дисциплины, а Костя, помнится, даже побаивался её в те времена, когда она могла отчитать любого хирурга за неправильно заполненный журнал. — Здравствуй, ты кажется, Илья? — Она кивнула, переступая порог. — Доброе утро, Марина... э-э... — Просто Марина. Я ваша няня. Хотя бы на время. — Да, конечно. Проходите. Он провёл её в детскую, где Арина уже проснулась и сидела в кроватке, деловито разглядывая мобиль со звёздами. Девочка была в хорошем настроении — она что-то лопотала, дрыгала ножками и улыбалась своему отражению в зеркальной вставке игрушки. — Вот, — Илья указал на сестру. — Это Арина. Ариша. Ей год и месяц. Почти год и два уже. Она ест кашу по утрам, потом немного играет, потом второй завтрак, потом сон. Смесь в холодильнике, бутылочки в стерилизаторе, подгузники в комоде. В памятке всё написано. — Я читала, — сказала Шеина, ставя сумку на стул. — Ирина Алексеевна передала мне копию. — Вы общались с Ириной Алексеевной? — Разумеется. Она очень... заинтересована в том, чтобы с Ариной всё было хорошо. Илья не нашёлся с ответом. Он наклонился к сестре, поцеловал её в макушку, вдохнул запах детского шампуня. — Папа скоро вернётся с работы, я из школы. Будь хорошей девочкой. Арина улыбнулась ему, потянулась ручками, ухватила за нос. Илья рассмеялся, высвободился и, ещё раз поблагодарив Шеину, выскочил за дверь. Как только дверь закрылась, атмосфера в комнате изменилась. Арина перевела взгляд на чужую женщину. Улыбка медленно сползла с её лица. Голубые глаза — точь-в-точь как у Кости — стали настороженными. Она смотрела на Шеину, и её нижняя губка начала дрожать. — Ну, здравствуй, Арина, — сказала Шеина спокойным, ровным голосом. — Давай знакомиться. Меня зовут Марина. Она подошла к кроватке и протянула руки, чтобы взять девочку. Арина отшатнулась, вжалась в угол, схватилась за бортик. Шеина, не меняя выражения лица, аккуратно, но настойчиво взяла её на руки. И тут началось. Арина закричала. Это был не тот капризный плач, который Костя и Илья слышали по вечерам, когда у девочки резались зубки. Это был отчаянный, надрывный вопль, полный ужаса и неприятия. Девочка выгибалась дугой, отталкивала Шеину, била ручками по её плечам. — Ма-а-а! — кричала она. — Ма! Ма! Шеина держала её крепко, но без тепла. Она не шикала, не успокаивала, не гладила по спинке. Она действовала строго по протоколу: сменила подгузник, надела свежий комбинезон, посадила в стульчик для кормления. — Сейчас будем завтракать. Каша овсяная, на молоке. Арина продолжала плакать. Она отталкивала ложку, размазывала кашу по нагруднику, мотала головой из стороны в сторону. Слёзы текли по её щекам, смешиваясь с кашей и слюнями. — Ма-а-а! — снова кричала она, и этот звук резал воздух, как скальпель. Шеина методично пыталась докормить её, но безуспешно. Через полчаса она сдалась, вытерла девочку и отнесла в кроватку. Арина, обессиленная, но всё ещё всхлипывающая, вцепилась в плюшевого зайца — того самого, которого подарил Илья, — и уткнулась в него мокрым лицом. Шеина достала телефон и набрала Костю. — Константин Германович, это Марина. Докладываю: ребёнок не ест. Ребёнок плачет. Контакт не установлен. Я продолжаю. И положила трубку. *** В ординаторской Склифа кипела жизнь. После утренней планёрки, на которой Павлова раздала указания по подготовке к проверке Минздрава ледяным тоном, не терпящим возражений, коллектив рассредоточился по своим делам. Брагин сидел за столом, прихлёбывая чай из огромной кружки с надписью «Лучшему хирургу», которую ему подарила Марина на прошлый Новый год, и мрачно смотрел в одну точку. Куликов, стоя у шкафа с инструментами, вертел в пальцах очередной зажим и что-то насвистывал. Костя зашёл в ординаторскую, чтобы забрать историю болезни, и сразу попал под перекрёстный огонь. — О, Костян! — оживился Куликов. — Ты чего такой хмурый? Опять Павлова отчитала? Или Аришка не спит? — Аришка не спит, — коротко ответил Костя, взяв папку. — Это временно, — авторитетно заявил Куликов. — Вот у моей Юли... — У твоей Юли гинекология, Серёга, — перебил Брагин, не оборачиваясь. — А у Кости — педиатрия. Разные весовые категории. — Дети — они и в Африке дети. Разницы никакой. — Разница есть, — Брагин развернулся на стуле и поднял палец. — Дети орут. Пациенты Юли не орут. По крайней мере, не так громко. — Олег, твой юмор с каждым годом всё плоскостнее, — заметил Костя. — Зато стабильно! — вставил Куликов и заржал. — Кстати, о стабильности, — Брагин отхлебнул чай и посмотрел на Костю поверх кружки. — Кость, ты на себя в зеркало смотрел? У тебя лицо, как будто ты три ночи не спал и параллельно сдавал экзамен по латыни. Что с тобой? — Няня, — коротко сказал Костя. — Вернее, Арина и няня. Вернее, Арина без няни. В общем, Шеина пришла, а Арина её не принимает. Орёт, не ест, температурит. — Шеина? — Брагин присвистнул. — Марина Шеина? Та самая, что нас всех когда-то строила? Я думал, она на пенсии давно. — Она и была на пенсии. Я попросил помочь. — Ну, Костян, — Куликов покачал головой, — ты даёшь. Шеина — это же бывший цербер Склифа. Она могла взглядом убить любого интерна. Ты хочешь, чтобы она нянчила младенца? Она ж её по стойке смирно поставит. «Арина Константиновна, подгузник надет не по уставу. Три наряда вне очереди». Костя не выдержал и рассмеялся. Брагин подхватил. — Ага, и соску будет выдавать по расписанию, под роспись в журнале учёта. «Получено: одна соска. Выдано: одна соска. Остаток: ноль сосок». — И ложечку для прикорма стерилизовать в три этапа! — добавил Куликов. — Спирт, автоклав, ультрафиолет. И докладную Павловой о проделанной работе. Костя уже смеялся в голос, смахивая выступившую слезу. Напряжение последних дней, страх перед сообщениями, тревога за Арину — всё это на несколько минут отступило, растворилось в тёплой волне дружеского смеха. — Ладно, мужики, — сказал он, отсмеявшись. — Спасибо. Мне это было нужно. — Всегда пожалуйста, — кивнул Брагин. — Ты, главное, не кисни. Прорвёмся. И Аришка привыкнет. — А если не привыкнет, — добавил Куликов, — всегда можно её с собой брать. В кабинет к Павловой. Я вчера видел, как она с ней возилась. Павлова, по-моему, вообще расцвела. — Это ты загнул, Серёга, — сказал Костя, но внутри у него что-то екнуло. — Ничего я не загнул. Я вообще наблюдательный. А ты, Олег, кстати, — Куликов повернулся к Брагину, — как там твоя Марина? Всё нейрохирургирует? — Нейрохирургирует, — кивнул Брагин. — Вчера оперировала восемь часов. Аневризма. Я бы так не смог. Я после трёх часов операции уже пивка хочу и на диван. — А она после восьми часов операции? — А она пришла домой, съела тарелку борща и сказала: «Олег, у тебя пузо растёт». Я говорю: «Это не пузо, это стратегический запас». Она говорит: «Стратегический запас должен быть в другом месте». И пошла спать. Вот такая у нас любовь. Куликов и Костя переглянулись и снова заржали. *** После полудня всё покатилось к чертям. Костя стоял в операционной, готовясь к экстренной операции. Пациент — мужчина сорока семи лет, острый аппендицит с угрозой перитонита, — уже был на столе. Анестезиолог доложил о стабильных показателях. Операционная бригада работала слаженно и быстро. Костя взял скальпель, сделал первый разрез, приступил к ревизии брюшной полости. Всё шло по плану. И тут у него в кармане завибрировал телефон. Он дёрнулся. Короткое, резкое движение плечом — и скальпель дрогнул. Пастухов, ассистировавший ему, бросил быстрый взгляд: — Константин Германович? Всё в порядке? — Да. Продолжаем. Телефон снова завибрировал. Костя стиснул зубы и продолжил работать. Удалил аппендикс — воспалённый, с признаками флегмоны, — ушил культю. Проверил гемостаз. Попросил отсос. Но мысли его были уже не здесь. Когда операция была завершена и он вышел в предоперационную, первым делом вытащил телефон. Два пропущенных от Шеиной. Сообщение: «У ребёнка температура 39. Рвота. Я не справляюсь. Приезжайте». — Чёрт, — выдохнул он, и в этот момент в предоперационную заглянула операционная медсестра: — Константин Германович, вас срочно в приёмный покой. Поступил пациент с острым панкреатитом. Подозрение на панкреонекроз. Костя выругался про себя, сменил халат и побежал в приёмный. Пациент поступил в тяжёлом состоянии. Анализы показывали критические цифры амилазы, на УЗИ — диффузные изменения поджелудочной железы с участками некроза. Нужна была срочная лапаротомия, санация брюшной полости, дренирование сальниковой сумки. Костя встал к столу. Рядом снова был Пастухов, на подстраховке — Куликов. Всё как обычно. Но Костя не мог сосредоточиться. Перед глазами стояла Арина — красное, заплаканное личико, температура 39, рвота. Одна, с чужой женщиной, которая не может её успокоить. Его девочка, которая ещё вчера засыпала только у него на руках, а теперь надрывается где-то там, без него. Он вскрыл брюшную полость. Начал санацию. Руки работали на автомате — спасибо многолетней практике, — но мозг был далеко. Он вводил препараты для подавления секреции поджелудочной железы, дренировал сальниковую сумку, ставил дренажи. А в голове крутилось: «39. Рвота. Я не справляюсь». И он ошибся. Когда пришло время вводить антибиотик, он перепутал концентрацию. Вместо разведённого раствора — чистый. Шприц вошёл в вену, и только когда анестезиолог вдруг резко сказал: «Давление падает! Брадикардия!», — Костя понял, что произошло. — Что ввели?! — крикнул он. — Цефтриаксон, — ответила медсестра. — Концентрация?! Пауза. Костя посмотрел на ампулу и похолодел. Он ввёл пациенту дозировку, в пять раз превышающую допустимую. — Реанимационные мероприятия! Адреналин! Интубация! Следующие сорок минут слились в один непрекращающийся кошмар. Пациента удалось вернуть — сердце забилось, дыхание восстановилось, — но в сознание он не пришёл. Кома. Глубокая, стабильная. Прогнозы туманны. Костя стоял в углу реанимации, сжимая в руке хирургическую шапочку, и смотрел на монитор, отображающий ровные, но слишком слабые зубцы сердцебиения. — Лазарев, — голос Павловой прозвучал за его спиной, и он вздрогнул. — В мой кабинет. Сейчас. *** Кабинет главного врача встретил Костю холодом. Павлова стояла у окна, скрестив руки на груди. Её спина была прямой, плечи расправлены — она напоминала статую, высеченную из льда. Когда она обернулась, Костя увидел её глаза — и предпочёл бы, чтобы они были злыми. Но они были разочарованными. Это было хуже. — Объясните мне, — произнесла она медленно, с той опасной сдержанностью, которая предвещала бурю, — что это было. — Я ошибся. Я перепутал концентрацию. — Я знаю, что вы перепутали концентрацию. Я хочу понять, почему. Вы — один из лучших хирургов этого института, Лазарев. Вы оперировали эндартерэктомию с ювелирной точностью. А сегодня вы ввели пациенту дозу антибиотика, которая могла его убить. Объясните. Костя опустил голову. — Мне позвонила няня. У Арины температура 39. Рвота. Она плачет. Я... я отвлёкся. — Отвлеклись, — повторила Павлова ледяным тоном. — Вы отвлеклись на звонок, и пациент сейчас в коме. У него двое детей, Лазарев. Двое. Знаете, сколько ему лет? Сорок семь. Он не намного старше вас. И теперь его судьба зависит от того, выдержит ли его организм интоксикацию. — Я понимаю. — Понимаете? — она сделала шаг вперёд, и её голос задрожал от гнева. — Вы хирург с почти двадцатилетним стажем. Вы не имеете права отвлекаться. Не имеете! Когда вы в операционной, для вас не существует ничего, кроме пациента. Ни звонков, ни сообщений, ни проблем дома. Ничего! — Я знаю. Я виноват. Я готов понести любое наказание. — Наказание? — она горько усмехнулась. — Вы думаете, меня волнует наказание? Меня волнует, что один из лучших моих хирургов сегодня едва не убил человека. И не по неопытности. Не по незнанию. А потому что он — отец, который не может оставить ребёнка с няней. Она замолчала. Прошлась по кабинету. Остановилась у книжного шкафа, провела пальцами по корешкам томов. Когда она заговорила снова, её голос звучал тише: — Константин Германович, я понимаю. Я правда понимаю. Вы оказались в ситуации, к которой были не готовы. У вас на руках маленький ребёнок, у вас нет поддержки, и вы разрываетесь между работой и домом. Это невыносимо. Я знаю. Я сама так жила когда-то. С Артёмом, а от бывшего мужа толку не было. Только у меня не было даже няни. Она повернулась к нему. — Я поговорю с министерством. У меня давно есть проект — создание детского сада для детей сотрудников на базе института. Это решило бы проблемы многих. Но пока этот проект будет рассматриваться... — она запнулась, будто взвешивая решение, которое изменит всё, — привозите Арину на смену. Костя поднял голову, не веря своим ушам. — Что? — Привозите Арину на смену, — повторила она. — Я буду сидеть с ней в своём кабинете, когда смогу. Нина поможет, я попрошу её. Если у меня операции — найдём кого-то из персонала. Но больше вы не будете работать, думая о том, что ваш ребёнок где-то там плачет. Я этого не допущу. — Ирина Алексеевна... вы серьёзно? — Я никогда не шучу, когда речь идёт о детях, Лазарев. — Она чуть смягчилась. — Я не могу позволить вам угробить ещё одного пациента только потому, что вам не с кем оставить дочь. Это в моих интересах. Костя смотрел на неё. И чувствовал, как внутри поднимается тёплая, почти болезненная волна благодарности. Она не просто его простила. Она поняла. И предложила решение, которое никогда бы не пришло в голову обычному руководителю. — Спасибо, — сказал он. — Я не знаю, как вас благодарить. — Пока не за что. Идите. И позвоните Шеиной. Если у ребёнка температура 39 — вызывайте педиатра. Немедленно. *** Вечером того же дня, когда смена подходила к концу, а Арина, получившая дозу жаропонижающего, наконец уснула, Костя стоял в пустом коридоре и смотрел на экран телефона. Он набрал номер, с которого приходили сообщения. Гудки. Один. Второй. Третий. Костя уже собирался сбросить, когда в трубке раздался мужской голос — уставший, с лёгкой хрипотцой: — Алло. — Это Константин Лазарев. Вы писали мне. Про Александра. Пауза. Длинная. Потом тяжёлый вздох — то ли облегчения, то ли усталости. — Да. Писал. Спасибо, что перезвонили. Меня зовут Дмитрий. Я брат Лизы. Костя прислонился к стене, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. Брат Лизы. Он помнил: Лиза что-то говорила о брате, с которым у них были сложные отношения. Кажется, они редко общались. — Дмитрий, — медленно произнёс Костя, — расскажите мне всё. Я слушаю. — Лиза умерла. При родах. Эмболия. Врачи не смогли ничего сделать. Пацан — Саша — выжил. Его взяла наша мать. Она... она была уже немолодая. Но справлялась как-то. А месяц назад — инсульт. Умерла в больнице, через три дня. Саша остался один. У меня своих трое, понимаете? Мы с женой живём в двушке. Я просто не могу его забрать — у меня ни места, ни денег. Но я не хочу, чтобы он пропал. Я пытался вас найти. — Почему Лиза не сказала мне? — спросил Костя, и его голос прозвучал глухо, почти сдавленно. — Не знаю. Она вообще была... сложной. Гордой. Когда вы расстались, она замкнулась. Мне сказала уже на седьмом месяце. Я пытался её уговорить связаться с вами, но она отказалась. Сказала: «Он не хотел отношений, зачем ему ребёнок и вообще он женат». Я не настаивал. Дурак был. А теперь... Он замолчал. Костя слышал, как в трубке что-то стукнуло — видимо, Дмитрий поставил чайник или просто уронил что-то на стол. — Где он сейчас? — Детский дом номер четыре. Московская область, Зеленогорск. Я навещал его пару раз, но... это тяжело. Он не разговаривает почти. Замкнутый. Агрессивный иногда. Он просто... потерянный. И сложный, очень сложный, как Лиза. Избалованный, нелюдимый. Я вообще думал, что он аутист, но этот диагноз ему не поставили. — Я приеду, — сказал Костя. — Дайте мне адрес. *** Дома его ждала Шеина. Она сидела на кухне, выпрямившись, как на приёме у начальства. Перед ней стояла нетронутая чашка чая. Увидев Костю, она поднялась. — Константин Германович. Я дождалась вас, чтобы поговорить лично. — Слушаю, — он опустился на стул напротив. — Я не могу продолжать работать у вас. — Она говорила сухо, без эмоций, но Костя уловил в её голосе усталость. — Девочка очень привязана к Ирине Алексеевне. Она плачет, не ест, не спит. За сегодня у неё дважды поднималась температура — сначала до 38, потом до 39. Я делаю всё по протоколу, но это не помогает. Я не могу дать ей то, что ей нужно. — И что же ей нужно? — Мать, — просто сказала Шеина. — Или человек, который заменит ей мать. Я — не тот человек. Я — функция. Я могу накормить, переодеть, уложить. Но я не могу любить её. А она это чувствует. Я не хочу мучить ни её, ни себя. Найдите кого-то, кому она будет доверять. Или дайте ей то, что она хочет. Простите. Она взяла сумку и направилась к двери. У порога обернулась. — Константин Германович... Ирина Алексеевна — удивительная женщина. Я работала с ней много лет. И я никогда не видела её такой, какой она становится рассказывая о вашей дочери Мы общались по телефону перед тем как мне прийти к вас. Может быть... вам стоит подумать в этом направлении? И ушла. Костя остался сидеть на кухне, глядя на нетронутую чашку чая. Арина спала в своей комнате — измученная дневными истериками, но спокойная. Он подошёл к кроватке, поправил плед. Девочка во сне причмокивала губами, будто сосала невидимую соску. Костя смотрел на неё и думал. Завтра он возьмёт её с собой. В Склиф. К Павловой. А ещё завтра ему предстоит ещё один звонок. И, возможно, ещё одна поездка. Но об этом он подумает завтра. *** В тот же вечер в квартире Кривицких разыгралась совсем другая сцена. Ирина вернулась домой поздно. Гена уже был дома — он сидел в гостиной с бокалом красного вина и пролистывал ленту новостей в планшете. Увидев жену, он поднял голову и усмехнулся: — А вот и наша великая спасительница чужих детей. Как прошёл день? Много спасла? — Гена, я устала. Давай без подколов. — Без подколов? — он отложил планшет и поднялся. — Ира, ты почти не бываешь дома. Ты приходишь, когда я уже сплю. Ты уходишь, когда я ещё сплю. Ты не разговариваешь со мной. Ты избегаешь меня. Я твой муж, в конце концов. И я хочу знать, что происходит. — Ничего не происходит, — сказала она, снимая пальто. — Я работаю. У меня сложный период. — Сложный период, — повторил он, подходя ближе. — У тебя всегда сложный период. Но для чужих детей у тебя время есть. Для Лазарева — есть. А для меня — нет. — Гена, прекрати. — Что прекрати?! — он схватил её за плечи, разворачивая к себе. Его глаза блестели — не от нежности, от злости. — Ты моя жена, Ира! Ты нужна мне! Я хочу тебя — а ты отталкиваешь меня. Ты ложишься в постель как бревно. Ты не отвечаешь на мои прикосновения. Что мне делать? Искать кого-то на стороне? — Может быть, так будет лучше, — тихо сказала она. Кривицкий замер. Его пальцы на её плечах сжались сильнее, потом разжались. — Что ты сказала? — Я сказала, что нам, наверное, нужно пожить отдельно. Повисла пауза. Гена смотрел на неё так, будто видел впервые. — Отдельно, — произнёс он медленно. — И куда ты пойдёшь? У тебя нет своего жилья, Ира. Квартира — моя. Сын отжал твою. Тебе без меня будет очень тяжело. — Я знаю, — ответила она спокойно. — Я решу этот вопрос. — Реши, — он усмехнулся. — А пока решаешь — будь добра выполнять супружеские обязанности. Или хотя бы делать вид. Он развернулся и вышел из прихожей, оставив её одну. Ирина стояла, прижавшись спиной к холодной стене, и смотрела в пустоту. Внутри было пусто. Она прошла в гостиную, взяла подушку и плед из шкафа, постелила себе на диване. Когда Гена заглянул в комнату и увидел это, он ничего не сказал. Только хмыкнул и закрыл дверь спальни. Она лежала в темноте, глядя в потолок, и думала. О квартире. О том, что ей некуда идти. О сыне, который отжал её жильё. О муже, который никогда её не любил, — только владел. И о человеке, который сегодня сказал ей: «Вы удивительный человек». И о девочке, которая звала её «ма». Решение ещё не оформилось, но оно уже зрело. Как гроза на горизонте. Как неизбежность. *** Было уже далеко за полночь, когда у Павловой зазвонил телефон. Она всё ещё не спала — после разговора с Геной сон как рукой сняло, и она чтобы хоть как-то отвлечь себя от роящихся в голове мыслей, писала отчёты для министерской проверки. — Алло. — Ирина Алексеевна, это Сергей из опеки. Простите, что поздно. Но вы просили перезвонить, как только будет информация. Она выпрямилась на диване. Сердце пропустило удар. — Да. Я слушаю. — Я проверил. Всё подтвердилось. Мальчик Александр, пять лет. Мать — Елизавета Волкова. Умерла при родах. Бабушка по материнской линии умерла месяц назад. Ребёнок находится в детском доме номер четыре Зеленогорска. Документы чистые, отец не указан. Но вы понимаете... Что будем делать? Павлова медленно осунулась, тяжело выдохнув. Перед глазами встало лицо Кости — растерянное, тревожное. «Я не откажусь», — сказал он когда-то об Арине. И она знала, что он не откажется и теперь. — Я перезвоню, — сказала она. — Спасибо, Сергей. И набрала номер Кости.