tearz zz2

«где ты, с кем ты ночью, знаешь, мне всё равно».  нет. не всё равно. конечно он врал себе. отчаянно, самозабвенно врал, пытаясь убедить хотя бы собственное отражение в тёмном экране выключенного телевизора. но отражение смотрело на него с такой неприкрытой, обнажённой мукой, что вся эта попытка рассыпалась в труху, стоило только моргнуть. каждая ебаная секунда этого бесконечного, отвратительного, вязкого, как смола, вечера была пропитана этим «не всё равно». оно текло по венам вместе с кровью, пульсировало в висках, оседало на языке горьким привкусом табака. дима сидел на полу. это было важно — именно на полу, а не на диване, не на кровати. пол был холодным, бетонным, и этот холод хоть как-то, хотя бы минимально, возвращал в тело ощущение реальности. диван был слишком мягким. кровать — слишком пустой. слишком огромной, кричащей своим отсутствием второго, такого родного тела. а пол просто был твёрдой, ледяной поверхностью, которая напоминала диме о том, что он ещё существует. что он ещё здесь. что он ещё жив, как бы сильно ему ни хотелось в эту минуту обратного. из колонок на репите бил в виски один и тот же трек — тягучий, мрачный, пробирающий до самых костей, до того тёмного места глубоко внутри, где пристроились все его страхи и демоны, не хотевшие даже уйти и отпустить диму, давая ему спокойно жить. басы били в грудь размеренно, как второе сердце — больное, аритмичное, неправильное. но дима их почти не слышал. он слышал только голос в своей голове, который навязчиво, безжалостно повторял одни и те же слова, как дурной сон, из которого невозможно проснуться. где ты. с кем ты. где ты. с кем ты. телефон лежал на полу в метре от него — экраном вниз, как будто дима наказывал его за то, что тот показал ему час назад. а может, это он наказывал самого себя. за то, что вообще открыл этот чертов инстаграм. за то, что не смог остановиться. за то, что листал дальше, хотя каждая новая фотография, каждая новая секунда чужой, заснятой на камеру жизни вбивала гвоздь в крышку его гроба. инстаграм. истории. они всегда появлялись некстати — или, наоборот, именно тогда, когда он был наиболее уязвим. сережа в каком-то баре. не просто в баре — в модном, дорогом месте с приглушённым, янтарным светом, который так красиво, так ласково ложился на его скулы, подчеркивая каждую черточку любимого лица. сережа, смеющийся в камеру — не в его камеру, не для него. этот смех предназначался кому-то другому. тому, кто стоял за кадром и снимал. дима знал наизусть этот смех. живой, заливистый, громкий. он знал, как морщится у сережи нос, когда он смеётся искренне, знал, как он запрокидывает голову назад, но сейчас этот смех был не для него. и это убивало. «твой инстаграм с утра, меня опять накрыло».  и рядом с ним кто-то. какой-то долбоёб, который стоял слишком близко. на грани приличия. нет, за гранью. его плечо касалось плеча сережи — того самого плеча, на которое дима клал голову бессонными ночами, того самого плеча, которое он целовал, кусал, гладил, знал до последнего изгиба. этот кто-то смотрел на его сережу так, будто имел на это право. будто имел право находиться рядом, касаться, дышать одним воздухом. будто имел право претендовать на то, что принадлежало только диме. дима почувствовал, как желудок скручивает в тугой, болезненный узел, а в груди поднимается тёмная, удушливая волна. она поднималась медленно, неумолимо — от живота к диафрагме, от диафрагмы к горлу, заполняя всё внутри чёрной, вязкой субстанцией, похожей на смолу. ревность. она была не просто эмоцией. она была физическим ощущением — почти тошнотворным, почти болезненным, как удар под дых, как нож, проворачивающийся в сердце. «увидев эту суку, я нажал бы на курок». он, конечно, никого бы не убил. его оружием всегда были слова, взгляды, молчание. но чаще всего в молчании и взглядах было больше слов и смысла, чем в самой речи. не часто этого понимали, в особенности сережа. для него было все заебись, дима ведь как обычно схавает, вытерпит, дождётся, если надо — выслушает. дима же ведь железный, он никогда не сломается. дима всегда простит, забьет на себя и поставит чужие чувства и эмоции в приоритет. он всегда будет рядом, вытащит со дна, обнимет и погладит по головке. скажет: «сережа, ты у меня самый самый лучший». фантазия о том, чтобы вбить кулак в стену, была почти осязаемой, почти реальной. дима чувствовал, как костяшки пальцев чешутся от желания почувствовать боль. боль отрезвляла. боль возвращала из той бездны саморазрушения, куда он стремительно проваливался. он сжал челюсти до скрипа, чувствуя, как желваки ходят под кожей — туда-сюда, туда-сюда, в такт пульсу. зубы стиснуты так сильно, что эмаль, кажется, вот-вот сотрется. затянулся тем, что тлело в пальцах. горький, едкий дым обжёг горло, проник в лёгкие, осел там тяжёлой, токсичной плёнкой. он курил не ради удовольствия — удовольствия в этом не было уже давно. он курил, чтобы занять чем-то руки, рот, мысли. чтобы был хоть какой-то ритуал, хоть какое-то действие, разделяющее бесконечную пустоту на «до» и «после». не помогало. ничего не помогало. никотин не глушил боль, а лишь добавлял к ней новую — физическую, жгучую, которая смешивалась с душевной в один неразличимый, тошнотворный коктейль. квартира давила. она была пустой, тёмной, безжизненной — склепом, в котором дима сам себя похоронил заживо. раньше здесь были они вдвоём, и этого хватало, чтобы пространство дышало, жило, грело. стены помнили их смех. помнили, как они валялись на диване, смотря какие-то дурацкие фильмы, и сережа комментировал каждый кадр своим низким, чуть хриплым голосом. помнили, как они готовили вместе на кухне — точнее, готовил сережа, а дима сидел на столешнице, болтал ногами и воровал кусочки овощей прямо из-под ножа, за что получал шутливые шлепки по рукам. помнили, как они танцевали под какую-то дурацкую попсу, включённую на полную громкость. помнили, как они занимались любовью — медленно и нежно, быстро и жадно, по-всякому. и эти стены впитывали их стоны, их крики, их шёпот, их прерывистое, общее на двоих дыхание.  помнили бесконечные поцелуи и объятия. и слова о любви, которые сейчас казались украденными из чужой, счастливой жизни.  теперь стены молчали. они были просто бетонными, холодными и равнодушными. как и всё вокруг. теперь сережа пропадал где-то  сутками. мотался по встречам, тусил с кем-то, кто не дима. дима понимал — как раньше уже точно никогда не будет. он всё понимал своей рациональной, взрослой частью мозга. но понимание не спасало от того, что внутри разрасталась чёрная дыра одиночества, засасывающая весь свет, всё тепло, всю радость. понимание — это для ума. а сердце... сердце не понимало. сердце просто болело. болело так, как будто его сжали со всей силы в кулаке и не отпускали ни на секунду.  «я хожу чернее тучи, меня слишком бесит, что рядом с нею долбоёб».  дима усмехнулся криво, горько, одними губами. усмешка вышла жалкой — не насмешливой, а какой-то надломленной, как треснувшее зеркало. он сам себя ненавидел за это — за ревность, за слабость, за то, что сидит сейчас на полу, как брошенный пёс, и не может думать ни о чём, кроме сережи. жалкое зрелище. если бы он мог увидеть себя со стороны — скрюченного, взлохмаченного, с красными от слёз и недосыпа глазами, с тлеющей сигаретой в дрожащих пальцах, — он бы, наверное, испытал отвращение. а может, и нет. может, ему было бы всё равно. потому что единственное, на что сейчас было не всё равно — это сережа. «заебал музон».  он ставил одни и те же мрачные треки, которые только подпитывали его тоску, и это было саморазрушительно, но остановиться он не мог. весёлая музыка раздражала, злила, казалась издёвкой. а эта... эта была честной. она не врала, что всё хорошо. она говорила: «да, всё дерьмо, и я тоже дерьмо, и мы все умрём». и это было единственное, что резонировало с его внутренним состоянием. заебало всё. стены. мебель. потолок. собственное отражение. собственная голова, которая никак не хотела заткнуться и продолжала прокручивать одни и те же мысли по кругу, как заевшую пластинку, как наказание. мысли, от которых не спрятаться, не убежать, не залить алкоголем, не выкурить. он снова взял телефон. это было почти мазохистским актом — сознательным, намеренным. он знал, что делает себе больно. но в отсутствие сережи боль была единственным доказательством того, что он ещё что-то чувствует. что он еще не превратился в такой же холодный, равнодушный кусок бетона, как этот пол. он открыл их переписку. последние сообщения были короткими, сухими, как выжженная, потрескавшаяся без дождя земля: «буду поздно» «не жди» «ок» «ок». две буквы, которые вмещали в себя целую вселенную недосказанного. «ок» — «я понимаю, хотя на самом деле ничего не понимаю». «ок» — «мне больно, но я не скажу тебе об этом, ведь ты не поймешь, не выслушаешь».  «ок» — «я не хочу быть навязчивым, не хочу быть тем, кто душит, кто требует, кто цепляется». «ок» — «я лучше проглочу свою боль и сделаю вид, что всё в порядке, чем рискну показаться слабым, немощным». дима смотрел на этот диалог и чувствовал, как внутри что-то ломается с тихим, почти неслышным хрустом. это не был громкий, драматичный треск. это был именно хруст — такой, с каким ломается тонкая ветка под ногой, с каким трескается лёд на весенней реке. медленно, неумолимо, фатально. он хотел написать — что угодно. хоть что-то. слова крутились в голове, сталкивались друг с другом, разбивались о стену собственной гордости и страха. «я скучаю». слишком просто. слишком очевидно. слишком уязвимо. «вернись». слишком отчаянно. слишком похоже на мольбу. «кто этот мудак рядом с тобой?» слишком агрессивно. слишком ревниво. слишком честно. пальцы зависли над клавиатурой и не двигались. они дрожали — мелко, противно, предательски, — и дима смотрел на них, как на что-то чужое, не принадлежащее ему. гордость? страх? обида? боль? всё сразу. невозможность выбрать правильные слова. невозможность найти тон между «слишком» и «недостаточно». он всегда был мастером слова — мог заговорить кого угодно, убедить, обаять, обезоружить. но когда дело касалось самого важного, самого глубокого, самого настоящего — слова предавали его, оставляя одного в пустоте невысказанного. он нажал кнопку вызова. это было импульсивно. глупо. самонадеянно. он знал, что сережа, скорее всего, не ответит. он был в баре, с друзьями, с этим долбоёбом, который смотрел на него голодными глазами. он был занят. он был не один. но дима всё равно нажал, потому что не нажать было невозможно. потребность услышать его голос была сильнее доводов рассудка, сильнее гордости. гудки. один. второй. третий. каждый гудок — удар сердца. каждый гудок — маленькая смерть. каждый гудок — надежда, которая теплится, отказывается умирать, несмотря ни на что. четвёртый. пятый. — абонент временно недоступен, — сказал равнодушный, механический женский голос. — перезвоните позже. дима отшвырнул телефон в сторону. не бросил, не положил, не уронил — именно отшвырнул, с той яростью, которая копилась в нём весь вечер и наконец нашла выход. телефон описал короткую дугу в тусклом свете и с глухим, тошнотворным стуком ударился о стену — о ту самую стену, которая когда-то была свидетелем их счастья. упал на ковёр, жалко подпрыгнув. экран погас, и дима остался в полной темноте, один на один с собой.  похуй. ему было похуй на телефон, на всё. на весь этот долбаный мир, который продолжал вращаться, как ни в чём не бывало, пока его собственный мир разваливался на куски и разбивался на мельчайшие, острые осколки, которые уже не склеишь. которые ранят хрупкое сердце до крови, прорезают тонкую кожу на руках до ссадин, из которых текут мелкие капли. единственное, на что не было похуй — это сережа. сережа где-то там, с кем-то, смеётся не с ним, дышит не с ним, живёт не с ним в эту минуту. и от этого хотелось выть. хотелось кричать так громко, чтобы стёкла посыпались из окон мелкими осколками, а стены задрожали. хотелось бить кулаками в стену, пока костяшки не превратятся в кровавое месиво, пока физическая боль не заглушит душевную боль. хотелось сделать хоть что-то, что угодно, лишь бы эта боль внутри нашла выход наружу, лишь бы она перестала его пожирать изнутри.  он затушил окурок прямо о бетонный пол. не в пепельницу, стоящую в метре от него, на низком журнальном столике. нет. именно о пол. медленно, с нажимом, вдавливая тлеющий кончик в серую, шершавую поверхность, оставляя на ней чёрный, уродливый след. потому что было всё равно. потому что хотелось хоть как-то, хоть через такое мелкое, жалкое разрушение выплеснуть ту разрушительную энергию, что была внутри. пусть останется след. пусть эта чёртова квартира носит на себе шрамы его боли — так же, как он сам носил их внутри, глубоко под кожей, там, где никто не увидит. в комнате царил полумрак. единственным источником света был экран ноутбука, забытого на диване, — он светился холодным, мертвенным, синеватым светом, отбрасывая на стены длинные, искажённые тени. тени выглядели как призраки. как призраки их прошлой жизни, их прошлого счастья, их прошлой «семьи». дима обхватил колени руками — обеими, крепко, до белых костяшек — и уткнулся в них лбом. поза самая защитная, самая уязвимая, поза, в которую сворачивается человек, когда мир вокруг становится слишком враждебным, слишком невыносимым, слишком жестоким. так и сидел — ссутулившись, сжавшись в комок, пытаясь удержать внутри то, что рвалось наружу. «мы не виделись давно, каждый день одно дерьмо».  когда они виделись в последний раз нормально? по-настоящему? не на пять минут утром, когда сережа, уже одетый, собранный, на ходу допивал кофе и чмокал его в макушку — рассеянно, машинально, словно по привычке, словно это был ещё один пункт в его бесконечном списке дел на день. «проверить почту. ответить на сообщения. поцеловать диму. ехать на студию». дима чувствовал себя галочкой в этом списке, и от этого было тошно. не тогда, когда сережа приходил за полночь, стараясь не шуметь, и падал в кровать, даже не раздевшись толком, и сразу отрубался, даже не сказав «спокойной ночи». дима лежал рядом, смотрел в потолок и слушал его ровное, спокойное дыхание. и ненавидел себя за то, что не может вот так просто — закрыть глаза и уснуть. за то, что его мозг продолжал работать, пережёвывая одну и ту же жвачку тревоги и обиды. а когда они были вдвоём по-настоящему? смотрели друг на друга — не на экраны телефонов, не в мониторы, не в телевизор, а друг на друга, глаза в глаза, душа в душу. касались — не мимолётно, не случайно, а осознанно, с намерением, с желанием, с трепетом. разговаривали о чём-то, кроме графиков, дедлайнов, контрактов и планов на завтра. о чём-то важном. о чём-то настоящем. о том, что у них внутри, чего боятся, что беспокоит, что на душе. дима попытался вспомнить. память услужливо подсунула картинку — два года назад. воскресенье. солнечный свет заливал кухню. они завтракали вместе. они сидели за столом, и сережа рассказывал что-то смешное про команду, которая перепутала площадки для их предстоящего концерта. дима смеялся — искренне, легко. а потом сережа потянулся через стол и большим пальцем стёр крошку с его губы. и посмотрел — тем самым взглядом, от которого у димы всегда подкашивались колени. взглядом, который говорил: «ты мой, я тебя люблю, всё хорошо». это было два года назад. два года — как будто было совсем недавно. как будто в другой жизни и абсолютно с другим человеком.  но сейчас, в темноте, на холодном полу, эти два года казались вечностью. за эти два года очень много всего поменялось.  перебрасывались короткими сообщениями, спали в одной кровати, но как будто в разных мирах, разделенные невидимой стеной.  и тот взгляд — тот самый, любящий, тёплый, согревающий изнутри — больше не повторялся с такой же искренностью.  дима закрыл глаза. поплыли картинки — не из инстаграма, не из их переписки, а из памяти. самые дорогие, самые тёплые, самые бережно хранимые воспоминания. сережа, который заваривает ему чай и ругается, что дима опять забыл поесть, и в его голосе — не раздражение, а забота, искренняя, глубокая. «ты когда ел в последний раз, а? совсем не следишь за здоровьем». и дима ворчит в ответ что-то неразборчивое, но внутри у него тепло, потому что кто-то о нём беспокоится. кто-то замечает, сыт или голоден, счастлив или печален. сережа, который целует его в шею сзади, пока дима чистит зубы перед зеркалом в ванной. подходит неслышно, обнимает со спины — крепко, надёжно, — утыкается носом куда-то за ухо и целует. смотрит в зеркало — не на себя, а на диму. и в его глазах та самая, особенная нежность, которую не подделать, не сыграть, не симулировать. та нежность, которая говорит громче любых слов, громче любых признаний.  «я знал что всё не так, но прикрывался счастьем».  было ли это счастьем? было. настоящим, живым, горячим. его можно было потрогать, попробовать на вкус, завернуться в него, как в одеяло холодной ночью. но куда оно делось? когда превратилось в эти сухие, механические переписки и редкие, почти случайные прикосновения? в какой момент их жизнь стала жизнью соседей по квартире, а не людей, которые безумно любят друг друга? дима не знал. он пытался найти этот момент — переломный, роковой, — но не мог. всё произошло постепенно, незаметно. потом «я устал, давай завтра». потом «не жди меня». потом — тишина. та самая тишина, которая теперь окружала его со всех сторон, проникала внутри , отравляла каждую клетку тела. знал только, что без сережи он гаснет. медленно, мучительно, как свеча, которая догорает последние минуты. сначала свет становится тусклее. потом начинает мерцать. а потом — темнота. полная, беспросветная, бесконечная. он чувствовал, как силы покидают его с каждым днём, с каждым часом, проведённым в этой пустой квартире, с каждой минутой ожидания. ожидание — вот что было самым страшным. ожидание звонка. ожидание сообщения. ожидание звука открывающейся двери. ожидание чуда, которого не происходило. он поднял голову, чувствуя, как по щеке скатывается что-то горячее. провёл рукой — мокро. слёзы. он даже не заметил, когда начал плакать. может, минуту назад. может, час. а может, он плакал весь этот вечер — просто отказывался это признавать. просто текло — беззвучно, без всхлипов, без истерики, без тех громких, театральных рыданий, которые показывают в фильмах. это были не те слёзы, которые приносят облегчение. это были слёзы отчаяния — горячие, солёные, непрекращающиеся, разъедающие кожу. они катились по щекам, делая влажные дорожки. собирались на подбородке, срывались вниз и падали на колени, на холодный бетонный пол, оставляя на нём тёмные, влажные пятна. «я в слезах курю дерьмо». дима посмотрел на свои дрожащие пальцы. они были бледными, почти белыми в тусклом, мертвом свете ноутбука. пальцы — длинные, тонкие, красивые. сережа когда-то говорил, что у него самые красивые руки в мире. что он мог бы смотреть на них вечно. что каждое прикосновение этих рук — как музыка. теперь эти руки дрожали, как у наркомана в ломке, как у человека, который находится на пределе своих физических и моральных сил. он сжал их в кулаки, вдавливая ногти в ладони до боли. до полумесяцев, которые останутся на коже. боль отрезвляла. боль возвращала из той бездны, куда он проваливался. боль была спасательным кругом в океане отчаяния. — где ты, сереж? — прошептал он в пустоту. голос сорвался.  — где мой сережа, которого я полюбил? его голос прозвучал хрипло, надломленно, и он сам едва узнал его. это был не его голос. его голос был другим — уверенным, звучным, с характерной хрипотцой, которая так нравилась сереже. этот голос был голосом сломленного человека. голосом того, кто дошёл до ручки и не знает, как вернуться обратно. — с кем ты? тишина была ему ответом. густая, вязкая, почти осязаемая тишина, нарушаемая только басами из колонок и шумом собственного сердца в груди.  тишина, которая была громче любого крика. тишина, которая говорила больше, чем любые слова. тишина, которая была ответом на все его вопросы. потому что если бы сережа был с ним — он бы ответил. если бы сереже было не всё равно — он бы позвонил. если бы сережа любил его так же, как раньше... дима оборвал эту мысль на полуслове. нельзя. нельзя туда идти. там — пропасть. там — такое дно, с которого можно уже не подняться. точка невозврата.  он уронил голову обратно на колени, позволяя темноте поглотить себя полностью. ресницы слиплись от слёз, в носу хлюпало, горло саднило от сдерживаемых рыданий. он не знал, сколько так просидел — пять минут, час, вечность. время потеряло смысл. как и всё остальное. были только темнота, холод, боль и бесконечное, пожирающее изнутри одиночество. но даже в этой темноте, в этом отчаянии, в этом едком дыме и солёных слезах было что-то почти облегчающее. что-то очищающее. что-то, что позволяло дойти до самого дна, оттолкнуться от него и... нет. он ещё не был готов оттолкнуться. он ещё был на дне. он страдал — да. он ревновал — да. он был разбит и уничтожен — да, тысячу раз да. но даже сейчас, на самом дне, в самой чёрной точке своего падения, в самой глубокой яме своего отчаяния, он продолжал любить сережу. продолжал любить его так же сильно, как в первый день. может, даже сильнее. и именно эта любовь, парадоксально, абсурдно, вопреки всякой логике, была тем единственным, что удерживало его от того, чтобы окончательно рассыпаться в прах. любовь — как якорь. любовь — как последняя ниточка, связывающая его с реальностью. любовь — как единственное, что имело смысл во всей этой бессмыслице. он любил сережу. он будет любить его всегда. даже если эта любовь разрушит его до основания. даже если от него ничего не останется. даже если... где-то в глубине квартиры, за пределами его кокона из темноты и боли, щёлкнул замок входной двери. звук был едва слышным, приглушённым расстоянием и закрытой дверью спальни, но дима услышал его мгновенно. потому что он ждал этого звука. ждал его каждый вечер, каждый час, каждую минуту. его тело знало этот звук лучше, чем любой другой звук в мире. щелчок замка — и весь его организм отреагировал мгновенно, прежде чем мозг успел осознать происходящее. дима вздрогнул, поднимая голову. сердце — бедное, измученное — пропустило удар — один мучительный, бесконечный удар, а потом забилось с удвоенной силой, молотком застучало о рёбра, грозя проломить грудную клетку. кровь прилила к щекам, к вискам, к кончикам пальцев, которые всё ещё дрожали, но теперь уже по другой причине, по одной единственной причине, которая имела значение и у которой было имя.  шаги. знакомые, родные шаги в коридоре. сережа снимал обувь — сначала один ботинок, глухой стук о  пол, потом второй. потом пауза — видимо, вешал куртку. потом ещё шаги — уже мягче, тише, в одних носках по ламинату. дима не обернулся. не вскочил. не побежал навстречу. он просто сидел на полу — скрюченный, заплаканный, жалкий, опустошенный, — и не мог пошевелиться. его тело будто парализовало страхом, надеждой и ожиданием. он ждал. ждал, что будет дальше. ждал, когда дверь в спальню откроется. ждал, когда сережа найдёт его здесь — в темноте, на полу, в луже собственных слёз и окурков. он был здесь. на холодном полу, в тёмной комнате, в окружении стен, которые помнили их счастье, наедине со своей ревностью и тоской. он был здесь. сломленный, разбитый, отчаявшийся. курящий сигарету одну за другой. плачущий без звука. ненавидящий себя за слабость, но не способный сейчас быть сильным. он был здесь.   ждал его. всегда ждал.