Я люблю вас, мой милый Доктор

      Его глазам было суждено закрыться в последний раз. В последний раз он видел этот мир. Теперь уже наверняка. Все же чувства, сплочённость, доброта и справедливость… мудрость. Они вдруг оказались сильнее гениальности. Только так. Они оказались сильнее проницательного ума и жажды постоянно что-то изменить, сильнее стальной выдержки и холода. Он проиграл. Теперь уже наверняка. Слом личности, крах, поражение? Нет. Он не сломлен даже теперь. Второй предвестник из фатуи, тот самый, кому не было дела до чужих жизней, чувств. Азартный игрок. Ему не суждено было познать этот мир через чувства, ощущения, страдания. Лишь игра, тонкая стратегия. Каждый шаг — идеально продуманный ход, и все же поражение. Нет. Не стоит так критично. Достойный финал. Он ведь этого хотел. Если и уйти, то не просто так. Все должно быть не просто так. Идеальный мир такого человека рушится, если его лишить… Нет, вовсе не чувств. Если лишить его смысла. Стратегии. Азарта. Ведя бесконечную игру с этим миром, что делать, если вдруг ты проиграл? Проиграл сам себе, своим принципам. Это ломает. Ломает. Но нет, его не сломить. Даже если соперник выпал ему достойный. Это не более, чем интерес, жажда игры. Даже признав силу Малой Властительницы, даже находя путешественника достойным и интересным соперником, он все равно остался на вершине. Зандик. Доктор. Дотторе. Его глазам было суждено закрыться. И открыться вновь. Видно лишь для того, чтобы теперь посмотреть в чужие. Спокойствие и тишина. Он давно этого не чувствовал. — Ты не из тех, кто признает поражение, — голос звучит спокойно и мягко, но приторно знакомо и липко вместе с тем, — Зандик, добро пожаловать в вечность. Это имя. Оно уже стёрлось из памяти. Немногие знали его, не многие могли произнести его, но этот человек, обладатель этого голоса имел полное право. Дотторе лишь усмехается. И в этой усмешке то самое: — Даже здесь ты достал меня, Фаенон. Ты умер? — можно было услышать, как этот всегда стальной голос, сейчас дрогнул эмоцией страха. — Не станем называть это так, ведь эти обозначения вовсе не для нас. Вернее будет сказать — перешел. Как и ты. Сделал все, что нужно, все, что зависело от меня и теперь… Дотторе усмехается снова. Он понимает и внутри себя сам признает абсолютный конец. На этот раз игра окончена, но все только начинается. «Ты умер?» Это до сих не даёт покоя, эта фраза стоит в ушах. Дотторе знает, что никогда не отпустил был девятого вперед себя. Ни в чем и никогда, даже если дело касается смерти, особенно, если дело касается смерти. Дотторе дрожит. Очень непривычное ощущение. — Очень… необычно, — Констатирует он. — Да, смерть — есть нечто необычное, неизведанное, но лишь до поры. Столкнувшись с ней, ты все понимаешь. — Нет, — перебивает мысли мужчина, — это ощущение… Дрожи. Оно. Новое. Улыбка расцветает на губах Панталоне, когда он смотрит на своего коллегу, на своего. доктора, да что уж там, на своего партнёра, да, делового, или любовного, а когда, собственно, одно другому мешало? — Сдается мне, — шаг ближе, — мой доктор боится? Испугался впервые в жизни, пусть не в той, так в этой, — голос звучит сладко, маняще. — Нет ничего, — объясняется доктор, — это всего лишь мысли, подкреплённые чувством. Прикосновение. К руке, всего лишь. Ладонь в перчатке к чужой ладони в перчатке. — Тебе не нравится, — с каким-то пониманием говорит Девятый, — понимаю. И ты снова хочешь сбежать. Но вот ирония: отсюда сколько не беги, сбежать нельзя. Все равно, что от себя убегать, не сбежать отсюда, не сбежать теперь и от меня. Вы в плену, мой дорогой доктор. Теперь касание к щеке, маска летит прочь. — Может, твоей гениальности и не было предела, но кое в чем все же я тебя обыграл, обыграл своего делового партнера, или, как тебе будет угодно, но я выиграл тем лишь, что не гениален. Ирония. Вероятно, им жить проще, и уйти проще. — Из тебя таки вышел не самый лучший… подчинённый, надо было убить тебя, — Дотторе однако не отходит, не шевелится, он просто позволяет своему бывшему партнёру делать, что вздумается. Ему все равно, по крайней мере, так кажется. Рука на щеке. Тепло и глаза, что смотрят прямо в душу, которой, казалось бы, и не было никогда. — Боюсь, что до этого теперь придется немного подождать. Как минимум пару сотен человеческих жизней, теперь здесь нас ожидает бесконечное путешествие, в котором мы не раз еще поквитаемся, мой дорогой доктор, но только это будет даже куда приятнее, чем за завесой смертного мира, я обещаю. Тёплые губы накрывают осторожно, мягко, проверяя на вкус, плавный поцелуй выходит длинным и терпким, но приятным. — Не нужно бояться, мой дорогой доктор, — в груди Дотторе что-то нервно сжимается. Переворачивается. Он прекрасно понимает, что никуда им друг от друга не деться. Так было там, на огромной сцене жизни, так будет и впредь, только теперь уже за ее кулисой. Деловое — не деловое партнёрство. Самое дорогое, бесценное партнерство. — Я люблю вас, мой милый Доктор, — руку, что скользит к сердцу сейчас хочется сломать пополам, а обладателя этих слов подвесить и задушить, но Дотторе поддается ему, будто марионетка, будто смиренный, будто ему и правда все это по душе. — Сволочь, — цедит мужчина в сладкую улыбку напротив, — нигде и никогда не было от тебя покоя, наше партнёрство было выгодно мне там, теперь же… К черту все это, ты слышишь, к чёрту все это! Невероятно. Дотторе почти… кричит. Эмоции. Чувства. Ощущения. Это по-новому. Его сопротивление вполне естественно. Такой близкий контакт. Панталоне хочется подшутить, может, поиздеваться, но не сейчас. Он всегда был серьёзен в отношении своего сложного партнера. Любовного. Неоднозначного. Феанон — сталь. Прижимает крепко, серьёзно, настойчиво. — Все хорошо, Зандик. Я рядом. Аккуратный поцелуй в висок, в скулу, и после — лишь молчание и тишина. Только спокойствие. — Я здесь, все будет хорошо, у нас все будет хорошо. Где-то теряешь, а где-то находишь. Мы — вечные партнёры, неважно — что связывает нас, смысл лишь в самой связи. Она неизбежна, а значит остаётся только выбрать, какой она будет. Придать ей вкус, цвет, запах, ощущения, и все то, что тебе ещё предстоит познать, — еще один поцелуй в макушку, — да, придется пододвинуть свою гениальность, ум, скептизм ради чувств, ради новой жизни, не давай согласия сразу, я хочу, чтобы это медленно проросло внутри тебя подобно свежему дереву из саженца, мой милый Зондик. Чужая дрожь постепенно стихла. Хотя она уже успела стать ему родной, такой же родной, как и сам второй предвестник, дорогой доктор и милый Зондик. Уж Панталоне надеется, что ему простят эту маленькую слабость — любить до конца вечности. Дотторе, наконец, отстранился. Ему было суждено медленно открыть глаза, чтобы теперь вечно смотреть в чужие. Родные. — Боюсь, что не выдержу, если на меня так будут пялиться теперь пару вечностей, — с притворным отвращением отзывается Второй в объятиях. И снова забирает в поцелуй, чтобы скорее сбежать от этих новых ощущений близости, нужности и привязанности. — Но, если что. — переводит дыхание после очередного захода, — имей ввиду там… я не против провести так пару вечностей. Он слышит в ответ лишь бархатный смех. Делец берёт его за руку и уводит к яркому, словно ангельскому свету. — А как насчёт парочки жизней? — уже эхом доносится по пространству. — Только, если в них мне также (не) повезёт с моим деловым партнером. Панталоне себя не сдерживает и теперь уже сам дарит поцелуй своему очень деловому партнеру. Дрожь, наконец-то, проходит.