Любить – это хотеть гладить

Рубашка эта — ублюдская по всем параметрам! И так её, и этак верти — всё равно как из жопы! Цвет какой-то рейтузный… Арсений предпочитает именовать это «крем-брюле». Ссаное. И рукава ещё несуразные, с подворотами. Бля, они обрезанные! Ну правда: обрезанные, подшитые и подвёрнутые — Арс до этого никогда не замечал. Это ж Антон, значит, заморочился, отдал это нечто поношенное швее! Чтобы что? Ещё лет десять в ней ходить? Не сказать, чтобы прямо «Том Форд», если честно. На ней, в принципе, бирки никакой нет. Нахер вообще рубашки с коротким рукавом? Ну, кроме тех, в которых можно эстетично попивать коктейль в баре на пляже. В офис этот прикол, вообще-то, по этикету не положен. Да и не работает Антон в офисе — носил бы уж футболки и не выпендривался. Можно комедию не ломать: Арс знает, что те у него в гардеробе имеются. Чего далеко ходить: в день, когда они познакомились, Антон так медленно переодевался из футболки в эту рубашечку, что Арсений, лежавший с книжкой на уровне волосатых подмышек того, смотрел, конечно, совсем не на страницу и думал, что дед совсем ёбу дал. Вот вспомнить — так абсолютно ужасный был день, ситуация пиздецовая. Самолёт у Арса отменили за 9 часов до вылета. Не задержали, на что он ставил, а, сука, отменили рейс совсем! И денюжку, естественно, вернули спустя сутки в размере восьмидесяти процентов, потому что «Арсений Попов» — имя, может, и узнаваемое в кругах питерских театралов и лузеров с гиперфиксацией на юмористических шоу из 2010-х, но не настолько зажиточный еблан, чтобы страховать полёт. Поэтому пришлось в срочном порядке покупать ж/д билет. Благо, повезло: в этот день поезд ожидался. И так отец уже начал ворчать, что единственный сын настолько соскучился, что на сутки задерживается и пропускает семейный поход на балет. Арсу было начхать на омскую «Кармен», при всём уважении, ещё изначально. Полвагона заняли глухонемые подростки-спортсмены. Было тихо, но вонюче и суматошно: двое угнездились на месте прямо под Арсением и играли в техасский холдэм, жуя чипсы с сыром. Он бы обязательно надавил на принцип «старшим надо уступать» и попросил поменяться местами, если бы помнил на русском жестовом что-то кроме «спасибо». Но, в целом, жопа была прижата, и появился повод закончить книжку, так что ехал Попов спокойно и почти даже не думал о том, как рвёт упомянутую жопу, чтобы его по итогу едва узнавали. Потом продрал глаза, весь мокрый, и осознал, что отрубился на шесть часов. Стояла свежая ночь, и Арсению жизненно необходимо было размяться. Выйдя с кучкой курильщиков на какой-то перрон, он даже хотел цыкнуть и показательно побегать вдоль состава, раз на стоянку аж пятнадцать минут отвели, но пожалел свои кроксы. — А чё это, «Буй»? — сонно спросил у проводницы парнишка с сигаретой. — Хуй! — буркнул мужик, чей паспорт та держала в руках. — Прошу пардона! Арсений сразу его узнал и сам себя пристыдил. Ну стоило признать: из нынешних людей с телека он знал только Ларису Гузееву, Петра Кулешова и Антона Огуревича. Не его вина, что Шелест, Камолов и Александр Анатольевич больше не светились. К тому же, сколько бы каналов с кастингами Арсений ни обошёл, оттуда не перезванивали. Стало быть, и похер. Голос был мужской, а Кулешов бы себе таких выражений, по мнению Попова, не позволил. «Какая будет ирония, если пустое место в купе займёт ведущий моего гилти плеже шоу», — подумал тогда Арс. Разумеется, эта пузатая каланча — которая в жизни казалась заёбанной чуть меньше, чем экранная версия, — с фонариком запихивала свой саквояж (это было ничто иное) на полку напротив Поповской. А! И самое время упомянуть, что у Арсения тогда были усы. Достаточно экспериментальный лук, который обсмеяли все, кроме, собственно, Огуревича, но необходимая для эпизодической роли мера ещё на пару последующих недель. Важно это потому, что лишь усами — ну и очками, что в современном мире уже такая мелочь! — Попов мог тогда объяснить, почему первым, что прошептал его легендарный сосед по купе, когда они поздоровались и устроились (чересчур бодрые для трёх часов ночи) на своих шконках, было: — А Вы дачный сезон не открыли еще? — Нет, — ответил он сдавленно и даже повернул голову к Огуревичу, ментально посылая: «Какой нахуй дачный сезон, дядя?!». — У Вас есть дача-то? — по-старчески мечтательно спросил сосед. Арсений аж закипел, это ощущалось обидно! Он ведь совсем не из тех, кто в поезде переодевается в своё самое бомжовское. Вот за кого Огуревич его принимал?! Нет, у Алёны была дача, хоть и не её по бумагам — её по нутру, — но Арсений, честно говоря, там бывал в разы чаще с шашлыком в зубах и формочками для куличиков в руках уже после расставания, чем с лопатой — до. — У родителей, — ответил он играючи-пренебрежительно, чтобы, как минимум, обозначить свой вполне ещё молодой возраст. Только-только, считай, из «молодёжи» вылез! Дачный сезон, ну-ну. — М-м. И ничё не сажали ещё? Я тоже пока нет, — считал Огуревич тишину. — Спокойной ночи, — бросил Попов и потянулся за одеялом, запиханным выше. Правильно говорят: никогда не встречай своих кумиров. Хотя слишком много чести, четь не ДиКаприо, а так, прикольный дядька с далеко не первого канала, чью тупую программу Арсений, кажется, еще в универе начал от безысходности поглядывать. — Давайте я Вам подсоблю, так сказать, — перехватил комок статического электричества Антон, ловко так его раскидал и, кряхтя, подоткнул под офигевающего Арсения. — Спокойной ночи, голубчик. Не знаю, как Вас зовут. Вместо едкого «меня не зовут, я сам прихожу» Попов сумел тихонько произнести своё имя. — Арсений, доброе утречко, — прозвучало оно упадническим тоном спустя несколько часов. Как будто эксклюзивный выпуск «1 к 100», ей-богу. — Доброе. — А я могу Вас называть Сеней? — А я могу Вас называть Охуевичем? — Ой, Вы меня узнали, — засветился помятый ото сна ведущий, голос его стал ещё выше. — Вам, Арсюша, можно! Арсений после этого свинтил, насупившись, в туалет, чистил зубы и думал, что никогда раньше не встречал старых геев. Тот, вероятнее всего, геем не был — просто всеядным, судя по специфическому флирту, который Арс видел в его передаче. Арс к этому вообще без каких-либо претензий: XXI век, свободная страна, сам не без экспериментов, было и было. Не был ведущий и прямо старым старым — оказалось, ему не заявленные триста лет в обед, а всего на тринадцать лет больше арсеньевского! Волосы у него были даже не подкрашенные, а Попов этим вопросом задавался. И живот — буквально визитная карточка Антона Огуревича — в реальной жизни, в общем-то, не бросался в глаза. Тем не менее, клеящийся старпёр? Краш. Кринж! В купе Антон заставил стол невесть откуда вынутыми вкусностями, всучил глухим подросткам по варёному яйцу и очень медленно и громко, помогая себе руками, рассказывал им про армянина, с которым ехал в Сочи в 2006-м. Истории его монотонно перетекали из одной в другую, перемежаясь смачными матюками и внезапными сплетнями о коллегах. Иногда он то ли терял мысль, то ли забывал слова и что-то мямлил ещё более гнусаво, чем обычно по телеку. Пацаны уже давно смылись к друзьям, а вот Арс честно втянулся и ловил себя на том, как то и дело прыскает со смеха. Даже лёг на бок и слушал, опёршись на локоток да жуя поднесённое Антоном яблоко. Вопросы начал потихоньку задавать… В целом, думал, знакомство-то полезное. Кто знает, глядишь, и с этой стороны можно пробиться — у него уже и рекламы на их канале были, может быть, только протекции вот такого вечного персонажа не хватало для основательного переезда из театра, ведения выпускных и ролей типа «сосед с собакой» в «Речном патруле 8» на развлекательное ТВ. А там и большой кинематограф! Хуже стало, когда вся команда глухих футболистов сошла с поезда. Огуревич, дочиркав «Тёщин язык» и покончив со всем, чем он ещё там мог заниматься, заскучал. Несколько станций никто к ним не подсаживался, и вместо того чтобы пойти и завести мимолётную дружбу по принципу «ты тоже дед» с кем-то из вагона, Антон вновь переключил своё жадное внимание на Арсения. Тут и старческий стриптиз пошёл в дело — ну не случайно Антон с той футболкой застыл! — и обещания контрамарок в первый ряд на съёмки (такое Арсений одобрял), и расспросы про личную жизнь. Сухое «в разводе» и радужные носки Попова, торчащие с верхней полки, устроили однокупейца настолько, что он встал в полный рост в проходе и, смотря Арсению лукаво в глаза поверх очёчков, заявил: — Я прошу прощения, остопиздело в себе держать: у Вас, Арсений, не усики, а пропуск в трусики! Как ново! Он-то с этими усами существовал тогда уже второй месяц — наслушался. Попов вытянул задумчиво губы в трубочку и покивал головой, сделав выводы, но, естественно, не промолчал. Терпение никогда не было его сильной стороной. — Про семейники не было ни слова. У Огуревича морщинки у глаз углубились, и подбородок пошёл складками от масштаба улыбки. Стало даже страшно на секундочку, потому что в своей передаче мужчина уже лет пятнадцать, казалось, работал в узком диапазоне от похуя до гнева и вообще будто бы вещал из недр многолетней депрессии. — Колючий какой гаврик! Забавно! — восхитился мужчина и вышел в коридор, потирая поясницу. Ему бы, конечно, тогда лучше было «Фастум гелем» натереться и на верхнее место не корячиться, но это сейчас Арс так может думать, а тогда он взъерепенился от мимолётной мысли, что сосед, довольный подкатом, пошёл член намывать! По инерции Арсений проверил одинокую «E» в уголке экрана, разочарованно убеждаясь, что никак никому не похвастается не пожалуется на происходящее. Ну какой же он бывает самоуверенный и дурной, а. Откатившаяся дверь впустила назад не только огромного Огуревича, но и приближающийся возглас: — Мороженое! Покупаем, не киснем в этой духоте! И так по-детски захотелось! Пива бы в идеале, но и мороженого тоже замечательно, раз в вагоне лимит на кондиционер. Сосед, у которого, кстати, в отличие от Арсения, подмышки не были черными мокрыми кругами на ткани (может, вот он — плюс рубашек?), достал бумажник, тоже в ожидании. — Мороженое. Стаканчики, лёд, рожки. Не желаете? — заглянула женщина к ним. — Наличкой только, интернета нету, мужчины, — добавила она, и у Попова всплыла мысль, что если бы Огуревич не перевешивал возрастом и занудством, она бы точно сказала Арсу «молодой человек». Сначала вот это, а уже потом — осознание, что кэша у него не имелось. — Антон. Купите мне мороженое, пожалуйста, — униженно сказал он вниз, как решительный мужик. — Альфонс, что ли? — сосед усмехнулся, вручая проводнице ещё пару купюр. — А? — Эх. Вы должны были сказать: «Нет, пломбир», — покачал головой Антон, закрыл за дамой дверь и протянул ему, сука, фруктовый лёд. — Анекдот, Арсюша. — Я Вам переведу куда-нибудь. — Можно и на ты, Арсений. Первый мой тебе гостинчик. А номерок запиши. Пиши-пиши! — проследил, чтобы Попов достал телефон, и начал диктовать заунывно. Лицо у Арса горело, когда он печатал нелепое «А Огуревич 1к100ТВ поезд 200 р?», а язык во рту будто раздулся, никак не давая панибратством соседа возмутиться. — Спускайся, почирикаем, мой хороший! — сказал Огуревич. Мужчина подтянул очки, надавив на мостик длинным пальцем, и этот жест не умилил задротством, а отчего-то сделал Антона совсем маньячиной в глазах Арсения. Он, не раздумывая, спустился. Арсений Попов был человеком, в целом, приличным — некоторые даже звали его интеллигентом, — но уж больно импульсивным порой. К сорока трём годам он сыграл много трупов, поучаствовал в тройничке с лучшим другом и даже был облёван чужим ребёнком — чтобы прикинуть всё же уровень его беспринципности и широту жизненного опыта. А в тот день сидел на скомканном белье подростка и порнушно сосал фруктовый лёд напротив немолодого ведущего воскресного шоу, который, судя по сальной улыбочке, приобрёл ему сие явно для такого вот клише. Сам Антон довольно вылизывал вафельный стаканчик, и полная картина происходящего, наверное, была достаточно забавной. «Какой же он извращенец», — думал Арсений, а апельсиновая жижа пачкала собственный подбородок. — О-о, — протянул Антон. — По усам текло, как грится, а в рот… Не даёт! — безрадостно хохотнул он. «Какой же, — думал Арсений, — извращенец я!» Такое было свойственное поезду чувство, что ты другой, тебя никто не знает, и можно не стыдиться, а поделиться с попутчиком или даже разделить с ним что-то, чего бы не позволил себе в обычный понедельник. Ведь вы распрощаетесь здесь же через несколько часов и никогда ни в чём не сознаетесь, даже если не посчастливится когда-то вновь столкнуться и узнать друг друга. Ещё и возведённое в какую-то степень, потому что попутчик был не абы кто, а кумир одноклассниц его матери, знакомый с Эрнстом, а Арсений для него — всего лишь язвительный парень с незаурядной внешностью. Короче, было скучно и хотелось чё-то выкинуть. — Ещё не вечер, — ухмыльнулся он. Вечером они уже пили пиво в Перми — там стоянка была аж сорок минут, и удалось даже чуточку погулять. Арсений же ещё из вот этих людей, кто много выпивает, очень постепенно пьянеет и лезет везде и всюду гиперактивный и дружелюбный. В вагон вернулся с купленным у бабульки букетиком для проводницы, набором магнитов и однозначным решением отсосать Антону Огуревичу. Огуревич был этот… Хемингуэй! Хоть бы хны ему было от пива, хотя глушил он его так, будто мечтал отравиться. Как нудел изначально, так и продолжал. Но очень по-доброму, не как с певичками, которые не могли даже предпоследнюю строчку открыть, а из разряда: «Да ты что-о-о, прямо в еблет? Ну ты даёшь, дорогой мой. Если бы я в каждого бестолкового стоматолога швырял что-нибудь дорогое, мне бы ни на какие коронки не хватило…». Арсений ещё додумался, что Антон, когда не включал огородного обольстителя, был как Хандра из «Головоломки 2», и ржал, пытаясь тому пересказать сюжет обеих частей, насколько помнил. Но назад к отсосам. Ну, хорошо они общались, весело и легко! И совпали просто у Арса всплески альтруизма, либидо и ебанутости. Делов-то. Думал, будет, что вспомнить. Если вспомнит. Не доходя до их обители, он Антона потянул слегка за тонкое запястье, привыкнув уже вроде к их виду вне экранного пиджака, мотнул головой в направлении конца вагона и дерзко потыкал языком в свою щеку. Огуревич захлопал глазами. Хмыкнул затем и выдал виновато, оглаживая плечо Попова: — Да что-то малясь разморило, Арсень. И так ведь хорошо, а? В купе листала журнал пышная Пермячка неопознанного возраста и дремала девчонка. Поздоровавшись, дама продолжила разглядывать Огуревича, отказывавшегося лезть на свою полку, и исходя из охов да ахов, еще собиравшегося силами. — Извините, пожалуйста, у Вас лицо такое знакомое… Вы случайно не… Вы же этот, да? — Абсолютно верно, — проворчал «этот» тоненько. — Я Олег Монгол. Спасибо, что смотрите. С Монгола местного разлива Арсений хрюкнул, да девчушка внизу своих девчонок ему напомнила. Настроение сменилось на какое-то выпускное — когда творишь, не скрывая, жутко постыдную дичь, а потом долго любовно этот момент вспоминаешь, всё равно чуть-чуть краснея. И Арсений уснул. Если что, спойлер-алёрт: ни одна поездная локация тогда не стала свидетелем адреналиновых минетов. Или каких-либо других. В смысле, за других пассажиров Арс не ручался, но и думать об этом не хотел. Не было такого, что Попов с утра очнулся от наваждения с выкриком «свят, свят!», просто не срослось. Из зеркала на него таращился кто-то с прыщиком над бровью и тяжеленными мешками под глазами. Не говоря уже об усах. Арс убрал сальные пряди со лба, придавил волосы кепкой и принял приглашение Антона позавтракать в вагоне-ресторане. — И вот это они называют болгарским перцем?! — Огуревич комично таращился в тарелку Арсения. — Это стручок какой-то! — Ну это же гриль, они всегда так… скукоживаются. — Было бы чему. У кого надо, не скукоживается ничего! — сосед ел отварную сосиску, и та точно не скукоживалась. — Эх я бы тебе показал. У меня на даче, о-о-о, вот это перец! Сочный, сладкий… Накануне Арсений наслушался уже о его мясистых помидорках и упругих кабачках. Или какие там были кабачки? Однозначно какие-то едва пристойные. Вот как Серёга говорил о паделе, Огуревич стелил про дачу. Арс за интересы людей не стыдил, да и дача была ему, откровенно, понятнее остального. Дядька ещё и был на удивление хорошим слушателем, хоть и закатывал иногда глаза на что-то за гранью его понимания, вроде ботокса (Арсений, если что, ни-ни, просто раздумывал). А что сосед подзалипал на Попова иногда, так это казалось уже лестным. С усами-то, ну! И прыщом. Подорвался ещё провожать… Поезд даже не замедлился, а они выперлись в коридор и перегородили путь — Арс рюкзаком, глядя в окно, а Антон животом: он спиной навалился на поручень и пялился на Арсения. — Эх. Буду ехать до Новосиба и дрочить. Ой, — без паузы и стыда. — Скучать. — Шансы кончить один к ста? — ухмыльнулся Попов. Антон локоток его рукой — эть! А ладонь прямо мокрая. Ну охмуряльщик! — В июне, в июле. Да когда угодно, мы это шоу постоянно снимаем, я уже сам в душе не ебу, кто это покупает. Приходи на моторы! Имя просто назови. Да, честно говоря, тебя и так пустят. Тебя вообще ещё и уговаривать будут! — Конечно, приду, — Арсений не собирался даже в Москву, в целом, приезжать. Живот мужчины прижался плотно-плотно к арсеньевскому боку. — Приходи, порадуй дедушку, мой хороший, — и чмокнул в шершавую щёку. Просто так отлично совпало, что у Арса был заказан выпускной в Москве как раз за день до съёмок! Технически, в Звенигороде, но это мелочи. Так восхитительно это невероятное своей тупостью шоу вживую ощущалось, что он совсем не пожалел, что приехал и отсидел в первом ряду три часа вместе с, как оказалось, внучкой Антона. И как у того язык поворачивался потом им двоим в лицо говорить, что они сделали дедушке очень приятно? Невообразимый развратник. Не терпелось узнать, что тот скажет, если сделать больше. Например, приехать снова. И ещё раз. Или согласиться на ресторан (не вагон). Или позвать на свой спектакль (без усов). Или вот даже, прости господи, позволить себя «побаловать», «обласкать», «приголубить» и другие глаголы, которые Огуревич нахально использовал, пока Арс не спросил, поедут ли они уже чпокаться. Отвечая на вопрос «что тот скажет» — в основном, «ёлки-палки» и «охуеть», но часто и что-то интересное (и достаточно забавное). Арсений, правда, так и не спросил, как Антон оказался однажды в Буе и зачем ехал в Новосибирск. В поезде он логически себе это объяснил словом «дачник», а дача его ебучая оказалась в Подмосковье. На даче кожа у Антона быстро становилась красной от невозможности остановиться на минуту до полива смородины ради ЭсПэЭфа. Арсений давил вечером пальцами на плечи Антона, оставляя белые узоры, а через денёк тот уже был карамельно-загорелый. Правда, очень неоднородно. Арса на дачу изначально заманили гамаком, но лежал в нём весь вечер хозяин, потому что Попов проиграл ему в какую-то выдуманную карточную игру и вынужден был ползать и собирать клубнику. Эту, хотя бы, можно было под шумок сразу в рот складывать. А вот черноплодная рябина, как вам? Эту гадость, к счастью, Антону выпало самому собирать, на варенье. А Арсению к сентябрю удалось отыграть гамак! Питчить себя продюсерам и знакомить со звездами Арсений пока не просил. Это нужно постепенно, чтобы не навязаться кому-то, не дай бог, и не показаться эскортником. Ещё полгодика, может, и пора. К Новому году он только всех Антоновых коллег обработал, со съёмочной командой заобщался, с техперсоналом, девчонками-гримёрами да костюмерами… Вот нахер Антону тогда вообще рубашки, если его на работе в другие переодевают! А Арсений тут одну за другой… — Арсений, я картошечку на сальце пожарил, пошли! Экс-премьер-артист пластического театра, в шоу на Муз-ТВ участвовал… — Арсю-ю-ша, со шкварками! И огурчики посолил! — обвивают его сзади ручищи. …У него, блять, роль в «Улице разбитых фонарей!» однажды была — нет ведь, стоит и мужику своему рубашки гладит, приехали! — Ну щас, дай уж я эту ублюдскую доглажу.