Что если меня приютит школьница, но я стану пушистым и круглым

Сознание возвращалось рывками — как будто кто-то настраивал радио и сквозь белый шум пробивались обрывки сигнала. Сначала запах. Мокрый асфальт, прелые листья, отдалённо — моча. Потом звук: капли барабанили по чему-то металлическому над головой, проезжающие поодаль машины. Потом ощущение: всё тело болело, но как-то неправильно. Не так, как болят мышцы после сна в неудобной позе. Болело везде, каждой точкой соприкосновения с холодной землёй. Широ открыл глаза. Мир был огромным. Он лежал на боку, прижавшись щекой к мокрому картону. Картонная коробка был размером с двуспальную кровать. В паре метров возвышалась гора из чёрных мусорных мешков, уходящая куда-то в серое небо, а из под нее виднелся угол мусорного контейнера. Шершавая бетонная стена слева убегала вверх бесконечно. Всё было неправильного масштаба. Он попытался опереться на локте, чтобы приподняться. Тело не слушалось. Вместо привычного усилия плеча что-то короткое и белое дёрнулось в плече. Он скосил глаза вниз и увидел пушистый мех. Густой, плотный, намокший с одной стороны из-за лужи. Вместо предплечья — короткий сустав, заканчивающийся маленькой лапкой с тремя пальцами и круглой розовой подушечкой — похожей на кроличью, только мягче, шире и с толстыми твердыми когтями, напоминающими угловатые заостренные камни. Он медленно повернул голову. Тело было шарообразным — неестественно круглым, как будто кто-то взял и раздул его торс до размеров приличного арбуза. Никакой шеи. Голова плавно переходила в туловище, и он чувствовал эту конструкцию изнутри: позвоночника в привычном смысле не было, вместо него — гибкая ось, позволяющая вращаться почти на двести градусов. На голове, чуть выше лба, торчали два коротких, изгибающихся назад, рога — тёмно-серые, почти чёрные, с гладкой поверхностью, как у молодого барашка. Задние лапы были самую малость длиннее передних и заканчивались такими же серо-коричневыми когтями. Широ попытался ощупать лицо. Морду. Передняя лапа коснулась густого меха, под которым не прощупывалось ничего, кроме тепла и мягкости. Два круглых глаза, неожиданно больших для такой головы. Он моргнул. Шерсть вокруг глаз была чуть темнее, образовывая что-то вроде маски. Изо рта что-то свисало. Он испуганно втянул воздух, и это «что-то» послушно убралось внутрь. Язык. Розовый, крупнее человеческого, но управляемый. Он высунул его снова — на пробу. Получилось. Спрятал обратно. "Вот же..." Он еще раз предпринял попытку встать. Тело слушалось странно — центр тяжести сместился, пропорции были чужими. Четыре лапы. Четыре коротких, неуклюжих лапы. Две передних, две задних. Он перекатился на живот, оттолкнулся задними, пошатнулся, снова упал. Пол покачнулся перед глазами — он увидел собственный розоватый живот, круглый и нелепый, с легким пушком. Со второй попытки получилось устоять. "Я — что я вообще?" Он оглядел себя ещё раз. Круглое тело на коротких лапах. Белая шерсть. Длинный язык. Это не было похоже ни на одно известное ему животное. Не кошка. Не собака. Не кролик. Даже не капибара, хотя было что-то отдалённо напоминающее. Помесь плюшевой игрушки с существом, которое эволюция случайно забыла в черновике. "Ладно. Не паниковать." Он паниковал. Сердце колотилось где-то под пушистой грудью, часто и мелко. Дыхание сбивалось. Он попытался произнести хоть слово — из горла вырвался тихий горловой звук, нечто среднее между "мрр" и "пф". Язык во рту двигался иначе — шире, площе, хуже приспособленный для артикуляции. Никаких согласных. Только протяжные гласные звуки разной высоты. "Я не могу говорить." — От осознания этого накатила вторая волна паники. Он зажмурился и начал считать. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Открыл глаза. Нужно осмотреться. Он осторожно, перебирая короткими лапами, вышел из-за мусорных мешков на открытое пространство. Переулок упирался в улицу. Там, метрах в десяти, текли люди — ноги, десятки ног, ботинки, кроссовки, каблуки. Огромные. Каждая нога была размером с него. Звуки города ударили по ушам: шум машин, гул голосов, музыка из чьей-то колонки, крики детей, лай. Лай. Две пары собачьих глаз смотрели прямо на него. Дворняги — одна рыжая, вторая чёрная с белой грудью — замерли у входа в переулок. Шерсть на их загривках поднялась. Чёрная издала низкое утробное рычание. "Нет." Широ попятился. Сзади был тупик "Нет, нет, нет." Рыжая сорвалась первой. За ней — чёрная. Когти зацокали по асфальту, брызги из-под лап, оскаленные пасти. Конечности сами замельтешили и понесли его прочь. Маленькие лапы несли его с неожиданной скоростью, но инерция круглого тела была ужасной — на повороте он врезался в невысокий столб, неуклюже, перевернулся через голову, показав небу розовый живот, чудом встал на лапы и понёсся прямо по улице к толпе. Собаки нагоняли, а прохожие изредка охали из-за пробегающих мимо них животных, но никто даже не вглядывался ни в него ни в двух озлобленных дворняг. Их дыхание чувствовалось прямо за спиной за спиной, а лай заставлял шерсть колыхаться словно от ветра. Тут участники погони вылетели на пешеходную улицу. Люди шарахались, кто-то вскрикнул, кто-то засмеялся. "Смотри, белка какая-то!" — "Какая белка, дура". Лавируя между ног, Широ нырнул в толпу. Собаки отстали — то ли потеряли интерес, то ли побоялись людей. Он бежал, пока лёгкие не начали гореть, пока не потемнело в глазах. Второй переулок. Узкий, тёмный, пахнет рыбой из ресторанной вытяжки. Он втиснулся между двумя баками и замер, дрожа всем телом. Каждая мышца ныла. Язык вывалился изо рта от усталости. Он втянул его обратно. "Я чуть не умер. Меня чуть не сожрали собаки. Я непонятный пушистый шар с рожками, и меня чуть не сожрали собаки." Он закрыл глаза. Хотелось закричать, но голос будто пропал как во сне, когда открываешь рот, но звука либо нет, либо отдельные звуки — может, это тело не создано для разговоров, может, шок был слишком сильным. Вместо этого он просто лежал, привалившись боком к холодному металлу бака, и слушал, как колотится где-то внутри маленькое, но очень напуганное сердце, отдаваясь в голове и даже в рожках. Наверное, прошло минут десять. Или двадцать. Или полчаса. Дождь усилился — капли теперь барабанили громче, и в переулке начали образовываться лужи. Широ смотрел, как вода стекает по грязному асфальту, унося окурки и пыль в водосток. "Надо подумать. Необходимо решить, что делать." Человеческий мозг в теле зверька. Как это работает? Всё ли с ним в порядке? Память — последнее, что он помнил: он работал за ноутбуком в своей квартире, пил кофе, правил чью-то дипломную, фоном играла Lo-Fi музыка. Потом тишина и темнота. Потом — картон и мокрый асфальт. "Меня кто-то превратил? Технология? Магия? Вот бы как в тех аниме стать супер крутым в новом мире... А новый ли это мир? В каком я городе?" Он перебрал варианты. Маловероятно, что кто-то из студентов или коллег по кафедре целенаправленно проклял тридцатипятилетнего преподавателя, чтобы превратить его в неизвестное науке существо размером с кота. Значит, что-то другое. Что-то случайное. Или — он сам не знал что. Время шло в тишине. Холод начал пробираться под густой мех. Широ попытался свернуться калачиком, чтобы сохранить тепло. Получилось неловко: тело гнулось иначе, чем человеческое. Живот мешал. И тут шум. Голоса. Молодые, громкие, с теми противными интонациями, которые он хорошо помнил по годам работы в школе. — Валим, валим! Непонятный мешок описал дугу и исчез за краем бака. Через секунду — звук удара. Мягкий, но ощутимый. В глазах у Широ взорвалась вспышка белого, а потом — темнота. --- Школьница дошла до переулка, тяжело дыша. Промокшие кеды на толстой подошве скользили по мокрому асфальту. Она остановилась у входа, сжимая кулаки, глядя в темноту между стенами. Сердце колотилось где-то в горле, а в горле кололо сотней мелких иголочек. Вот он. Финальный аккорд дерьмового дня. Сначала контрольная по алгебре, к которой она честно в кои то веки готовилась, но в варианте оказались задачи не по той теме. Она сидела над листком сорок минут и сдала почти пустой лист, чувствуя, как учительница смотрит с этим своим вечным разочарованием, поджав и так тонкие губы. Потом физкультура — два круга по стадиону под начинающимся дождём. Потом последний урок, и когда она уже убирала сменку в шкафчик, мечтая о том, как завалится в свою комнату и сядет в любимое кресло за игры, — эти придурки схватили рюкзак, лежавший рядом. Просто схватили и побежали. Ржали. Кидали друг другу, как мяч, пока она бежала за ними через весь школьный двор, мимо магазинчика, пары домов. Тетради, пенал, конспекты — всё внутри перемешалось в кашу. И главное — за что? Она им даже ничего не сделала. Просто существовала. Просто однажды пришла в школу в старой кофте. Просто однажды промолчала, когда они увидели рисунки в блокноте. Номи стояла у входа в переулок и чувствовала, как внутри что-то сдувается. Не гнев — гнев был раньше, когда она бежала. Сейчас было другое. Пустота. Усталость. Тупое, знакомое ощущение, что мир раз за разом находит способ ткнуть её носом в грязь, и она даже не знает, зачем бороться. Можно развернуться и уйти. Рюкзак — фиг с ним. Книги — фиг с ними. Встанет завтра, пойдёт в школу с пустыми руками, получит очередную порцию крика от родителей — они всё равно найдут за что кричать. С рюкзаком или без. Она уже почти развернулась. Почти сделала шаг назад. Но вместо этого стиснула зубы и шагнула в темноту переулка. — Придурки, — выдохнула она в пустоту. Никого уже не было. Убежали. Рюкзак где-то в этой вонючей кишке между домами. Она пошла вглубь, морщась от запаха рыбы и гниющих отходов. Дождь усилился, волосы намокли и прилипли к лицу. Розовые лохмы, которыми она втайне гордилась, сейчас выглядели как пакля. Грязная вода уже пропитала рукава школьной формы. Холод пробрался под воротник. Портфель она увидела почти сразу — он лежал у мусорного бака, мокрый, в каких-то коричневых разводах. И рядом с ним лежало что-то ещё. Белое. Пушистое. Комком. Девочка замерла. Существо было похоже на несуразную бракованную игрушку, которую собрал пьяный мастер на китайском заводе. Круглое тело — слишком круглое, как набитый ватой шар. Короткие пушистые лапки, милый розовый животик почти в форме сердечка и подушечки на лапках. Два рога — небольших, тёмных, торчащих из белого лба. Морды как таковой не было — только густой белый мех и два закрытых глаза. — Какого хрена, — прошептала Номи. Она медленно подошла ближе, присела на корточки и попыталась открыть один глаз пальцами этой странной игрушке, но увидев зрачок, сразу одернула руку. Круглое тельце поднималось и опускалось. Дышит - живое. На голове, чуть выше левого рога, темнело влажное пятно. Портфель. Её портфель прилетел прямо в голову этому... мутанту. — О нет, — выдохнула она. — О нет, о нет. Она осторожно, двумя пальцами, дотронулась до белого бока. Мех был мягким — до отвращения мягким, как дорогой плед. Существо дёрнулось, издало тихий звук — нечто среднее между стоном и писком. — Живой, — выдохнула она. — Ты живой. Она огляделась. Переулок пустой. Дождь. Мусор. Ни души. В голове крутилось: "это какая-то генетическая ошибка, что-то из лаборатории сбежало, или радиоактивные отходы, или..." Она не знала. Существо не походило ни на один известный ей вид. Кролик — не кролик. Кошка — не кошка. Рогатое, пушистое, круглое — природе такое просто не могло прийти в голову. Только человек мог сотворить такую нелепицу. Скрестили что-то с чем-то в пробирке и выкинули за ненадобностью. — Ты вообще кто? — пробормотала она, стягивая мокрую кофту. — Ну и нелепый. Ты самое нелепое создание, которое я видела. Существо не ответило. Только дрожало, когда она осторожно, как могла, заворачивала его в кофту. Оно пахло мокрой шерстью и почему-то корицей. И было тёплым. Номи закинула рюкзак на плечо другой рукой, прижала к себе получившийся свёрток и пошла домой. Промокшая, злая и почему-то готовая разреветься. Потому что это нелепое создание было тёплым. Потому что оно было одно. И потому что, если честно, она тоже.