Ссоры и примирения

Картман стоит возле входной двери, глубоко засунув руки в карманы своей красной куртки, словно у него полно времени. Воздух прохладный, поздний вечерний, тихий гул далеких машин, проезжающих мимо. Он еще не постучал. Просто стоял, тупо уставившись на дверную ручку. Его глаза на мгновение сузились, прежде чем расслабиться. Нервничал? Нет, конечно нет. Просто раздражало, что дорога сюда была такой долгой. Наверное, потерял несколько калорий. Недопустимо. Наконец, он поднимает руку, крепко сжатую в кулак. Три быстрых, резких стука - не слишком настойчивых, но ясно дающих понять, что он ожидает, - а после сразу прячет руку обратно в карман. Он переминается с ноги на ногу, осматривая слишком уж знакомый двор, словно что-то изменилось за последние несколько часов. Но нет, все на своих местах. Все так, как помнил Картман. На самом деле, это было даже своего рода облегчением... Он вытаскивает руку из кармана, почесывает подбородок, раздраженно вздыхает от слишком уж долгого ожидания в размере целых нескольких секунд. Явно нервное. За дверью он слышит приглушённые шаги, медленно приближающиеся даже с какой-то нерешимостью. Словно хозяин дома уже знал, кого это принесло. Дверь приоткрывается ровно настолько, чтобы можно было увидеть часть лица Кайла, но он не торопится открывать ее шире, держа Картмана на почтительном расстоянии. «Че как?» — говорит он ровным тоном, стараясь сохранять нотку пофигистичности для поддержания своей „крутости“, — «Ты впустишь меня или мы снова устроим драму посреди улицы? Потому что видит Бог, если мне снова придется произносить какой-то супер сожалеющий монолог на глазах у всех, тебе придется выплачивать мне компенсацию.» Молчание повисает между ними. Слишком затянутое. Слишком напряженное. Слишком... Просто слишком. «Мы расстались буквально шестнадцать часов назад», — послышался сухой, уставший голос Кайла по ту сторону двери. Картман закатывает глаза и упирается рукой в дверной косяк, словно сказанное Кайлом - чушь. «О, да ладно! Это было ненастоящее расставание. Понимаешь? Понарошку!» — фыркает он, — «Это просто ты снова не согласен с моим мнением и я еще почему-то виноват, хотя выбесился, как обычно, ты!» «А как иначе, если ты пытаешься вывернуть свой бред наизнанку?» — Кайл чувствует, как раздражение снова потихоньку начинает вспыхивать внутри него. Он пытается вести себя рационально каждый раз, но каждый раз это до невозможности трудно. Эмоции контролируют его больше, чем он их. Это изматывает. И раздражает. Он ведь не хочет показывать своему оппоненту, что ему удалось вывести его из себя? «Вообще-то, это называется «приукрасить», Кайл. Но ладно, я прощу тебе такое невежество», — с лёгкостью парирует Картман. Они смотрят друг на друга сквозь щель. Напряжение между ними до боли знакомое, но они к нему привыкли. И честно? Они бы ни на что это не променяли. Дверь по-прежнему не двигается. Картман долго и преувеличенно вздыхает, но отступать явно не планирует. «Слушай, мы оба знаем, чем это заканчивается. Ты говоришь какую-нибудь глупость, я говорю что-то чуть-чуть хуже, мы сцепляемся, как собаки, а потом я прихожу к тебе и мы смотрим какую-то чушь несколько часов, и ты засыпаешь у меня на плече». Он делает небольшую паузу, прежде чем продолжить: «...А потом ты пинаешь меня во сне. Но я умалчиваю об этом факте, потому что я очень добрый и заботливый, понимаешь?» Он снова вздыхает. «Ну же. Пусти меня. На улице уже холодно. Я ведь буду здесь стоять всю ночь, если придется, ты же знаешь? Если я буду так долго стоять на холоде, то я заболею и умру! Ты же не хочешь, чтобы я заболел, правда, Кайл?» Картман несколько раз невинно моргнул, хлопая своими короткими ресницами, изображая саму Невинность. «Мне это надоело, Эрик». — Кайл редко называет его по имени, только во время действительно серьезных разговоров, чтобы подчеркнуть свою серьезность. Он всегда такой чертовски серьезный, что всем серьезностям серьезность. «Я решил, что на этот раз всё кончено. Мы не подходим друг другу», — твёрдо сказал Кайл и, не дожидаясь ответа, закрыл дверь прямо перед носом Картмана. Он всегда строил из себя недотрогу, такого чертовски недоступного. Он говорил это почти каждый раз, когда они расставались. Что это «конец» и всё такое. Может, ему просто нравилось наблюдать, как Картман борется за него? Ну... Может быть. Приятно, когда кто-то добивается и терпит тебя. Картман застыл на крыльце. Он смотрит на массивную деревянную дверь, которая только что захлопнулась перед ним, слегка приоткрыв рот. Упоминание его имени — «Эрик» — словно курочка из КФС со съеденной корочкой. Это тот самый тяжелый тон, который Кайл использует, когда пытается изобразить главного героя в депрессивном инди-фильме. Тот самый серьезный тон, от которого Картману хочется что-нибудь бросить. Он ждёт. Одну секунду. Пять. Десять. Он прислушивается к звуку удаляющихся шагов. «О, хорошо! Ладно!» — кричит Картман в дверь, его голос слегка дрожит, прежде чем он снова обретает свою обычную браваду. Он стучит кулаком по дереву, достаточно сильно, чтобы донести свою мысль. «Давай! Будь таким „серьезным”, и „недоступным“! Мне все равно! Ты просто ведешь себя как полная драматичная стерва, Кайл! Большая, рыжеволосая, претенциозная, еврейская стерва!» Он сердито фыркает, отступая на шаг назад от двери. В голове крутятся мысли: «Мы не подходим друг другу». Боже, какое клише! Это было настолько предсказуемо, что почти оскорбительно. Он знает, что Кайл там, вероятно, сидит на диване, задумчивый и меланхоличный, ожидая какого-то грандиозного жеста. Это игра! Кайл хочет подтверждения того, что Эрик Картман, самый важный человек в его жизни, готов вытерпеть поведение стервы, лишь бы увидеть его. Он чувствует проблеск настоящего раздражения и крошечный, микроскопический укол неуверенности. А что, если на этот раз он действительно это имел в виду? Нет. Чушь. Кайл не продержится и недели без него. Он ему нужен. Это было настолько очевидно, как факт того, что трава зелёная. Он прислонился лбом к двери, его голос перешёл в бормотание, скорее самому себе, чем двери. «Хорошо. Хочешь поиграть в недотрогу? Поиграем. Я пойду домой». Он отступает назад, расправляя плечи. Он ещё не уходит. Он постоит здесь ещё как минимум пять минут, чтобы доказать, насколько ему всё равно. Он переминается с ноги на ногу, с самодовольным, упрямым выражением лица глядя на дверную ручку, ожидая неизбежного момента, когда Кайл поймет, что тишина слишком громкая, и снова приоткроет дверь. Что-то неприятно пронзило сердце Кайла. Ой. Что это? Картман всегда так себя ведёт, и Кайл знает, что тот на самом деле не уйдёт, но страх всё равно пронизывает его изнутри. Он знает, что на самом деле не хочет, чтобы это был конец. Но чёрт возьми, он никогда в этом не признается. По крайней мере в слух. Казалось, ноги сами собой донесли его до двери, и, ни секунды не раздумывая, он открыл её, глазами ища Картмана. Он знал, что тот будет стоять у двери и никуда не уйдет, пусть и угрожал, что сделает это, но в голове Кайла уже представлялась его удаляющаяся спина. Неприятно. Когда Кайл увидел, что Картман всё ещё стоит перед дверью, с его сердца как камень спал. Тревога сменилась трепетом. «Хорошо… Хорошо. Я дам тебе шанс оправдаться. Но это последний раз! Не забывай об этом», — говорит Кайл, с притворным недовольством и неохотой открывая дверь Картману. «Ты так говоришь буквально каждый раз! Чувак, это уже становится слишком предсказуемым. Ты как заезженная пластинка. На самом деле, это уже не оригинально с твоей стороны». — он, не дожидаясь приглашения, входит внутрь, бегло окидывая взглядом привычный интерьер дома, в котором он часто бывал.