Всё это явь и коллажи

      — Чего ты бегаешь туда-сюда?       Дима не отвечает, мельтешит перед его глазами, и он видит только чужой затылок с отросшими каштановыми волосами, размытый и почему-то поплывший. Он хватает Диму за запястье, тянет на себя, целует выпирающую кисть, жмурится, пока в голове импульсами неясное взрывается, словно обдолбан чем-то. Трётся щекой, пытаясь свой запах оставить, пометить, чтобы к Диме никогда и никто не подошёл. Браслеты на его руке царапают, металл обжигает, но Серёжа на это внимание не обращает.       Даже когда браслеты становятся ещё более ледяными, настолько, что сводит лицо, он не отстраняется. Дима молчит. Или говорит, но Серёжа не чувствует, как шевелятся его губы?       Серёжа лишь чувствует, что Дима останавливается, поворачивается медленно, свободной ладонью зарывается в его отросшие русые корни, ерошит волосы, дышит горячо в самую макушку, и, когда Серёжа размыкает веки, поднимая голову, то видит перед собой уже не того Диму. Или того, и он просто путает?       Вздрагивает, чувствуя, как лицо начинает покалывать.       Серёжа не уверен, что целовал Димино запястье на самом деле. Может, он просто захотел это сделать так сильно, что желание обогнало реальность и подменило её собой?       Да, возможно, что просто путает… Ведь Дима выглядел по-другому…       Но он смотрит в красивое лицо, и у Димы теперь коротко бритая ярко-розовая голова, которую пересекают тёмные узоры, какая-то уродская широкая рубашка, которую Серёже хочется быстрее с него содрать, потому что в глазах рябит, болит, пульсирует, и это невыносимо.       Импульсы бьют прямо во встревоженный, неясно от чего конкретно, мозг, и Серёжа коротко болезненно стонет, давит пальцами на веки, стараясь практически вжать в череп глазные яблоки. Откидывается на спину, хотя сзади ничего нет и…       На чём он вообще сидит?       Серёжа запоздало ощущает, что опоры нет, но не может вспомнить, как сюда сел. Кто-то вынул стул из-под него ещё час назад или вообще что? Это он сам его убрал? Он просто падает очень-очень медленно, и время тянется едко пахнущей резиной?       Он… Падает?       Чужие ласковые и сильные руки придерживают за плечи, гладят успокаивающе, и Серёжа снова видит перед собой Диму, распахивая в немом удивлении глаза.       Его же не было?       Не было ведь?       Но сейчас Дима здесь, и у этого Димы забавно торчат в разные стороны блондинистые волосы, почти алые губы раскрываются, большие и чувственные, но Серёжа снова не может разобрать слов. Он смотрит в пронзительные зелёные глаза, ещё более выразительные на фоне больших чёрных стрелок, уходящих от носа почти к виску, и хватается собственными руками за чужие предплечья, пытается подтянуться, стать ближе, наконец-то услышать то, что ему пытаются сказать. Поворачивает голову, подставляя ухо, чтобы расслышать хоть что-нибудь, хотя бы одно единственное слово… Отводит глаза, вперившись ими в Димины татуировки на руках.       Жаркий шёпот обжигает, пуская волну мурашек по его телу, и он вздрагивает, стискивает пальцы сильнее, оставляя на коже Димы яркие красные полосы, и Серёже кажется, что только что прямо в данную секунду на этой самой коже проступили новые, иссиня-черные рисунки.       Гул, как от старого холодильника, заполняет комнату.       Или только его голову?       Серёжа быстро-быстро моргает, дёргает плечами, стараясь сбросить с тела дрожь, и снова поднимает своё лицо к Диминому.       У него пирсинг на пухлой нижней губе, чёрная потрескавшаяся помада, такие же чёрные прямые волосы лежат по обе стороны от лица, черты которого стали лишь острее, и почти любовный, благосклонный взгляд сейчас сосредоточен только на лице Серёжи.       Волосы Димы текут, как старая видеозапись. Серёжа смотрит на них и не понимает, близко это или далеко, потому что глубина тоже сломалась. Мир стал плоским, как экран выключенного телефона.       Где-то на стыке фраз реальность даёт трещину, и в неё задувает. Серёжа слышит собственное дыхание с задержкой, будто оно идёт не из груди, а из наушников, которые кто-то воткнул ему в затылок. Дима двигается, но между его движением и звуком шагов — полсекунды пропасти. Серёжа проваливается в эти полсекунды.       Серёжа чувствует, как лопаются сосуды по всему телу, как перекручиваются вены, как сплетаются теснее кишки и как липкий пот стекает по лбу, падая на ресницы.       Приходится сморгнуть, зажмуриться, в очередной раз растирая веки, но зуд лишь нарастает, и хочется выдрать из себя всё, чтобы все нервные окончания притупились и осталось всепоглощающе ничего.       Он ведь действительно может растереть веки в кровь. До мелких солёных капель, которые он примет за слёзы, но это не слёзы — сукровица, смешанная с его отчаянной попыткой зафиксироваться в пространстве. До того момента, когда подушечки пальцев перестанут различать светлые, мягкие ресницы и кожу — всё станет единой, мокрой, горячей поверхностью.       До того предела, где боль перестаёт быть острой и становится тупой, ровной, как бетонная стена. За этой стеной — тишина.       А после — бездна. Но туда он пока не хочет. Он трёт сильнее.       — Серёжа? — тихий, знакомый голос. Серёжа резким движением задирает кверху голову, чувствуя, как слёзы катятся по щекам, щекочут, и чужие тёплые ладони трогают лицо, очерчивая острые скулы и поглаживая отросшую рыжеватую жёсткую щетину.       У этого Димы пирсинг на лице цепляюще поблёскивает, всё такие же чёрные волосы, но лицо ещё более худое, осунувшееся, почти болезненное, и неаккуратно стриженные волосы до плеч лезут в глаза, но он на них внимания не обращает, только смотрит-смотрит-смотрит. Смотрит на Серёжу почти даже безумно.       Сердце заходится гулом в горле, и руки потряхивает.       У Димы на ладонях татуировки… Даже на пальцах, и их больше… Больше… Но…       Когда?.. Когда он успел? Разве не прошло всего несколько секунд?       — Не надо, — говорит не губами. Грудью. Вибрацией, которая не имеет звука, и Серёжа словно слышит это не наяву, а в своей голове. — Ты их сотрешь.       Серёжа не понимает, дышит он или нет. Лёгкие работают отдельно, где-то за пределами реальности, а здесь, внутри черепной коробки, только гул и чужое лицо, которое никак не может остановиться в одной форме. Дима течёт, как воск, и Серёжа смотрит на него и не может вспомнить — а как он выглядел до?       Был ли он вообще?       Серёжа в очередной раз жмурится так сильно, что видит звёзды. Белые, красные, чёрные. Они складываются в созвездия, которых нет на картах, в проблески и сияния, которые он нанёс на своё лицо когда-то…       Жар топит голову в самой настоящей лаве, хочется вдохнуть прохладного воздуха, но его нет, и горло горит, горит невыносимо сильно, и Серёжа в тщетной попытке царапает его пальцами.       До тех пор, пока его ладони снова не останавливают, убирают чужие и такие настоящие руки, кольца жгут кожу, но Серёжу это почти отрезвляет, и лицо перед ним складывается наконец-то в чёткую и яркую картинку. Дима смотрит на него с тревогой, целует раскрытые ладони, и его губы такие непривычно живые, а светлые небрежно стриженные волосы прикрывают лоб.       Серёжа клянётся, что на самом деле видит, как где-то на уровне скулы проступает слово.       «Immortal»       Серёжа наконец-то вдыхает, и этот вдох так ослепительно хорош, что у него кружится голова.       — Серёжа? Ты в порядке? — спрашивает Дима, сжимая дрожащего Серёжу в объятиях.       Они в гримёрке, и на удивление больше никого в ней нет, вокруг цветы, какие-то подарки, плакаты, и пот катится градом со лба, по спине, майка теперь совсем мокрая, её даже можно выжать, и это не будет преувеличением, но Серёжа лишь цепляется за безразмерно огромную футболку Димы, сгибается, слушая чужое быстрое сердцебиение, и в ужасе смотрит на пол.       Тук-тук-тук.       Разгорячённое тело Димы успокаивает.       — Адреналин ебашит, да? У меня тоже, — встревоженно произносит он шёпотом, и Серёжа выпрямляется, заглядывая в расширенные зрачки напротив.       Серёжа трогает его лицо, нос, губы, касается кончиками пальцев век, бровей, ещё раз, ещё раз и ещё раз. Дима терпит, но сдаётся уже на пятом повторении, аккуратно отстраняясь.       — Поедем домой? Ты, кажется, ещё не отошёл от утреннего въёба, — произносит он скомкано, Серёжа молчит. — Пожалуйста? — неожиданно ласковым голосом добавляет Дима, поправляя волосы, и Серёжа лишь кивает, смазано целует красивую линию челюсти, забирается дрожащими руками под футболку.       Широко лижет и без того влажную шею, чувствуя солёный пот на корне языка, дрожащую кожу, быстрый пульс, который бьётся где-то глубоко, и это должно быть настоящим.       Должно.       Дима вздрагивает от его прикосновений, но в этот раз не отходит. Только кладёт ладонь на затылок Серёже, пальцами перебирает мокрые, слипшиеся волосы, и это так нежно, что Серёжа почти плачет. Почему-то именно нежность пугает больше всего.       — Ты же со мной? — спрашивает Дима тихо, почти беззвучно.       Серёжа поднимает голову, смотрит в его глаза. Светлые, красивые, как цветущая белая акация в конце мая. Без стрелок. Без чёрной помады. Сейчас он просто Дима — уставший, взволнованный. Самый обычный. Самый человечный.       Этот просто Дима сжимает его плечи сильнее, почти до боли, и Серёжа морщится. Хорошо. Боль — это хорошо. Боль — это здесь.       Правда?       Серёжа кивает. И неясно — своим мыслям или Диме.       Они едут в квартиру почти в тишине. Запах дорогой кожи в салоне забивает нос.       Целуются на пороге. Целуются в ванной, пока сверху льётся вода. Целуются на кухне.       Целуются в гостиной, упав на диван, и Дима на его коленях — это правильно.       Целует Серёжа настойчиво, покусывая, заставляя открыть рот — впустить его со всеми потрохами, сминая неожиданное, но совсем не напористое сопротивление. Они уставшие, но у Серёжи буквально кожа зудит, как ему хочется бесконечно Диму трогать.       Он стонет, не удержавшись, когда Дима сдаётся под его напором. Стонет, когда обхватывает упругие ягодицы, сжимая до боли, притягивая ближе.       Блять. Ещё ближе.       Дима изгибается, притираясь, и Серёжа почти готов завыть.       Чистое, ядрёное, концентрированное удовольствие несётся по венам, заставляя не то, что мир, но всю Вселенную исчезнуть, растворившись во вкусных губах с привкусом адреналина после концерта и, кажется, вишнёвой гигиенички. Целующих, шепчущих, влажных.       Остаётся дышать через раз, крепче прижимать к себе стройное тело, чтобы не упустить ни единой крупицы безумной, головокружительной близости.       Дима послушно подставляется, млеет от сильных напористых рук, и Серёжа требовательно утягивает его вниз, заставляя ощутить его отчаянное и раскалённое возбуждение. Дима безоговорочно поддаётся, шире раздвигая бёдра, седлает крепнущий внушительный стояк в штанах и впивается пальцами в плечи до болезненных покалываний.       Серёжа опрокидывает его на спину, резко и дергано, придавливает к дивану, и Дима только вскидывает призывно бедра навстречу, словно приглашая.       — Ты же сегодня?..       — Да-да, — быстро соглашается он, гулко сглатывая, и облизывает пересохшие губы, убирая влажные волосы со лба. — Всё кул, только растяни немного, окей?       Серёжа кивает, сцеловывает с чужого горячего тела желание, разделяя его всецело и пуская по своим венам самым концентрированным ядом.       Задирает футболку, гладит любимые бока, сжимает до короткого стона боли, и тело под ним призывно выгибается, сотрясаемое неистовой жаждой.       Он ведёт пальцами вниз по животу, по твёрдым мышцам, и на секунду — только на секунду — кожа под его ладонью становится чужой. Гладкой. Без родинок. Без колючей щетины, которая должна быть здесь, у лобка. Он замирает. Дима под ним что-то шепчет — мокро, сбивчиво — но он не слышит слов.       Он смотрит на свою руку, лежащую на чужом теле, и не понимает — чья это рука? Пальцы кажутся длиннее, чем должны быть, а на безымянном тускло блестит чёрное кольцо, которого он никогда не носил.       — Серёжа? — голос Димы пробивается сквозь вату. — Ты где?       Серёжа моргает. Кольца нет. Рука — его. Кожа под ладонью — Димина, со знакомыми татуировками и россыпью мелких родинок.       — Здесь, — выдыхает он. — Я здесь.       В ответ Дима лишь сопит, приподнимается на локтях, пальцами ныряет вниз, с нажимом оглаживая между ног, там, где напряжение начинает превращаться в кипящий вулкан, и Серёжа сдавленно шипит сквозь зубы, хватаясь за чужие широко разведённые колени.       Дима оттягивает широкую резинку трусов, благо, что серые спортивки уже болтаются где-то на уровне голеней, с готовностью сжимая вырвавшийся наружу член, и вздыхает почти даже с восторгом. Тяжёлый, горячий, уже липкий на вершине, и Дима размазывает большим пальцем выступающие капли, пробуя с губ нависшего над ним Серёжи короткие, низкие, утробные стоны.       Серёже по-настоящему тяжело.       Он почти вылизывает его рот, закрыв глаза, и Серёжа не может перестать щупать и трогать такое бесконечно любимое тощее тело, потому что это точно должно быть реальностью, иначе невозможно, он не выдержит, он-       — Отсосу? — игриво спрашивает Дима, сжимая пальцами основание дрогнущего члена.       Серёжа часто-часто моргает, старается сфокусироваться, глотает вязку слюну и медленно, нерешительно кивает. Зависает на несколько секунд, молчит.       — Уверен, принцесса? — наконец-то отвечает он и выдыхает, настойчиво толкаясь в Димину руку. — Боюсь, тогда секс у нас будет короткий, хочешь по-быстрому? Знаешь же, как обожаю в твою глотку совать, ты ж прям предназначен для этого, поэтому не обижайся, если спущу быстро, окей?       Дима в ответ лишь выдыхает, улыбается развязно, открыто, выворачивается из-под него, сползает на пол, устраиваясь между ног, и замирает. Проходится таким бесстыдным взглядом по Серёжиному телу — он даже готов сказать, что почти засмущался.       Тянет руку, задирает майку Серёжи, лижет мокро по впалому животу, вызывая колючие мурашки, скользит вниз, а затем широкой дорожкой влажно проходится от основания до уздечки, и ещё раз, собирая и смакуя вязкий солоновато-пряный привкус.       Дима всегда говорил, что не любит трахаться после концертов, но именно в такие моменты Дима и не Дима вовсе, а самая настоящая блядушная сука, которую только за волосы с силой хватать и шлюший рот на хуй натягивать, и тот повозмущается после обязательно, что слишком грубо, но в процессе будет отдаваться так, как никогда. И Серёжа знал, заучил, выжег себе на подкорке сознания, чтобы не забыть никогда, каким же его Дима может быть.       Это же ахуеть можно.       Серёжа снова низко стонет, откидывается на спинку дивана и поджимает пальцы на ногах, но не жмурится, боится до спазмов в желудке, что когда откроет глаза, то Димы уже не будет…       Но Дима здесь, и Серёжа почти выгибается, когда припухшие от поцелуев губы накрывают чувствительную головку, засасывают, перекатывая на языке так умело, точно конфету, блять, или Дима всю жизнь учился хуи насасывать? Его почти накрывает ревность, но Дима красивый, Дима пихает его член за свою худую щеку, смотрит снизу-вверх невозможными зелёными глазами и проступающую влагу с ресниц смаргивает.       Очень умелый. Зубов Серёжа не чувствует.       — Давай глубже, ну, любимый? — шепчет он, тянет руку, касается пальцами щеки там, где его член проступает, и Дима сводит по-страдальчески брови. — Умеешь же, давай.       У Серёжи сердце бешено в глотке долбит, жар сжигает изнутри, и хочется нетерпеливо толкнуться выше, ещё-ещё-ещё, но он сам себя сдерживает, а ещё сдерживают руки на бёдрах.       Дима дышит шумно через нос, а после позволяет толкнуться, уткнувшись в нёбо, скользнуть дальше, наполняя рот. Он раз за разом послушно берёт глубже, захлёбываясь слюной, скатывающейся по подбородку и на пол, давится, хлюпая носом. И Серёжа утирает подрагивающими руками катящиеся — от невероятной и до жути приятной наполненности — слёзы с его лица, и весь превращается в ком нервов, потому что чужая глотка до ужаса приятно сокращается.       Дима отстраняется на мгновение, чтобы жадно вдохнуть и утереть подбородок быстрым движением, обрывая нити слюны и предэякулята, тянущиеся от члена к потерявшим очертание алым, вспухшим губами.       Серёжа нетерпеливо ёрзает под ним и почти прикусывает собственный язык, поглаживая растрёпанные светлые Димины волосы. Взмокшие, жёсткие, и Серёжа наматывает их на пальцы, тянет чуть сильнее, чем нужно, чтобы почувствовать, как Дима дёргается — не от боли, от переизбытка, от того, что его рот занят, а стонать всё равно хочется.       Он возвращается обратно, снова берёт глубоко, и Серёжа понимает, что это ловушка. Оргазм сейчас станет не освобождением, а точкой невозврата — если кончит, то упадёт в ту самую бездну, зыбучую и бесконечную, где неясно в каком временном промежутке ты находишься, и кто люди вокруг, и которую всё это время пытался отодрать от себя чужими губами.       Но если не кончит — останется здесь, в этом теле, с этим ртом, и тогда придётся признать, что он всё-таки реален. И Серёжа правда старается цепляться за уплывающую реальность всеми фибрами души, если она у него осталась, но острые волны удовольствия бегут от копчика по позвонкам выше, топя мозг полностью и без возможности выбраться.       Он выбирает оргазм. Как всегда.       Но между влажным причмокиваением и очередным сдавленным всхлипом Димы Серёжа слышит… Гул. Неприятный до дрожи где-то под коленками.       Он инстинктивно закрывает глаза, и в темноте под веками гул становится голосом. Неразборчивым. Он не говорит слов, но настойчивость Серёжу пугает.       — Заткнись, — шепчет Серёжа одними губами. Дима дёргается, думая, что это ему. — Не тебе, — выдыхает Серёжа, зарываясь пальцами в чужие волосы сильнее. — Не тебе.              Дима опять смотрит снизу-вверх — растерянно, со спущенными на лоб мокрыми прядями, с размазанной по щеке слюной — и Серёжа понимает, что это самый человечный Дима. Его любимый и единственный.       Именно поэтому Серёжа почти уверен, что это тоже иллюзия.       — Глубже, — просит он, потому что не знает, что ещё сказать. — Пожалуйста. Глубже.       И Дима послушно насаживается, жмурясь, и Серёжа клянётся, что у них на потолке, ну, звёзды проступили, и это реальность. Дима мычит низко, гортанно, и эта вибрация проходит сквозь ствол прямо в мозг, и Серёжа закусывает губу до металлического привкуса. Хорошо. Слишком хорошо. Настолько хорошо, что мозг отказывается это принимать, пытается натянуть поверх реальности кальку.       Дима берёт глубже, до спазма в горле, и Серёжа чувствует, как стенки глотки сжимаются вокруг головки — ритмично, непроизвольно, как будто Диму рвёт, но он не отстраняется, давится, сглатывает, идёт дальше.       Снова и снова.       — Стоп-стоп, — выдыхает резко Серёжа, сжимает в очередной раз его волосы, оттягивает назад. Член выскальзывает изо рта с мокрым, неприличным звуком.       Дима хрипло дышит, прикрывая глаза, и сглатывает остатки слюны со смазкой, облизывая испачканные влажные губы.       — Что? — голос сорванный, низкий. — Не нравится?       — Слишком нравится, — честно отвечает Серёжа и тянет его наверх, но тот упрямится, непоколебимо проводя языком по влажной головке. Серёжа дёргается. — Блять! Но я же обещал тебя сегодня выебать, разве нет? Не хочешь?       — Ты же меня и пальцами, если что, трахнешь, так в чём проблема? — выгибает вопросительно бровь Дима в ответ, устраивает пальцы на основании Серёжиного члена, начиная водить вверх-вниз плавно и медленно. И смотрит бесконечными своим взглядом, поблёскивающим и невероятно блядским.       Серёжа вздыхает, сдерживаясь из последних сил.       — Так сильно тебе нравится в рот брать? — он не отвечает, лишь игриво водит налитой головкой по собственным опухшим губам, языком по уздечке проходится, и Серёжу в очередной раз разрядом в двести двадцать во всё тело бьёт, и мозг плывёт, но цепляться за остатки ускользающей реальности почти привычно.       И каких же сил ему стоит, чтобы, сглотнув стон, низко произнести:       — Ладно… Кончить тебе на лицо, принцесса? М?       Дима снова не отвечает, дразнится, одной рукой цепляясь за Серёжино бедро, царапается, и Серёжа может понять, но не сдержаться, поэтому толкается в излюбленное узкое горло, закрывает дрожащие веки, и мир вокруг рассыпается на отдельные ощущения, как дешёвые бусы из метро, которые кто-то дёрнул посильнее, и те покатились по бетонному полу.       Серёжа собирает их по одной: тепло рта, влажность, ритм, с которым Дима дышит носом. Запах пота и почти выветрившихся духов. Звук — мокрый, чавкающий, неприличный, но такой живой, что Серёжа цепляется за него, как утопающий за ебучую соломинку.        Серёжа открывает глаза и видит, что Дима снова плачет. Не взаправду. Не от боли. Просто слёзы сами катятся из зажмуренных глаз, смешиваются со слюной на подбородке, и он их не вытирает, потому что очень занят.       Потому что его мир сейчас сузился до размера рта и члена внутри. Это такая обычная, такая человеческая деталь — непроизвольные слёзы при глубоком минете — что Серёжа почти верит.       Дима поднимает глаза. В них — ничего, кроме желания. Но Серёжа знает, что, если посмотреть глубже, там будет страх. Такой же, как у него. Потому что Дима тоже не уверен — достаточно ли этого рта, этих рук, этого тела, чтобы удержать Серёжу здесь, в этой реальности, а не в той, куда он проваливается каждые несколько минут.       Серёжа кладёт ладонь на его затылок — не давит, просто держит. И даже чувствует, как под пальцами пульсирует кровь. Считает удары — раз, два, три — и сбивается на пятом, потому что пульс слишком частый, неправильный, как будто у него не одно сердце, а два, и они бьются вразнобой.       Или это его собственный пульс просто отдаётся в чужих венах? Его пульс же, да?       Дима снова берёт глубже, и Серёжа чувствует, как его член опять упирается в небо, скользит дальше, в то место, где нет воздуха, только влажная, сокращающаяся плоть. Дима давится, но не отстраняется — наоборот, насаживается сильнее, и на щеках блестят полосы влаги.       Серёжа слишком резко ощущает, как где-то под животом закручивается тугой узел. Оргазм уже не близко — он здесь, просто ждёт своего часа, растянутого, размеренного. Серёжа мог бы кончить сейчас. И через минуту. И через час. Всё зависит от того, когда он решит себя отпустить. Разрешит себе. Но что будет после того, как он отпустит?       Он смотрит на Димину макушку — светлые, спутанные волосы, влажные у корней — и пытается вспомнить, какого цвета они были утром. Каштановые? Белые? Розовые? Чёрные, как смоль? Или такие же блондинистые?       Память молчит. Или врёт. Или её никогда и не было.       Всё, что он знает в данный момент — Дима удивительно талантлив во всём.       — Сейчас, — выдыхает Серёжа, и голос его садится. — Я сейчас.       Он чувствует, как напряжение в паху достигает той точки, где больше нет ни «до», ни «после». Только сейчас. Раскалённое, невыносимое, пульсирующее сейчас. Дима, будто чувствуя, ускоряется. Сжимает глотку, втягивает щёки, двигает головой резче, чаще, с тем же отчаянным ритмом, с которым люди молятся перед смертью. Или перед тем, как убить.       — На лицо, принцесса, я же сказал, — хрипит Серёжа, хватая его за волосы, оттягивая назад. Член выскальзывает изо рта с мокрым звуком.       Он не сопротивляется. Остаётся на коленях, запрокидывает голову, закрывает глаза. Губы приоткрыты, на ресницах поблёскивают слёзы и слюна.       Весь — ожидание. Весь — подношение. Для него.       Серёжа смотрит на него. На это лицо, такое родное и чужое одновременно, и понимает, что, если сейчас отвернётся, Дима растворится, как камни пропадают безвозвратно в мутной речной воде.       Он не отворачивается. Кончает резко, с тихим, почти удивлённым выдохом. Первая горячая волна ложится на щёку, вторая — на губы, третья — на закрытое веко. Дима не вздрагивает, не морщится. Просто сидит, принимает, раскрывается навстречу, взбудораженный и возбуждённый.       Серёжа, глубоко дыша, смотрит, как сперма медленно стекает по чужому лицу — по скуле, по подбородку, по шее. Как Дима, не открывая глаз, проводит языком по губе, слизывая.       — Спасибо, что не на волосы, — шутливо морщится он, улыбается, приоткрывая один глаз и вытирает ее с лица внутренней стороной футболки.       Серёжа издаёт фыркающий звук носом, лениво проводя рукой ещё пару раз по члену.       — Забирайся ко мне, подрочу, — отзывается, хлопая другой рукой по месту рядом с собой. — Достанешь смазку?       Послеоргазменная нега растекается по мышцам, пока разгорячённый Дима, на ходу стягивая с себя одежду, падает рядом, достаёт застрявшую с прошлого раза смазку между подлокотником и диваном, и кидает ему в руки.       Дима красивый и податливый, чувствительный донельзя, и Серёжа, опять устраиваясь между разведённых длинных ног, целует острые колени.       Смазка холодит пальцы, густая и вязка, и Серёжа сначала проводит пальцами по внутренней стороне его бедра, сцеловывая встрепенувшиеся мурашки, и только потом толкается в податливо и мягкое.       Привык, и понимание этого кружит голову хлеще кета, коки или любой другой наркоты. И всегда будет.       — Дай мне ещё минут пять передышки, окей? И трахну тебя так, как ты любишь, — шепчет в чужую голень, и Дима скомкано кивает, подаётся, извивается, сам насаживается на кончики его пальцев, а Серёжа лишь измученно трётся о чужие ноги лбом, разглядывая открытого и уязвимого Диму под ним.       Смотрит на свои пальцы — там, где они исчезают в Диме. Это зрелище одновременно правильное и неправильное. Правильное, потому что так должно быть, так бывало сотни раз, и тело Димы знает эти пальцы лучше, чем он знает самого себя.        И неправильное, потому что у них ничего и не должно быть правильным.       Дима под ним стонет — низко, тягуче, запрокидывая голову на подлокотник. На его шее вздуваются вены, и Серёжа смотрит на них заворожённо, и слёзно клянётся, что почти даже видит, как бьётся кровь, как перекатываются и сплетаются под кожей вены.       — Ещё, — шепчет он, и Серёжа слушается, чувствуя, как горят веки.       — А чё больше любишь: когда я тебя ебу в рот или в за-       — Замолчи, Боже! — высоко восклицает Дима, и вскрикивает, потому что резко дёрнувшийся Серёжа толкает пальцы глубже.       — Прости-прости, — сбивчиво и чуть испуганно шепчет Серёжа, всматриваясь в исказившееся лицо.       Он двигает рукой медленно, ритмично. Смотрит, как Дима ломается под ним — закрывает глаза, кусает губу, разводит колени шире. Красивый. Такой красивый, что Серёже хочется плакать. Потому что красивое всегда ненастоящее. Красивое — это то, что показывают в кино. А в жизни — пот, сбитое дыхание, красные пятна на груди, неловкие звуки, от которых почти хочется провалиться сквозь землю. Особенно когда сознание ясное и чистое.       У Димы всё это есть. Но он всё равно красивый. Слишком.       — Поверни, — просит Дима, не открывая глаз. — Чуть левее.       Серёжа поворачивает пальцы так, как просят. Дима всхлипывает — громко, неприлично, и он чувствует, как у него внутри сжимается что-то. Мышца под рёбрами. Та, что отвечает за страх.       Он боится, что Дима сейчас кончит от одних пальцев, и тогда всё закончится. А потом начнётся тишина. А в тишине — гул.       Серёжа продолжает двигать пальцами — быстрее, жёстче, почти грубо. Дима стонет в такт, совершенно не против такого, и эти стоны складываются в его голове, создавая странную, нечеловеческую гармонию.       — Посмотри на меня, — просит Серёжа. Он открывает глаза — мутные, закатившиеся, почти невидящие. — Посмотри, — повторяет Серёжа, потому что ему нужно убедиться — это Дима. Это его Дима.       Серёжа довольно кивает, судорожно облизывая губы. Чувствует, как пот стекает по лбу, и как горячая волна вновь начинает расходиться от низа живота по телу.       Он сгибает пальцы сильнее, надавливает на предстательную железу — прямо, безжалостно, как будто хочет выжать из Димы всё, что тот прячет внутри. Тот кричит негромко, надрывно, хлюпает громко носом, и по его щеке катится слеза.       — Больно? — спрашивает Серёжа.       — Нет, блять, нет! — выдыхает Дима. — Хорошо, но членом было бы лучше? — вопросительно хрипло произносит, и Серёжа кивает.       — Щас, я только презерва-       — Давай быстрее, без него, только вытащи вовремя, — судорожно шепчет Дима, сгибается, цепляясь за его руки, и отказать Серёжа не в силах, потому что на такое Дима соглашается в исключительных случаях.       Дима сам подаётся вперёд, снимается с Серёжиных пальцев, раскрытый и влажный, и почти с нескрываемым наслаждением трётся горячей задницей об уже снова напряжённый член.       — Ого, всего пять минут, а уже стоит, — шепчет удовлетворённо, и всё ещё донельзя чувствительный Серёжа выдыхает, когда цепкие пальцы касаются головки, направляя.       — Как на тебя может не стоять? — игриво отвечает Серёжа.       Чувство наполненности топит шаткое сознание, Дима кусает губы, раздирая их острыми зубами, и Серёжа, оперевшись на руки где-то в районе его головы, целует в уголки рта, и неотвратимо, но медленно входит.       Когда Серёже получается войти до конца, Дима шипит, цепляется руками за подлокотник в какой-то нелепой и неловкой попытке соскочить с члена, но он лишь трётся, прижимается теснее, чувствуя, как дрожат чужие бёдра от непередаваемого напряжения.       — Каждый раз как первый, пиздец, — выдыхает Дима, жмурясь, и Серёжа прижимается губами к подрагивающим векам.       Серёжа, качнувшись вниз, ощущает, как хрупкая реальность окончательно рассыпается, обращаясь во всепоглощающее ничто.       — И каждый раз ты очень хорошо меня принимаешь, — кивает через несколько секунд зависший Серёжа, и Дима вдруг двигается сам — резко, нетерпеливо, почти одержимо, размашисто насаживаясь на скользкий чувствительный ствол.       Стискивает крашенные, жёсткие волосы, и ему, простонав, приходится лишь подстроиться под темп непривычно безумной долбёжки, аж до ноющих яиц и влажных шлепков бёдер о бёдра. Обычно после концертов Дима любил более нежно и неспешно, но сегодня был необычайно дикий, и Серёжу будоражило это вдвойне.       Он проводит ладонями по чужим бёдрам — влажным, горячим, сведённым судорогой напряжения. Чувствует, как под пальцами перекатываются мышцы, как дрожит мелкая сетка вен.       Дима откидывает голову назад, открывая шею — беззащитную, бьющуюся пульсом, и он тянется туда губами, кусает, слизывает пот, слушает, как стон переходит в хрип, а хрип — в тихий, почти испуганный выдох.       Ускоряется. Ритм становится жёстче, грубее, и диван под ними начинает поскрипывать, а Серёжа слушает. Тяжёлое дыхание, мокрые звуки, тихие вскрики — и упивается ими, вдыхает их перемешавшиеся запахи в лёгкие, и только молится о том, чтобы это всё было настоящим. Да, пожалуйста…       Серёжа берёт его грубо, вбивается безжалостно, понимая, что, наверное, утром Дима его проклянёт до пятого колена, но они здесь и сейчас, и Серёжа вообще-то даже не уверен, что завтра настанет.       Пьянеет от его надорванных стонов, от дрожи, сотрясающей всё его существо, и натурально сходит с ума. Он точно болен, и спорить с этим почти абсурдно.       Кончить внутрь было бы приятно, но мысль о том, что его просили этого не делать — это последнее, за что сейчас цепляется оголённый разум, и Серёжа, чуть отстраняясь, завороженно проводит кончиками пальцами по натянутой на члене заднице. Растирает по ладони смазку, проводит несколько раз по Диминому члену в темп своим толчкам, ловит губами его судорожные вдохи и утробные, отдающие вибрацией по телу, стоны.       Хочется оттянуть этот момент, трахать горячее и любимое тело до бесконечности, так, чтобы кости ломило, и член ныл, чтобы Дима натурально и визгливо скулил под ним, пока натруженная дырка пульсировала и уже не была такой узкой, чтобы—       Но он не может, Дима слишком требовательно скребёт ногтями по его рукам, оставляет следы, выгибается до хруста в позвонках, и Серёжа почти безвольно подчиняется, необычайно послушный и покладистый.       Доведя до оргазма сначала Диму, а потом уже, быстро, но нехотя вынув член, себя, кончая на чужой подрагивающий живот, Серёжа чувствует себя непривычно реальным. Второй оргазм уже не такой дикий, более приземлённый, но он всё равно ловит волну чистого кайфа прямо по венам.       После второго оргазма тишина наваливается сразу — тяжёлая, плотная, густая. Серёжа лежит, глядя в потолок, и чувствует, как пот остывает на коже, как липнет к дивану спина, как где-то под рёбрами ещё пульсирует последняя судорога удовольствия.       Дима сопит рядом, разнежено прикрыв глаза. На его животе белеют разводы, на груди — красные пятна от Серёжиных губ, рядом — следы от зубов. Он выглядит так, будто его только что пропустили через мясорубку, и ей Серёжа даже не против быть.       Он поворачивает голову, смотрит на его профиль — светлые волосы разметались по подлокотнику, ресницы дрожат, на губах застыла полуулыбка. Самый обычный Дима. Уставший, растрёпанный.       Серёжа протягивает руку, проводит пальцами по чужой щеке — сухой, горячей, с едва заметной щетиной.       — Ты настоящий? — спрашивает он.       И сам не знает, хочет ли услышать ответ. Дима открывает глаза — светло-зелёные, усталые, с дрожащими влажными ресницами. Смотрит на Серёжу долго, внимательно, как будто тоже проверяет — тот ли это, кто лежит рядом.       — А ты? — отвечает вопросом на вопрос.       Серёжа молчит. Смотрит на свои пальцы — они кажутся ему слишком бледными, слишком длинными, слишком чужими. Моргает — ничего не меняется. Трёт веки — зуд возвращается, тонкий, назойливый, как комар над ухом.       — Блять… Не знаю, — честно говорит он.       Дима приподнимается на локте, нависает над ним, закрывая лампу. В полумраке его лицо кажется чужим — слишком близкое, слишком правильное, слишком красивое, чтобы быть настоящим.       — Тогда сделаем так, — говорит Дима серьёзно, почти торжественно. — Я буду считать тебя настоящим, если ты будешь считать настоящим меня. Окей?       Серёжа смотрит в его глаза — серые, зелёные, голубые. Он не помнит, какого цвета они были утром. И не уверен, что помнит, какого цвета они у Димы вообще. Но он кивает.       — Окей…       В темноте кто-то шепчет — тихо, едва слышно, как шум воды в трубах:       — Чего ты бегаешь туда-сюда?       Он закрывает глаза. В темноте под веками — ничего. Ни звёзд, ни гула. Только отголоски его собственного голоса.       Но когда он это спросил?       Они уходят в спальню только спустя час, и Дима засыпает первым — проваливается быстро, как в яму. Серёжа смотрит на его лицо — беззащитное, расслабленное, с капелькой воды после умывания на реснице — и не может заснуть.       Серёжа считает его вдохи. Семнадцать. Восемнадцать. Девятнадцать.       На двадцатом его собственное дыхание синхронизируется с чужим. Он перестаёт чувствовать, где заканчивается он и начинается Дима. И в этом нет страха. В этом есть что-то похожее на дом.       Серёжа закрывает глаза.       Утром он проснётся от того, что Дима возится на кухне. Запах кофе пробьётся сквозь остатки сна, и Серёжа на секунду забудет — где он, кто он, какой сегодня Дима.       А потом откроет глаза и увидит его — в старой футболке, с растрёпанными волосами, с заварником в руке. Его Дима.       — Ты чего смотришь? — спросит он. — Иди сюда.       Серёжа подойдёт. Обнимет. Уткнётся носом в чужую макушку. И не будет знать — это сон или явь, реальность или её хорошая копия. Но Дима будет пахнуть кофе, сигами, сном и домом. И Серёжа решит, что этого достаточно.       И Серёжа попросит о помощи, абсолютно уверенный, что Дима поддержит его и, если надо, отправится в рехаб вместе с ним.       И эта мысль упоительна донельзя.       Да.       Поэтому он встаёт с кровати, потягивается, разгоняя кровь по затёкшим мышцам. Заходит на кухню, обнимает со спины стоящего у столешницы Диму, который упёр руки в бока, ожидая, пока вскипит чайник, прижимается губами к местечку куда-то ему за ухом и набирает удивительно стерильный для их квартиры воздух в лёгкие.       Дима не поворачивается. Не вздрагивает, ничего не говорит. Завис, наверное, думает Серёжа, и целует загривок, ероша носом светлые волосы.       Закрывает глаза, чувствуя, как из середины груди волна бьёт прямо в мозг, тревожная, всепоглощающая, и Серёжа жмурится, стискивает пальцы, впиваясь ногтями в собственные ладони, судорожно делает вдохи через нос.       Гул в ушах, уже было совсем пропавший, нарастает вновь, разъедает нервные окончания, и ему кажется, словно его окунули в ледяную ванну, но такую бескрайнюю и глубокую, и понимание этого заставляет сердце застучать едва ли не на языке, противно и горько.       И ощущение, словно он потерял слух, такое реальное, что Серёжа, пошатываясь, отходит, в глаза вспышками перемешиваются всевозможные цвета, трясёт головой, и сквозь пелену прорывается отдалённое:       — Сер…       Что?       Он чувствует, как пол под ногами становится ватным — нет, не ватным, вата хотя бы упругая. Пол становится отсутствующим. Как будто кто-то выдернул нижнюю часть мира, а верхняя ещё держится по инерции, не понимая, что падать уже некуда.       — Сергей?       Кто? Он?       Да… Да. Но почему Дима зовёт его полным именем? Обиделся на что-то или?..       — Сергей!       Он распахивает глаза резко, словно его кто-то приложил головой об асфальт или влепил такую пощёчину, от которой обычно сразу приходишь в себя. Звон в голове стихает не сразу, и он проглатывает колючий ком в горле, судорожно втягивая воздух, и бегающий взгляд тормозит на человеке напротив.       Серёжа впивается пальцами в деревянные подлокотники кресла.       — Сергей, Вы меня слышите? — голос ровный, спокойный. Лицо такое же, со следом лёгких морщин и зализанными назад волосами. Без татуировок.       Перед ним Дима, но это не его Дима. Похож до одури, и от этого становится страшно.       Он чувствует, как грудную клетку сдавливает.       — Да… Да… Не мог заснуть полночи, за стенкой ворочались, — наконец-то отвечает Серёжа надрывным голосом, пялясь на грёбанный белый халат. — Выпал немного… Долго не отвечал?        На халате блестящий бейдж: «Врач-психиатр: Ицков Д.О.».       — В этот раз гораздо меньше, всего… — тянет Дмитрий Олегович, кидая взгляд на наручные часы. — Около пяти минут. Вы так и не ответили, что насчёт таблеток, которые назначил Вам? Как себя чувствуете? Можете описать своё состояние?        Раздражение раздирает глотку, но он держится, кусает нижнюю губу и смотрит в бесконечно незнакомое лицо не его Димы. У этого Димы нет ни одной родинки на щеке. Или есть, просто Серёжа не видит — белый свет ламп выбелил всё живое. Или он забыл, как выглядят родинки. Или их никогда не было.       — Нормально, — врёт, и голос не дрожит. Серёжа не хочет говорить, что его Дима теперь более чёткий и осязаемый там. Но не здесь. — Даже слабовато. Может, стоит всё-таки на три раза в день перейти?       Серёжу перекашивает в подобии улыбки, Дмитрий Олегович притворно-заинтересованно трёт подбородок, под столом качает ногой в выглаженных брюках со стрелками и что-то размашисто пишет ручкой.       — Пока нет… Пока нет, — голос твёрдый, и Серёжа не уверен сам в своей фальшивой убедительности. — Давайте пока оставим как есть, ещё понаблюдаю. Больше ничего не беспокоит? Тошнота? Головная боль?       Серёжа сидит с открытыми глазами и чувствует, как реальность растекается по краям. Как талая вода. Как воск. Он отрицательно мотает головой. Сейчас хочется лишь скорее закрыть глаза и обнять своего Диму.       — Всё хорошо, — говорит Серёжа, и растягивает рот в улыбке так, чтобы Дмитрий Олегович всё-таки поверил.       Дмитрий Олегович, естественно, не верит. Но кивает.       И Серёжа наконец закрывает глаза — ровно на секунду. Чтобы убедиться: его Дима всё ещё там.       И он там.       Оборачивается, когда встревоженный Серёжа хватает его за плечи, поворачивает к себе лицом и целует жадно, исступлённо, и Дима поддаётся, обнимает в ответ, цепляется руками за его лопатки, поглаживая нежно и успокаивающе.       — Всё ок? Хуёвый сон приснился? — спрашивает Дима, позади него стоят две кружки, чайник уже закипел, и микроволновка гудит, прокручивая тарелку с остатками вчерашней пасты из ресторана.       — Просто неебически хуёвый, родной, ты бы знал, — кривится Серёжа, трётся своим любом о чужой, и с силой втягивает носом воздух.       Пахнет Димиными духами, стиранным бельём и жасмином из открытого окна.       Димино лицо чёткое, не расплывается, лишь слегка опухшее, заспанное, и на лице его, наверное, одна из самых любимых Серёжиных татуировок.       «Immortal»       Перед ним его Дима, почти не кривится от боли в пояснице после ночного секса, не ворчит, лишь ластится, лохматит его без того растрёпанные волосы, заботливо и понимающе кивает, когда Серёжа прижимается к его груди, слушая ровно стучащее сердце.