Ближе

Влад потом долго будет думать, что гастроли научили его главному и дело совсем не в музыке. И не в том, как держать зал, когда голос уже садится, а улыбка всё равно должна быть на месте. Не в том, как засыпать в автобусе под чужой смех, чужие звонки домой, чужие попытки допеть припев, который и на сцене-то едва пережил последний куплет. Не в том, как менять города, гостиницы, гримёрки, лица, сцены и всё равно каждый вечер выходить так, будто именно этот зал — первый и единственный. Нет. Гастроли научили его тому, что дом — это не стены. Стены менялись слишком быстро, чтобы успевать становиться чем-то важным. Сегодня — узкий номер с жёлтым покрывалом и видом на парковку. Завтра — гостиница с ковролином цвета усталой свёклы, где в коридоре пахнет хлоркой, пыльными шторами и чужими духами. Послезавтра — ещё какой-то город, ещё какая-то сцена, ещё какие-то букеты, ещё чьи-то руки за ограждением, ещё кто-то кричит твоё имя так, будто знает тебя лучше, чем ты сам. А ты не знаешь. Ты просто едешь дальше. С рюкзаком, в котором всё всегда лежит неправильно. С одеждой, пахнущей сценой, автобусом и чужими гримёрками. С телом, которое живёт в режиме: концерт — переезд — гостиница — саундчек — концерт. С головой, где музыка не выключается даже во сне. И где-то между всем этим Дима начинает становиться единственным постоянным местом. Сначала Влад не формулировал это так. Конечно, нет. Он вообще тогда плохо формулировал всё, что было важнее расписания, куплетов и того, кто занял нормальное место в автобусе. Ему казалось, что это просто привычка. Дима рядом в звездном доме — удача. Дима рядом на сцене — привычка. Дима рядом в автобусе — удобно. Дима в соседней кровати в гостиничном номере — так распределили. Дима, который молчит после концерта чуть дольше остальных, — ну, он всегда такой. Дима, которого хочется разбудить, если он слишком долго не отвечает на шутки, — это потому что без него скучно. Очень простые объяснения. Почти убедительные. Если не смотреть слишком внимательно на то, как тело каждый раз успокаивается, когда Дима входит в поле зрения. Если не замечать, что в любом шумном помещении Влад первым делом ищет глазами именно его. Если не думать о том, почему чужая рука на Димином плече раздражает сильнее, чем сбившийся монитор на сцене. Лучше было не думать. И Влад старался. Получалось плохо.

***

В тот вечер концерт закончился позже, чем обещали. Это вообще было свойством гастролей: всё заканчивалось позже, начиналось раньше, длилось дольше и требовало больше сил, чем предполагал любой расписанный лист. Сначала задержали выход из-за света, потом кто-то из местных организаторов перепутал очередность номеров, потом зал слишком громко требовал ещё, потом администратор сказал «быстро на поклон», и это «быстро» растянулось ещё на двадцать минут автографов, фотографий и чужих эмоциональных признаний. Влад любил это. Правда любил. В нём было слишком много энергии, чтобы не откликаться на зал. Иногда казалось, что публика кричит — и в нём самом что-то встаёт на место. Как будто сотни чужих голосов собирают его в человека, которым он пока только учился быть. Но после концерта всегда наступал странный провал. Адреналин сначала держал за горло, не давая почувствовать усталость. Ты смеёшься, говоришь громче обычного, обнимаешь всех подряд, делаешь вид, что можешь сейчас пробежать ещё один концерт, ещё один город, ещё одну жизнь. Потом он отпускал. Медленно. И под ним обнаруживалось тело: мокрая от пота футболка, саднящее горло, тяжёлые ноги, лицо, на котором улыбка ещё осталась, а сил для неё уже нет. Обнаруживалась голова, полная обрывков музыки, чужих фраз, света, криков и той пустоты, которая всегда приходила после слишком большого шума. У служебного выхода было холодно. Ночной воздух ударил в лицо сразу, стоило им вывалиться из здания. Кто-то закричал от перепада температуры, кто-то натянул капюшон, кто-то всё ещё держал в руках цветы. Девочки за ограждением снова ожили, будто весь концерт был только разминкой перед этим моментом. — Влад! — Дима! — Посмотрите сюда! — Можно фото? — Мы вас любим! Влад улыбался. Автоматически, но не фальшиво. Он махал, подходил ближе, принимал блокноты, выводил подписи на открытках, иногда успевал сказать «спасибо» так, чтобы человек поверил, что именно его услышали. Это тоже было искусство. Не совсем сценическое. Более опасное. Потому что люди отдавали тебе слишком много настоящего, а у тебя не всегда было чем ответить. Дима стоял рядом. Чуть в стороне, но всё равно рядом. Влад чувствовал его даже спиной. У Димы была другая манера быть с поклонниками. Он не раздавал себя так широко, как Влад. Не бросался в толпу улыбкой, не играл с каждым взглядом. Он был мягче. Точнее. Как будто не мог позволить себе быть поверхностным даже в автографе на случайной фотографии. Девушка у ограждения протянула Диме белого плюшевого медведя. — Это вам, — сказала она дрожащим голосом. — Вы сегодня так пели… Я просто… Она не договорила. Дима взял медведя обеими руками, наклонился чуть ближе и улыбнулся. Не просто улыбнулся. Ослепительно. Не специально, нет. Не для камеры. Не той выученной публичной улыбкой, которая у всех них уже начала появляться как отдельная мышца лица. А как будто девушка действительно попала в него чем-то простым и беззащитным. — Спасибо, — сказал он. — Правда. Очень. Девушка закрыла лицо ладонями и почти заплакала. Влад смотрел на это и чувствовал странное. Не раздражение. Нет. Раздражение было бы проще. Его можно было бы объяснить усталостью, холодом, тем, что пора в автобус, что все стоят, что администратор сейчас начнёт орать. Это было другое. Щемящее. Дима в такие моменты становился настолько мягким, что Владу хотелось то ли закрыть его от всех, то ли забрать эту улыбку себе одному, то ли сделать что-нибудь совершенно идиотское — например, перехватить его за рукав и сказать: хватит, пошли, ты уже достаточно всем отдал. Он не сказал. Разумеется. Просто шагнул ближе. — Дим, — позвал администратор где-то сзади. — В автобус, у нас график. Дима кивнул девушке, ещё раз улыбнулся и повернулся. Плюшевый медведь остался у него в руках. Влад посмотрел на игрушку. — Серьёзный конкурент. Дима моргнул. — Кто? — Медведь. Он уже явно понравился тебе больше, чем я. — Он молчит. — Запрещённый прием. — Зато честный. — Я тоже иногда молчу. Дима посмотрел на него с таким искренним сомнением, что Влад едва не рассмеялся. — Не делай такое лицо, — сказал он. — Какое? — Несправедливое. — Это моё обычное. — Вот именно. Дима усмехнулся. Устало. Но всё равно усмехнулся. И Владу почему-то стало легче. Как будто весь вечер, все крики, вся сцена, весь чужой восторг наконец собрались в одну понятную точку: Дима рядом, отвечает, смотрит на него этим своим чуть насмешливым взглядом. Значит, всё нормально.

***

В автобусе было душно. Гастрольные автобусы вообще обладали редкой способностью за десять минут превращаться в маленькую передвижную вселенную, где одновременно происходило всё: кто-то ел, кто-то спал, кто-то громко обсуждал концерт, кто-то пытался снять макияж влажной салфеткой, кто-то звонил маме, кто-то смеялся так, будто только что не отработал два часа под прожекторами. Пахло куртками, кофе из автомата, сладкими духами, мокрыми волосами, пластиком сидений и чем-то неизбежно дорожным — пылью, бензином, усталостью. Влад зашёл одним из первых и сразу кинул рюкзак на соседнее сиденье. — Занято, — сказал он, когда один из ребят остановился рядом. — Кем? — Моим плохим характером. — Ему отдельное место нужно? — Ему нужен покой. — Передай ему, что он звезда. — Он в курсе. Ребята засмеялись и прошли дальше. Влад сел у окна, вытянул ноги настолько, насколько позволяла совесть и расстояние до переднего кресла, и сделал вид, что смотрит в телефон. На самом деле ждал. Дима вошёл через минуту. С медведем под мышкой, сумкой на плече и тем самым выражением лица, которое обычно означало: он уже мысленно где-то не здесь, но тело пока послушно перемещается по маршруту. Остановился рядом с Владом. Посмотрел на рюкзак. Потом на Влада. — У твоего характера хорошее место. — Он может подвинуться ради тебя. — Какая честь. — Не привыкай. Дима сел. И автобус сразу стал правильным. Это было нелепо. Один и тот же салон. Те же люди. Тот же шум. Те же окна, в которых отражались их лица и редкие фонари. Но стоило Диме сесть рядом, как всё внутри Влада переставало метаться. Не успокаивалось полностью. Нет. С Димой рядом спокойствия как раз часто становилось меньше. Но мир получал центр. Автобус тронулся. Город медленно поплыл назад: мокрый асфальт, вывески, одинокие остановки, тёмные дворы, поздние окна, в которых жили люди с нормальными кухнями, нормальными кроватями, нормальными вечерами, где никто не приезжал в гостиницу в два ночи, чтобы через пять часов снова ехать на саундчек. Влад смотрел в окно и видел вместо города Димино отражение. Размытое, чуть бледное от автобусного света. Волосы растрепались после концерта, несколько прядей падали на лоб. В руках он всё ещё держал медведя, будто забыл его убрать. Смешной. Уставший. Неестественно красивый в этом плохом свете. Влад отвернулся. Потом снова посмотрел. Это становилось проблемой. Точнее, проблемой оно было давно, просто Влад пока не придумал, как её назвать так, чтобы не стало страшно. — Ты живой? — спросил он. Дима не открыл глаз. — Спорно. — Если что, я могу дать официальный комментарий прессе: «Дмитрий Бикбаев героически пал от усталости после концерта, но до последнего держал на руках медведя». Дима улыбнулся, не открывая глаз. — Не смей трогать медведя. — Уже ревнуешь? Слово вылетело легко. Слишком легко. Влад сам понял это в ту же секунду. Дима открыл глаза. Повернул голову. Посмотрел на него. — К медведю? — Ну мало ли. Он молчит. У него сильная позиция. Дима рассмеялся. Тихо, коротко, почти в нос. Но рассмеялся. И это спасло. Почти. — Ты невыносим, — сказал он. — Зато активный. — Это не всегда плюс. — Для тебя — плюс. А то ты сейчас окончательно растворишься в автобусном кресле. Дима откинул голову назад. — Я бы не отказался. — От чего? — Раствориться. Влад замолчал. Фраза была сказана устало. Без драматизма. Просто как факт человека, который слишком долго держался, а теперь хотел исчезнуть хотя бы на час. Но Влада она ударила странно. Не больно. Скорее тревожно. Он слишком редко видел Диму по-настоящему без сил. Не сонным, не раздражённым, не язвительным — это всё было привычно. А вот таким: мягким от усталости, почти прозрачным, с опущенными ресницами и руками, которые больше не пытались всё контролировать. В такие моменты рядом с нежностью в Владе поднималось что-то более грубое. Не злое. Но почти животное. Желание забрать. Увести. Посадить куда-нибудь, где никто не тронет. Закрыть собой от фанаток, администраторов, камер, ребят, графиков, чужих ожиданий, от всего этого бесконечного «Дима, улыбнись», «Дима, выйди», «Дима, давай ещё раз». И одновременно — другое желание, от которого Влад каждый раз отворачивался внутренне так резко, будто мог не заметить собственное тело. Дотронуться. Не случайно. Не плечом в шутке. Не рукой на сцене. Не толкнуть, не обнять при всех, не повиснуть на нём под смех ребят. А так, чтобы стало понятно. Чтобы у Димы тоже сбилось дыхание. Чтобы он перестал смотреть сквозь усталость куда-то вдаль и посмотрел на него. Только на него. Влад сжал пальцы на ремне рюкзака. — Эй, — сказал он тише. — Ты правда нормально? Дима открыл глаза. На этот раз без улыбки. — Да. — Врёшь? — Немного. — Насколько? Дима подумал. — Процентов на сорок. — Много. — После концерта допустимо. — А остальные шестьдесят? — Жив. Влад кивнул. — Уже хорошо. Это прозвучало слишком серьёзно. Они оба это услышали. Дима посмотрел на него внимательней, и Влад тут же сделал то, что умел лучше всего: перевел все в шутку. — Если умрёшь, медведя заберу я. — Даже не мечтай. — Он ко мне привыкнет. — Ты его испортишь. — Я всех немного порчу. Дима усмехнулся. — Не спорю. И в этой усмешке было что-то такое тёплое, такое усталое и своё, что Влад вдруг понял: он всё равно уже пропал. Не сейчас. Не в этот момент. А значительно раньше.

***

Они ехали почти час. Первые двадцать минут в автобусе было шумно. Потом шум начал оседать. Один за другим фабриканты затихали: кто-то заснул, уронив голову на стекло, кто-то всё ещё листал фотографии, но уже без прежнего возбуждения, кто-то тихо говорил по телефону, отвернувшись к окну. Влад не спал. Дима тоже. Хотя несколько раз казалось, что вот сейчас провалится: ресницы опускались, голова едва заметно клонилась в сторону, пальцы на медведе расслаблялись. Потом он снова открывал глаза. Смотрел вперёд. Молчал. — Ты почему не спишь? — спросил Влад. — Не получается. — После концерта? — Именно после концерта. Влад понял. Адреналин у всех сходил по-разному. Кто-то вырубался мгновенно, едва коснувшись сиденья. Кто-то становился резким, голодным, громким. Кто-то начинал плакать без причины. Дима после концертов чаще всего уходил внутрь себя. Как будто на сцене его было слишком много, и потом он должен был собрать обратно всё, что раздал. — А у тебя? — спросил Дима вдруг. — Что? — Получается? — Спать? — Быть после этого нормальным. Влад повернул голову. Дима смотрел в окно. В отражении его лицо было спокойным. Слишком спокойным для вопроса. — Я никогда не был нормальным, — сказал Влад. — Удобно. — Очень. Сразу меньше ожиданий. — Неправда. От тебя как раз все всё время чего-то ждут. Влад хотел ответить шуткой. Не успел. Потому что Дима сказал это тихо и как-то слишком точно. Без жалости. Без анализа. Просто озвучил. — От тебя тоже, — сказал он. — Да. — И что ты с этим делаешь? Дима чуть улыбнулся. — Делаю вид. — Что справляешься? — Что это неважно. Влад молчал. Автобус шёл по трассе. За окном темнота была почти сплошной, только редкие огни заправок и дорожные знаки выныривали из неё, как чужие мысли. В салоне стало тише. Кто-то храпел. Где-то сзади тихо смеялись Юля и Дакота. Впереди администратор шепотом ругался с кем-то по телефону. Влад вдруг почувствовал, что эта ночь запомнится. Ни по какой-то конкретной причине. Не потому, что случилось что-то большое. А потому что большие вещи иногда начинаются именно так: в душном автобусе, среди спящих людей, в разговоре о том, как делать вид, что ты справляешься. — У тебя получается, — сказал Влад. Дима повернул голову. — Что? — Делать вид. — Это комплимент? — Не знаю. — Тогда не принимаю. — Принимай, я редко даю неоформленные комплименты. Дима усмехнулся, но взгляд не отвёл. — А ты? — Что я? — Тоже делаешь вид? Влад пожал плечом. — Я шумлю. — Это не ответ. — Это мой способ. Дима несколько секунд смотрел на него. Потом кивнул. — Понятно. От этого «понятно» Владу стало неуютно. Потому что Дима действительно понял. Не всё, конечно. Никто не мог понять всё. Но какую-то часть — да. Ту самую, которую Влад прикрывал смехом, движением, нахальством, голосом, сценической уверенностью и этой своей вечной способностью занимать комнату раньше, чем кто-то успеет спросить, можно ли. Дима видел, что за всем этим тоже иногда ничего нет. Только усталость. И желание, чтобы кто-то всё равно остался рядом. Влад вдруг очень ясно ощутил Димину руку рядом. Она лежала на подлокотнике между сиденьями. Тонкая, расслабленная, ладонью вниз. Несколько сантиметров от его пальцев. Не нарочно. Просто так. Влад посмотрел на неё. Потом на Диму. Тот снова смотрел в окно. Влад мог бы коснуться. Легко. Случайно. Почти незаметно. Списать на качнувшийся автобус, на тесноту, на сонную неуклюжесть. Мог бы. Но не стал. Пока не стал. Потому что иногда желание бывает таким сильным именно от того, что ты ничего не делаешь. Оно не расходуется в движении, не превращается в жест, не получает выхода. Просто стоит внутри тяжёлым горячим комом и мешает дышать. Влад убрал руку на своё колено. Дима, кажется, заметил. Конечно, заметил. Но ничего не сказал.

***

Гостиница встретила их ярким холлом, сонным администратором и запахом полированной мебели. Этот запах Влад уже научился узнавать в любом городе: смесь дешёвого цитрусового освежителя, старого ковролина, кофе из автомата, чужих чемоданов и пыли, которую не видно, но она всегда есть в воздухе. В холле стояли диваны, на которых немедленно начали оседать люди. Кто-то упал лицом в шарф, кто-то потребовал ключи, кто-то хотел есть, кто-то — гулять, потому что «мы же в городе, нельзя просто спать». Влад хотел спать. И не хотел. Тело было разбито, но внутри ещё светилась концертная искра. Маленькая, злая, упрямая. Она не давала сразу провалиться в сон, заставляла реагировать на голоса, на смех, на Диму, который стоял у стойки регистрации рядом с администратором и пытался выяснить, почему их номер опять оказался не на том этаже. — Нам обещали два соседних, — говорил Дима ровно. — У нас переселение туристов, — виновато отвечала девушка за стойкой. — Один номер пришлось заменить. — На какой? — Двухместный. На шестом. — Мы и должны были быть в двухместном. — Да, но… Дима закрыл глаза. Совсем на секунду. Влад увидел и подошёл. — Проблемы? — Нет, — сказал Дима. — Просто гостиничный квест. — Люблю квесты. — Ты любишь хаос. — А ты любишь делать вид, что можешь его победить. Девушка за стойкой растерянно посмотрела на них. Влад улыбнулся ей своей самой очаровательной улыбкой. — Всё нормально. Мы возьмём что дают, только скажите, там кровати раздельные или нас решили окончательно сплотить коллективно? — Влад, — сказал Дима. — Что? — Молчи. — Я помогаю. — Именно поэтому молчи. Администратор наконец нашла карточки и протянула их Диме. — Номер шестьсот тринадцать. Завтрак с семи до десяти. Лифт справа. — Спасибо, — сказал Дима. Влад забрал у него одну карточку раньше, чем тот успел убрать обе в карман. — Я тоже имею право на доступ к нашему семейному очагу. Дима посмотрел на него. — Ты сейчас очень близок к тому, чтобы ночевать в холле. — Там диван неудобный. — Привыкнешь. Влад засмеялся. Слишком громко для ночного холла. Кто-то из ребят обернулся. — Вы идёте гулять? — крикнули им с дивана. — Мы нашли место, там вроде работает кухня! — Я за! — отозвался кто-то ещё. — Я пас, — сказал Дима сразу. Влад повернулся к нему. — Совсем? — Совсем. — Скучный. — Зато утром буду похож на отдохнувшего человека. — Тоже аргумент. — А ты? Вопрос был простой. Нормальный. Пойдёшь ли ты со всеми или поднимешься в номер. Но Влад почему-то услышал в нём больше. Или хотел услышать. В холле шумели. Ребята смеялись, спорили, кто успеет переодеться за пять минут, кто-то уже пытался заказать такси, администратор безнадёжно смотрела на эту ночную молодую катастрофу. Можно было пойти. Влад обычно так и делал. Шум, город, еда, ещё немного жизни после концерта. Продлить вечер, пока он не рассыпался окончательно. Не оставаться наедине с тем, что внутри. Но Дима стоял перед ним с карточкой от номера, плюшевым медведем под мышкой и усталостью на лице, которая делала его почти невыносимо нежным. И Влад понял, что никуда не хочет. — Я тоже пас, — сказал он. Дима поднял бровь. — Ты? — Что «я»? — Ты отказываешься от еды, ночного города и возможности громко мешать людям? — Я расту как личность. — Подозрительно. — Скажи спасибо. — Спасибо. Дима сказал это тихо. Почти без улыбки. Но Влад всё равно почувствовал. Как будто это «спасибо» было не за отказ от гулянки. А за то, что он остаётся. Ребята ушли минут через десять. Холл опустел резко, как после выключенной музыки. Остались только чемоданы у стены, сонная девушка за стойкой и какой-то мужчина в пальто, который читал газету так, будто всё происходящее его давно не удивляло. Влад и Дима поднялись в лифте молча. Лифт был тесный, зеркальный, с жёлтым светом сверху. В отражении они выглядели странно: оба после концерта, уставшие, с растрёпанными волосами, с сумками, с одинаково потерянными лицами людей, которые должны были быть счастливыми, потому что всё получается, всё движется, их узнают, их любят, их ждут. И оба почему-то молчали так, будто всё это слишком мало значило. На шестом этаже пахло ковролином и чужим табаком. Номер оказался обычным. Две кровати. Тумбочка между ними. Письменный стол у окна. Кресло с потёртыми подлокотниками. Телевизор на комоде. Ванная с белым светом и маленькими флаконами шампуня. Влад кинул сумку на кровать у двери. Дима поставил медведя на стол. Они оба посмотрели на него. — Он будет следить за нами, — сказал Влад. — Тогда веди себя прилично. — При нём? — Хотя бы при нём. Влад хотел сказать что-нибудь. Что-нибудь лёгкое. Про приличие. Про медведя. Про то, что Дима слишком серьёзно относится к плюшевым свидетелям. Но Дима уже снял куртку. И в этом не было ничего особенного. Человек просто снимает куртку в гостиничном номере. Обычная вещь. Только под курткой была тонкая чёрная футболка, прилипшая после концерта к спине. Дима устало потянулся, поднимая руки, и у Влада взгляд сам зацепился за линию его талии, за выступившие под тканью лопатки, за тонкую шею, на которой ещё оставался след грима у воротника. Внутри снова поднялось то самое. Грубое. Горячее. Неуместное. Влад резко отвернулся к своей сумке и начал искать зарядку так усердно, будто от неё зависело спасение мира. — Я в душ, — сказал Дима. — Угу. — Ты меня вообще слышал? — Да. — Что я сказал? Влад вытащил из сумки какую-то футболку, не ту, которую искал. — Что медведь будет судить меня за моральное падение. Дима фыркнул. — Почти. Дверь ванной закрылась. Через несколько секунд зашумела вода. И номер стал другим. Слишком тихим. Влад сел на край кровати и уставился на свои руки. За стеной лилась вода. Глухо, ровно, почти успокаивающе. В коридоре кто-то прошёл, протащив чемодан. Где-то далеко хлопнула дверь. Телефон завибрировал сообщением от кого-то из ребят: "мы нашли еду, вы скучные". Влад не ответил. Он слушал душ. И ненавидел себя за то, что слушает. Это было не красиво. Не романтично. Это было слишком близко, слишком просто: знать, что Дима за тонкой дверью смывает с себя концерт, пот, грим, чужие взгляды, усталость; представлять распаренную кожу, мокрые волосы, расслабленные плечи; понимать, что через несколько минут он выйдет сюда — в их общий номер — мягкий после воды, сонный, домашний настолько, насколько вообще можно быть домашним в гостинице на одну ночь. Домашний. Вот опять. Влад провёл ладонью по лицу. — Прекрати, — сказал он себе тихо. Медведь со стола, к счастью, не ответил. Когда вода выключилась, Влад почему-то сразу встал. Потом понял, что это странно, и сел обратно. Потом снова встал, подошёл к окну, отдёрнул штору и уставился на ночной город. Внизу была парковка. Несколько машин. Пустой тротуар. Фонарь, под которым мокрый асфальт блестел так, будто город тоже только что вышел из душа и не успел высохнуть. Дверь ванной открылась. Влад не обернулся сразу. Не потому что был сильный. А потому что испугался. — Ты чего стоишь в темноте? — спросил Дима. Голос у него был ниже после душа. Мягче. Влад всё-таки повернулся. И мир на секунду стал слишком простым. Дима стоял в серой футболке и домашних штанах, с полотенцем в руках. Волосы мокрые, растрёпанные, кожа распаренная, лицо без косметики — открытое, чуть усталое, почти детское в этой внезапной беззащитности. На щеках ещё держалось тепло воды. Губы были мягче обычного. Глаза — тёмные от усталости и чего-то задумчивого. Он был красивым. Это слово оказалось слишком маленьким. Влад смотрел на него и чувствовал, как нежность поднимается так резко, что почти больно. Щемящая. Глупая. Беспомощная. И вместе с ней — желание. Не милое. Не аккуратное. Не то, которое можно спрятать за шуткой и сказать: «Да ладно, мы же друзья». Желание было прямым, тяжёлым, почти грубым в своей честности. Не сделать больно — нет. Ни за что. Скорее наоборот: взять бережно и присвоить так, чтобы никто больше не мог смотреть на Диму в этой распахнутой, распаренной, мягкой красоте без его разрешения. От такой мысли стало стыдно. И жарко. — Свет не хотел включать, — сказал Влад наконец. Гениально. Очень глубокий ответ. Дима посмотрел на него чуть насмешливо. — Благородно с твоей стороны. Темнота оценила. — Я стараюсь для интерьера. Дима усмехнулся. И вдруг улыбнулся шире. Ослепительно. Без причины. Просто потому что усталость, душ, ночь, закрытая дверь номера и Влад у окна, наверное, сложились для него во что-то смешное и мягкое. От этой улыбки Влад забыл, что собирался сказать дальше. Он много раз видел Димину улыбку. На сцене. В камеру. Для поклонников. Для преподавателей. Для ребят. Для того, чтобы скрыть раздражение. Для того, чтобы не показать боль. Но эта улыбка была другая. Домашняя, хотя дома у них не было. Влад вдруг понял, что хочет быть причиной такой улыбки всегда. И тут же испугался этой мысли настолько, что отвернулся первым. — Я тоже в душ, — сказал он. — Иди. — Не скучай. — Постараюсь пережить. — С медведем? — Он надёжней тебя. — Предатель. Дима сел в кресло у окна, забравшись в него почти с ногами, и начал тереть полотенцем волосы. Свет из ванной падал на него сбоку, делая кожу тёплой, почти золотистой. Он выглядел мягким. Расслабленным. Не тем Димой, который на сцене держал спину так, будто даже свет должен его слушаться.