Ближе

К четырнадцатому февраля зима окончательно перестала быть красивой. Она стала гастрольной. Мокрой. Серой. С ледяным ветром у служебных входов, грязным снегом у колёс автобуса и батареями в гостиницах, которые либо не работали совсем, либо пытались сварить человека заживо к утру. Влад раньше думал, что зима — это огни, снег, горячий чай и красивые шарфы. Теперь он знал: зима — это когда после концерта ты выходишь разогретый, мокрый от сцены, счастливый ровно три секунды, а потом тебе в лицо бьёт ветер, и вся романтика заканчивается на уровне носа. Дима в такие моменты обычно молчал. Поднимал воротник куртки, прятал подбородок, щурился от снега и выглядел так, будто лично разочаровался в природе. И Влад каждый раз, абсолютно каждый, хотел взять его за руку. Иногда брал. Теперь это уже не было событием. То есть было. Конечно, было. Просто они научились делать вид, что нет. За последние недели у них появился целый язык, который никто не слышал. Короткое касание мизинцами в автобусе. Пальцы, случайно встретившиеся на сиденье между ними. Ладонь Влада, накрывающая Димину руку в кармане куртки, пока они стояли за кулисами и ждали выхода. Дима, который не смотрел, но всегда отвечал — чуть заметным движением пальцев, слабым сжатием, тем самым маленьким «я здесь», от которого у Влада каждый раз становилось тише внутри. Никто ничего не говорил. Марк молчал с видом человека, которому за молчание положена медаль. Корнелия смотрела на них иногда слишком внимательно и улыбалась в стакан с кофе. Юля пару раз вздыхала так театрально, что Влад хотел подать ей заявление о прекращении спектакля. Сергей ничего не замечал, потому что Сергей был занят выживанием, едой и философскими претензиями к расписанию. Всё было как прежде. И совсем не как прежде. Потому что у них с Димой теперь была тайна. Не названная. Не оформленная. Не спрятанная в словах. Просто тёплая. Как Димина ладонь в его пальцах. Как украденная толстовка. Как короткое касание на сцене, после которого зал взорвался, а Влад весь остаток песни чувствовал руку так, будто Дима всё ещё держал его. И вот пришло четырнадцатое февраля. День всех влюблённых. Самый неподходящий день на свете для людей, которые упорно делали вид, что ничего такого между ними не происходит.

***

Утро началось с плюшевого сердца. Оно было огромным. Нелепым. Красным. И почему-то досталось Марку. — Это не сердце, — сказал Сергей, обойдя подарок по кругу. — Это угроза. — Это любовь, — сказала Юля. — Любовь должна быть транспортабельной. — Ты просто завидуешь. — Конечно, завидую. Мне подарили шоколадку, и ту Артем съел. — Она лежала одна, — сказал Артем. — Это не повод. Влад стоял у стойки регистрации с бумажным стаканом кофе и наблюдал за всем этим с безопасного расстояния. Кофе был отвратительный. Настолько, что мог бы начать сольную карьеру в жанре психологического давления. Дима сидел на подлокотнике кресла неподалёку, листал телефон и время от времени поправлял волосы. Задние пряди у него были заколоты маленькой невидимкой, чтобы не лезли на шею, а впереди отрастающая чёлка всё равно падала на глаза, упрямая, как и её владелец. Боковые прядки мягко ложились у лица, и Влад уже минуту пытался не смотреть. Плохо пытался. Дима поднял глаза. — Что? Влад сразу сделал глоток кофе. Ошибка. Он поморщился. — Я думаю, можно ли привлечь автомат к ответственности за это преступление. Дима посмотрел на стакан. — Ты сам это купил. — Жертва не виновата. — Ты драматизируешь. — Это напиток с привкусом предательства. Дима протянул руку. — Дай. Влад отдал стакан. Дима сделал осторожный глоток, замер, посмотрел внутрь и вернул обратно. — Да, предательства. — Спасибо. — Но заслуженного. — Почему? — Ты сам выбрал кофе из автомата с надписью «капучино люкс» за пятнадцать рублей. — Я верил в чудо. — Сегодня день любви, а не день чудес. Влад чуть не сказал: «А разница?» Не сказал. Потому что фраза была слишком близко к чему-то. Вместо этого он посмотрел на Диму, на его пальцы вокруг телефона, на тонкое запястье, выглядывающее из рукава, и почувствовал привычное уже желание коснуться. Не острое. Не тёмное. Утреннее. Почти домашнее. Как проверить, не замёрз ли. Как убедиться, что он рядом. — Кстати, — сказал Марк, появляясь рядом с огромным сердцем под мышкой. — С праздником всех эмоционально нестабильных. — Спасибо, — сказал Влад. — Очень персонально. — Я старался. Юля тут же повернулась к ним. — А вы друг друга поздравили? Влад сделал вид, что не понял. Дима тоже. Получилось плохо у обоих. — С чем? — спросил Влад. — С Днём всех влюблённых, — сказала Юля невинно. — Мы не все, — ответил Дима. — А кто? — Отдельные представители гастрольной фауны. Сергей поднял руку. — Я представитель голодной фауны. — Как всегда. Юля посмотрела на Влада. Потом на Диму. Потом снова на Влада. — Ладно, — сказала она слишком сладко. — Не буду мешать вашей фауне. — Спасибо, — сказал Влад. — Очень щедро. — Пользуйтесь, пока добрая. Дима спрятал улыбку в воротник. И Влад почувствовал это. Не увидел даже. Именно почувствовал. Улыбка Димы уже давно работала для него как отдельный источник тепла.

***

День прошёл в постоянном движении. Обед где-то на заправке, где Сергей назвал пирожок «сомнительным, но эмоционально необходимым». Саундчек. Холодный зал. Потом — гримёрка, где батарея опять решила не работать, зато чайник кипел так агрессивно, будто мстил за всех. Поклонницы передали подарки. Открытки. Шоколад. Плюшевых медведей. Сердца. Письма в конвертах с блёстками, которые потом ещё долго находились на одежде, в волосах и в ботинках Артема. Диме подарили маленькую коробку с ленточкой. Влад заметил, как он открыл её, улыбнулся и аккуратно положил в сумку. — Что там? — спросил он, стараясь звучать равнодушно. Дима поднял глаза. — Любопытно? — Я осуществляю контроль качества подарков. — Там конфеты. — Опасно. — Почему? — Тебя можно подкупить сладким. Дима чуть улыбнулся. — Меня можно подкупить тишиной. — Жестоко. — Но эффективно. Влад хотел ответить, но администратор позвала всех на построение перед выходом, и момент утонул в шуме. Концерт был тёплым. Зал будто заранее решил любить их сегодня громче обычного. В первых рядах было много сердечек — бумажных, плюшевых, нарисованных на плакатах. Кто-то держал растяжку с кривоватыми буквами: «ВЫ — НАША ЛЮБОВЬ». — Видел? — спросил Дима тихо за кулисами, перед их выходом. — Что? — Нас назначили общей любовью. — Ответственная должность. — Справишься? — Я рожден для бюрократии чувств. Дима фыркнул. И в этот момент Влад коснулся его пальцев. Коротко. Сбоку. Там, где темнота кулис ещё прятала их от зала. Дима не посмотрел. Но его мизинец скользнул вдоль пальцев Влада и на секунду зацепился. Вот так. Совсем немного. Почти ничего. Но Владу хватило, чтобы выйти на сцену с ощущением, будто под кожей зажгли лампу. Во время песни они держались за руки снова. Совсем недолго. Почти случайно. Влад сделал шаг к Диме, Дима — к нему, свет ударил сбоку, зал закричал ещё до того, как их пальцы сомкнулись. На этот раз Дима сам первым нашёл его ладонь. Влад почувствовал это мгновенно. Сначала касание. Потом сжатие. Потом — крик публики, такой громкий, что на секунду невозможно было услышать даже музыку. Дима улыбнулся. Отрепетированной красивой улыбкой. Для зала. Но пальцы его сжали руку Влада иначе. Не для зала. И Влад едва не пропустил вступление. Почти. Профессионализм всё-таки спас. Или страх перед администратором. Трудно сказать.

***

После концерта их снова ждали у служебного входа. Зима сегодня была особенно злой. Снег шёл мелкий, колючий, почти горизонтальный. Девочки стояли у ограждения, кутаясь в шарфы, но когда двери открылись, сразу ожили: заговорили, закричали, протянули букеты, открытки, блокноты, диски. — Влад, с праздником! — Дима, можно автограф? — Ребята, вы сегодня такие красивые! — Спасибо за концерт! — Мы вас любим! Влад улыбался, расписывался, фотографировался. Пальцы быстро начали мёрзнуть, маркер плохо писал, кто-то протянул ему варежку с сердцем, и он надел её на одну руку ради смеха, чем вызвал новый взрыв восторга. Дима задержался рядом с девочкой, которая вручала ему письмо и никак не могла отпустить конверт от волнения. Влад смотрел на это и уже знал, чем всё закончится. Конечно. Дима опять останется последним. Дима опять дослушает всех. Дима опять скажет «спасибо» так, будто это не формальность, а действительно что то важное. И Владу снова придётся его «спасать». Очень тяжёлая обязанность. Почти подвиг. Он подождал. Ровно столько, сколько было прилично. Потом подошёл, взял Диму за руку и переплёл их пальцы. Дима даже не замер. Только повернул голову и посмотрел на него с такой тихой улыбкой, что Владу на секунду стало тепло, несмотря на снег. — Простите, — сказал Влад девочкам, — мы опять забираем Диму. Сегодня особенно нужна моральная стабильность. Праздник всё-таки. Девочки завизжали. — С Днём всех влюблённых! — крикнул кто-то. — Спасибо! — ответил Влад. — Влюбляйтесь ответственно! — А вы? — тут же спросила девушка у ограждения. Дима кашлянул. Влад сделал вид, что не услышал. И все поняли, что он сделал вид. Девочки засмеялись ещё громче. Дима сжал его пальцы. Легко. Но предупредительно. Мол, не начинай. Влад, конечно, начал. — А мы, — сказал он, пятясь к автобусу и утаскивая Диму за собой, — уже опаздываем. — Это не ответ! — крикнули им вслед. — Зато честно! — ответил Дима. И Влад рассмеялся. По-настоящему! Они дошли до автобуса, не разнимая рук. Под вспышки телефонов. Под смех фанаток. Под снег, который оседал на волосах Димы, на его чёлке, на ресницах, на воротнике куртки. Влад хотел стряхнуть. Не стал. Слишком людно. Слишком светло. Слишком много глаз. Но Дима, будто услышав эту мысль, сам чуть наклонил голову к нему, когда они поднимались по ступенькам, и Влад всё-таки смахнул снежинку с его виска большим пальцем. Быстро. Почти незаметно. Дима посмотрел на него снизу вверх. И всё вокруг опять стало опасным.

***

В автобусе было тепло. Слишком тепло. После улицы казалось, что внутри пахнет не только куртками, цветами и пластиком сидений, но и почти свободой. Ребята рассаживались шумно. Марк пытался пристроить то самое огромное сердце на верхнюю полку. — Оно не влезает, — сообщил он трагически. — Любовь не помещается в багажное отделение, — сказала Корнелия. — Это будет названием моего сольного альбома, — сказал Сергей. — Твой сольный альбом будет называться «Где еда?» — ответила Юля. — Это рабочий вариант. Влад и Дима прошли к своим местам. Руки расцепились только когда пришлось снимать куртки. И даже это почему-то почувствовалось как маленькая потеря. Влад сел у окна. Дима рядом. Как уже давно стало правильно. Неофициально. Просто если рядом с Димой оказывался кто-то другой, все почему-то быстро понимали, что это временная ошибка системы. Автобус тронулся не сразу. За окном девочки всё ещё махали руками. Кто-то показывал сердечко пальцами. Кто-то снимал на телефон. Снег летел в свет фар и казался почти красивым, пока не вспоминалось, что через пять минут он снова станет грязью под колёсами. Дима снял шарф, бросил его на колени и потёр ладони. Влад заметил. Конечно. — Замёрз? — Нет. — Врёшь? Дима посмотрел на него. — Немного. — Сколько? — Процентов на сорок. Влад усмехнулся. И протянул руку под шарфом, туда, где их движения были скрыты от прохода, от ребят, от всего автобуса. Дима посмотрел в окно. Слишком невинно. Но пальцы сразу нашли его руку. Сначала осторожно. Подушечками. Будто проверяли, можно ли здесь тоже. Можно ли после сцены. После толпы. После всех этих криков и шуток. После вопроса «а вы?», который вроде бы остался на улице, но на самом деле сел рядом с ними третьим. Влад ответил. Их пальцы соприкоснулись под шарфом. Не сплелись сразу. Просто коснулись. Дима провёл ногтем сбоку ладони, едва заметно. Влад почувствовал это резко, как искру. Не отдёрнул руку. Наоборот — чуть повернул ладонь, позволяя Диме сделать движение глубже, смелее. Они смотрели в разные стороны. Влад — в окно. Дима — на проход, где Сергей пытался доказать, что если сердце Марка не помещается на полку, его можно использовать как подушку. А под шарфом их руки медленно узнавали друг друга заново. Смешно. Они уже держались за руки десятки раз. Но каждый раз всё равно было как впервые. Сначала кончики пальцев. Потом ладонь к ладони. Потом Влад осторожно согнул пальцы. Дима не просто позволил — ответил сразу, переплетая свои с его. Крепко. Тепло. Тихо. Влад выдохнул. Дима тоже. Почти одновременно. И от этого синхронного, случайного дыхания Владу стало вдруг невыносимо легко. Автобус наконец тронулся. Город потёк за окном мокрыми огнями. Ребята постепенно стихали: кто-то ел, кто-то писал сообщения, кто-то уже пытался спать, несмотря на шум и тряску. Марк всё-таки победил сердце, пристроив его между сиденьями так, что оно теперь выглядывало в проход, как участник тура. Сергей назвал его Валентином и попросил не занимать его место. Дима молчал. Влад тоже. Их руки оставались сплетёнными под шарфом. Иногда автобус качало, и плечо Димы касалось плеча Влада. Иногда Дима чуть двигал большим пальцем по его ладони. Иногда Влад сжимал его руку в ответ. Это было почти спокойно. Почти. Потому что внутри у Влада весь день жило странное ожидание. Не торопливое. Не паническое. Просто ощущение, что четырнадцатое февраля — слишком очевидная дата, чтобы пройти мимо. Что весь этот день, весь снег, сердечки, шутки, руки, сцена, вопрос «а вы?» — всё ведёт куда-то. К чему-то. Он не знал, к чему. Или знал. Но не позволял себе называть.

***

Они приехали в гостиницу поздно. Зима, конечно, не упустила возможности добить всех напоследок: от автобуса до входа было двадцать метров, но ветер сделал из них отдельное испытание. — Я официально ненавижу День всех влюблённых, — сказал Сергей, вваливаясь в холл. — Он холодный. — Это не День всех влюблённых, это февраль, — сказала Настя. — Тем более. В холле было тепло, ярко и пахло чем-то сладким. На стойке регистрации стояла ваза с пластиковыми красными сердечками. Над лифтом висела бумажная гирлянда: «LOVE». Влад посмотрел на неё. Потом на Диму. Дима тоже смотрел на гирлянду. — Очень тонко, — сказал Влад. — Почти незаметно. — Как мы. Дима медленно повернул голову. Влад понял, что сказал это вслух. Отлично. Прекрасно. День всех признаний, видимо. — Что? — спросил Дима. — Я сказал: как снег. — Нет. — Нет? — Ты сказал не это. Влад сделал вид, что очень заинтересовался ключами, которые раздавала администратор. — У тебя слух после концерта обострился? — Избирательно. — Опасно. — Я предупреждал. Они получили карточку от номера. Разумеется, снова общий. Это уже никого не удивляло. Влад подозревал, что если однажды им дадут разные номера, вся группа воспримет это как сбой в расписании. В лифте они оказались не одни: с ними ехали Марк, Юля и огромное сердце, которое Марк держал перед собой, как щит. — Если что, — сказал он, — оно со мной. — Мы заметили, — ответил Дима. — Сегодня Валентин ночует у меня. — Поздравляю с личной жизнью, — сказал Влад. Юля хихикнула. — А у вас какие планы на вечер? Влад посмотрел на неё. Дима посмотрел на неё. Марк посмотрел на сердце. Сердце, к счастью, промолчало. — Спать, — сказал Дима. — Очень романтично, — сказала Юля. — После гастролей сон — высшая форма любви, — сказал Влад. — Запишу. Лифт открылся. Юля и Марк вышли раньше. Перед тем как двери закрылись, Юля всё-таки обернулась и сказала: — С праздником, мальчики. Улыбнулась. И ушла. Двери закрылись. Они остались вдвоём. Лифт поехал выше. Медленно. Слишком медленно. Жёлтый свет был таким же, как всегда. Зеркало — с теми же пятнами. Металлические стены отражали их усталые лица, мокрые от снега волосы, сумки, куртки, покрасневшие от холода руки. И вдруг стало тихо. После концерта. После толпы. После автобуса. После шуток. Слишком тихо. Влад посмотрел на отражение Димы. Дима смотрел на кнопки этажей. Но уголок губ у него дрогнул. — Сон — высшая форма любви? — спросил он. — Очень зрелая мысль. — Твоя? — Я сегодня философ. — Праздничный? — Романтический. Дима повернул голову. Их взгляды встретились в отражении. Не напрямую. Через зеркало. Почему-то это показалось особенно интимно. Как будто они смотрели друг на друга тайком, хотя в лифте были одни. — С праздником, — сказал Дима вдруг. Тихо. Не шутливо. Влад замер. Сердце почему-то ударило слишком сильно. — Тебя тоже. Пауза. Короткая. Плотная. Дима опустил взгляд. Потом снова поднял. — Я тебе ничего не подарил. Влад усмехнулся, стараясь сделать голос лёгким. — Я переживу. — Уверен? — Процентов на шестьдесят. — А остальные сорок? Двери лифта открылись. И вопрос остался висеть между ними. Они вышли в коридор. Здесь было тише, чем внизу. Теплее. Свет мягкий, приглушённый. За окнами — ночь, снег, редкие огни. Где-то далеко хлопнула дверь, потом снова всё стихло. Их номер был почти в конце коридора. Как будто гостиницы специально выбирали для них длинные коридоры. Чтобы было время передумать. Или наоборот — решиться. Дима шёл рядом. Не касался. Но Влад чувствовал его так, будто их руки всё ещё были сцеплены под шарфом. На середине коридора Дима остановился. Влад тоже. — Что? Дима посмотрел на него. Очень спокойно. Только пальцы сжали ремень сумки чуть сильнее. — Остальные сорок, — сказал он. Влад не сразу понял. А потом понял. Воздух стал плотнее. Не тяжёлым, как перед ссорой. Не страшный. Скорее таким, как перед первым аккордом, когда зал уже замолчал, свет уже погас, и ты знаешь: сейчас начнётся. — Что с ними? — спросил Влад. Голос вышел тише, чем он хотел. Дима сделал шаг ближе. Совсем небольшой. Но расстояние между ними сразу изменилось. Перестало быть коридором. Стало чем-то другим. — Их можно спасти, — сказал Дима. Влад смотрел на него. На волосы, чуть влажные от снега. На чёлку, упавшую на глаза. На боковые пряди у щёк. На губы. Господи. На губы он смотреть не должен был. Именно поэтому, конечно, посмотрел. Димины губы были мягкие на вид. Чуть пухлыми. Чуть обветренные от холода, но всё равно такие, что у Влада в голове внезапно стало пусто. Он раньше знал, что делать с поцелуями. С девушками всё было понятно. Не просто. Но понятно. Как наклониться. Как улыбнуться. Как пошутить после. Как удержать лёгкость. Как не вкладывать больше, чем хотел. С Димой не было понятно ничего. Потому что это был Дима. Парень. Его Дима. Первый, из-за кого у Влада сбивались все привычные настройки. Первый, перед кем он боялся не самого желания, а того, что оно может оказаться слишком настоящим. Дима стоял рядом и ждал. Не требовал. Не тянул. Просто смотрел. И Влад вдруг понял: если сейчас снова спрятаться в шутку, если отступить, если сделать вид, что не понял, — Дима позволит. Дима всегда позволял. Он никогда не брал силой. Ни руку. Ни взгляд. Ни ответ. И именно поэтому Влад не смог отступить. Он поставил сумку на пол. Медленно. Слишком медленно. Дима проследил за движением. Влад выпрямился. Шагнул ближе. — Это подарок? — спросил он хрипло. Дима чуть улыбнулся. Но глаза остались серьёзными. — Если хочешь. Вот и всё. Два слова. Если хочешь. Влад хотел. Так сильно, что стало почти страшно. Но теперь страх не остановил. Он только сделал движение осторожнее. Влад поднял руку и коснулся Диминого лица — не губ, нет, сначала щеки. Большим пальцем провёл по скуле, задел прядь волос у виска. Кожа была холодная после улицы. Дима прикрыл глаза на секунду, совсем коротко, и этого оказалось достаточно. Влад наклонился. Первое касание было почти невинным. Неловким даже. Губы к губам. Тихо. Осторожно. Так, будто они оба боялись разрушить что-то слишком хрупкое, что ещё с лета собирали из касаний, взглядов, рук под шарфом и молчания в автобусах. Димина нижняя губа была мягкая. Тёплая. Мягкая, как и казалась, но гораздо нежней любых фантазий. Влад едва коснулся её и сразу понял, что всё. Что обратной дороги больше нет. Не потому что поцелуй был громким. Наоборот. Он был почти целомудренным. Коротким. Но именно в этой осторожности было столько правды, что у Влада внутри что-то сорвалось. Он отстранился на сантиметр. Посмотрел на Диму. Дима открыл глаза. Темные. Блестящие. Слишком близкие. — Нормально? — спросил он тихо. Влад почти рассмеялся. Не потому что смешно. Потому что иначе не справиться. — На шестьдесят процентов. У Димы дрогнули губы. — А остальные сорок? Влад больше не ответил. Он поцеловал его снова. И этот поцелуй уже не был таким осторожным. Сначала всё ещё мягкий — губы скользнули по губам, Дима тихо выдохнул, и Влад почувствовал этот выдох как разрешение. Потом Дима ответил. Не резко, не торопливо, но так явно, что у Влада внутри поднялась горячая волна — от груди ниже, по животу, в колени, в пальцы. Он шагнул ещё ближе. Дима упёрся спиной в стену коридора. Не ударился — Влад успел удержать. Одна его рука легла Диме на талию. Сначала осторожно. Потом сильнее. Пальцы впились в ткань куртки, в тонкую линию под ней, притянули к себе так, что между ними почти не осталось воздуха. Дима тихо вдохнул в поцелуй и сам схватился за плечо Влада. Вот оно. Ответ. Не придуманный. Не показавшийся. Настоящий. Дима целовал его в ответ. Сначала мягко, потом глубже, горячее, смелее — как будто тоже держался слишком долго и теперь не хотел снова делать вид. Его губы раскрывались, и поцелуй сразу стал другим. Уже не вопросом. Не подарком даже. Встречей. Влад почувствовал, как Димина ладонь скользнула с его плеча к шее, как пальцы задели узел волос у затылка, как Дима чуть потянул его ближе, хотя ближе уже почти было невозможно. Всё внутри Влада вспыхнуло. Не грубо. Но сильно. Так, что он сжал Димину талию ещё крепче и сам испугался своей силы. Хотелось больше. Дольше. Глубже. Хотелось зацеловать этот тихий выдох, эту мягкую нижнюю губу, эту ответную дрожь, которую Дима уже не прятал. Хотелось забыть, что они в коридоре гостиницы, что в любой момент может открыться лифт, что Марк может прийти со своим огромным сердцем, что весь мир вообще существует. Дима тихо, почти неслышно, произнёс что-то ему в губы. Не слово. Звук. И у Влада окончательно поехала вся внутренняя логика. Поцелуй стал жарче. Интенсивнее. Влад уже не просто касался — целовал так, будто пытался наверстать всё, что не сказал. Все эти месяцы. Все сцены. Все руки под шарфом. Все взгляды в автобусе. Все шутки, за которыми пряталась правда. Дима отвечал. Господи, как он отвечал. Не пассивно. Не позволяя. А целуя его обратно — мягко и жадно одновременно, пальцами цепляясь за его куртку, чуть подаваясь навстречу, будто тоже не хотел оставлять между ними ни сантиметра. Влад не знал, от чего его ведет больше: от собственного желания или Диминого ответа. Наверное, второе. Потому что желать он уже привык. С трудом, но привык. А вот знать, что Дима хочет тоже, — это было слишком. Слишком горячо. Слишком страшно. Слишком правильно. Он оторвался первым. Не потому что хотел остановиться. Потому что иначе, кажется, не смог бы остановиться вообще. Лоб к лбу. Дыхание сбитое. Димина рука всё ещё на его шее. Пальцы Влада всё ещё слишком крепко держат Диму за талию. Они стояли в коридоре гостиницы четырнадцатого февраля, оба после концерта, после снега, после недель молчания, и пытались дышать так, будто это простая задача. Не получалось. Дима первым открыл глаза. Влад увидел, что губы у него стали ярче. Припухшие от поцелуя. Мягкие. Совершенно преступные. — Ты… — начал Влад и не закончил. Слишком много вариантов. Ты подарил мне поцелуй. Ты ответил. Ты настоящий. Ты сейчас сведёшь меня с ума. Ты первый. Ты единственный парень, которого я когда-либо хотел вот так, и я не понимаю, как с этим жить, но, кажется, уже не хочу иначе. Ничего из этого нельзя было сказать в коридоре. Да и вообще пока было нельзя. Дима смотрел на него, дышал так же неровно и, кажется, всё понял без слов. Как всегда. — Подарок подошёл? — спросил он тихо. Голос был чуть хриплый. Влад закрыл глаза на секунду. Плохая идея. С закрытыми глазами поцелуй возвращался ещё сильнее: Димины губы, его пальцы на шее, тепло под ладонью на талии, ответная дрожь. Он открыл глаза. — Есть претензия. Дима моргнул. — Какая? — Упаковка отсутствует. Дима секунду смотрел на него. Потом тихо засмеялся. Не громко. Сбито, почти беззвучно, всё ещё с пальцами Влада на талии. И от этого смеха у Влада внутри всё вдруг стало легче. Не меньше. Не безопасней. Но легче. Дима опустил руку с его шеи и ткнул пальцем ему в грудь. — Ты невыносимый. — Это да. — Я тебе поцелуй подарил. — Очень хороший. — А ты про упаковку. — Я ценю детали. Дима покачал головой, но улыбка не уходила. — Надо было подарить тебе шоколадку. — Нет, — Влад ответил слишком быстро. Дима поднял брови. Влад почувствовал, как снова становится жарко. — То есть… шоколадку тоже можно. — Слишком поздно. Подарок обмену не подлежит. — Я не просил обмен. — Хорошо. Они замолчали. И тишина больше не была натянутой. Она была почти смешной. Почти счастливой. Где-то в конце коридора звякнул лифт. Оба одновременно отпрянули друг от друга. Не далеко. Но достаточно, чтобы выглядеть хотя бы немного прилично. Влад попытался поднять с пола сумку. Дима поправил куртку, потом волосы, потом зачем-то воротник, хотя всё это только выдавало его ещё сильнее. Двери лифта открылись. Из него вышел Сергей с едой. Остановился. Посмотрел на них. На Влада. На Диму. На сумки у их ног. На то, как оба явно пытались выглядеть так, будто просто стояли в коридоре и обсуждали архитектуру. — Вы чего здесь? — спросил Сергей. Влад открыл рот. Дима ответил первым: — Обсуждаем сон как высшую форму любви. Сергей кивнул совершенно серьёзно. — Правильно. Я взял картошку. Это высшая форма ужина. И пошёл дальше. Влад проводил его взглядом. Потом посмотрел на Диму. Дима посмотрел на него. Они оба сорвались почти одновременно — тихо, сдержанно, чтобы Сергей не обернулся, но смех всё равно получился слишком живым. — Видишь, — прошептал Дима. — Надо было дарить картошку. Влад наклонился ближе. Не поцеловал. Просто коснулся лбом его виска на секунду. Очень коротко. Очень нежно. — Поздно, — сказал он. — Я уже выбрал подарок. Дима улыбнулся. — И сколько процентов довольства? Влад взял его за руку. Просто в пустом коридоре, перед дверью их номера, после первого поцелуя и с тарелкой картошки где-то за стеной. Переплёл пальцы. Сжал. — Сто, — сказал он. Дима прищурился. — Врёшь? Влад улыбнулся и потянул его к двери. — Немного. — Сколько? — Процентов на сорок. — А остальные шестьдесят? Влад открыл дверь карточкой, пропустил Диму внутрь и сказал совершенно серьёзно: — Требуют повторной экспертизы.