Детская маска

"Пшеничная ферма"

Золотое солнце раннего лета затапливало горизонт мягким, теплым светом. В небесах безмятежно пушились редкие облака, подгоняемые легким ветерком. В самом сердце равнины, окруженная океаном колышущейся пшеницы, дремала уединенная ферма. Поблизости изредка мелькали силуэты деревенских домов. Вокруг царил простор, но эта открытость была обманчивой: узкая тропка манила уйти дальше, вглубь изумрудного подлеска, где в тишине и прохладе пряталось прозрачное озеро, охраняемое плакучей ивой. Я сидела на ступенях амбара, поджав колени к груди. Солнце припекало макушку, нагревая ткань маски. Под ней кожа чесалась, но я терпела. Терпеть было привычно. Со стороны казалось, что это обычный летний день. Пшеница шуршит, где-то далеко лает собака. Но я знала... Я не глупа. Здесь тишина, здесь никогда не бывает просто тишиной. Она дышит. Ждёт. Ветер качнул стебли, и по полю пробежала золотая волна, потом изумрудная, потом снова золотая. Красиво. Слишком красиво. Так красиво, что хочется встать и пойти туда, вглубь, где тропка ныряет в подлесок, где плакучая ива полощет ветви в тёмной воде. Я знала это озеро. Мы иногда ходили туда днём, когда разрешали. Вода там была ледяная, почти чёрная, и отражала небо как-то неправильно — слишком глубоко, будто затягивала взгляд. Я одёрнула себя. Нельзя засматриваться. Краем глаза я уловила движение у курятника. Маленькая фигурка в чёрно-белой кошачьей маске. Кося. Она шла, чуть подпрыгивая на ходу, и что-то напевала себе под нос. Её хвост вернее, лоскут ткани, пришитый к платью, который болтался из стороны в сторону и издалека лишь казался хвостом. Со стороны она походила на ожившую куклу, которую забыли убрать с солнца. -Бука! - окликнула она, заметив меня, - Ты чего тут сидишь? Пойдём к озеру! Я покачала головой. - Скоро вечер. Мой голос прозвучал холодно и слишком спокойно. Настолько, что у меня самой ком в горле встал. - Ну и что? Ещё часа два точно есть. Мы быстро. Она подошла ближе и наклонилась, заглядывая мне в глаза сквозь прорези маски. Левый глаз у неё светился бирюзовым, правый — янтарным. Днём это выглядело забавно. Ночью я бы не хотела видеть эти глаза. - Ты опять боишься, - сказала она не вопрос, а утверждение. - Бука, ты вечно боишься. Даже когда солнце ещё высоко. Я промолчала. Что тут скажешь? Да, боюсь. Боюсь с тех пор, как помню себя. И ещё раньше — с тех пор, как себя не помню, но чувствую. Страх сидел во мне так глубоко, что стал частью дыхания. Кося вздохнула и плюхнулась рядом. От неё пахло сеном и чем-то сладким, кажется, она стащила с кухни кусок сахара или пока миссис Магда отвлеклась на кур, то девочка стащила булочку с маком. -Знаешь, - сказала она тихо, - мне иногда кажется, что мы уже умерли. А это всё... ну, такое чистилище. Или сон. Я покосилась на неё. - Если это сон, то очень плохой. - Не-а. В плохом сне не бывает такого неба. Посмотри. Я подняла голову. Небо и правда было прекрасным, бледно-голубое, с розовеющим краем у горизонта. Облака тянулись тонкой ватой, и в них можно было разглядеть фигуры: вон там дракон, а там рыба с длинным хвостом. Раньше, в другой жизни, я любила искать в облаках зверей. Теперь звери всегда со мной. На мне. - Кось... - позвала я. - М? Что такое Букашка? - Ты когда-нибудь думала, что там, за полями? Кося помолчала. Потом качнула головой, и уши маски смешно дёрнулись. - Думала. Но мне кажется, там ничего нет. Просто ещё поля. И ещё. А в конце снова ферма. Как в зеркальном коридоре. От её слов повеяло холодом, хотя солнце всё ещё грело. Я обхватила колени крепче. - Не говори так... - А как говорить? Правду? - Лучше просто молчи. Кося фыркнула, но замолчала. Мы сидели плечом к плечу, две звериные морды на фоне золотого поля. Со стороны обычные дети. Может, играют в какую-то игру. Никто бы не догадался, что одна из нас считает минуты до заката, а вторая минуты до того момента, когда закат перестанет её пугать. Где-то в глубине пшеницы что-то зашуршало. Не ветер... я знала, как звучит ветер. Этот звук был другим: целенаправленным, тяжёлым. Словно что-то большое и неуклюжее продиралось сквозь стебли. Я дёрнулась, вцепившись пальцами в край ступени. - Слышала? Кося медленно повернула голову в сторону поля. Её уши напряглись. - Слышала, - шёпотом ответила она. - Но сейчас день. Днём они не выходят. - Днём тоже выходят. Просто дальше. Шуршание стихло. Но тишина теперь была густой и вязкой, как патока. Я смотрела на край поля и ждала. Ждала, что стебли раздвинутся и оттуда покажется... Ничего не показалось. Поле стояло неподвижно, будто притворялось мёртвым. - Пошли в дом, - сказала я, вставая. - Пожалуйста. Кося поднялась следом. На этот раз она не спорила. Даже она понимала: когда поле замолкает вот так, лучше оказаться внутри. За запертой дверью. Под одеялом. Мы пошли к дому, и я спиной чувствовала взгляд. Не злой, не голодный. Просто... внимательный. Словно пшеница запоминала нас. На всякий случай. Я закрыла дверь дома и прислонилась к ней спиной. Сердце колотилось где-то в горле. Дерево было тёплым, нагретым солнцем, и это немного успокаивало. Тепло, значит, день. День, значит, мы пока в безопасности. Кося уже шныряла по кухне. Я слышала, как хлопают дверцы шкафчиков, как звякает посуда. Ей всегда нужно было чем-то занять руки после таких моментов. - Булочка с повидлом? - крикнула она. - Тут ещё две осталось. Если не съедим, Хромая Магда скормит их своим курам. А куры, между прочим, не заслужили булочек. Я не ответила. Прошла вглубь дома, в нашу комнату. Здесь было тесно, но уютно: две железные кровати, застеленные лоскутными одеялами, деревянный стол у окна, на подоконнике засохшая герань в треснувшем горшке. На стене рисунок углём: дерево с глазами вместо листьев. Кося нарисовала месяц назад, когда не могла уснуть. Я села на свою кровать и стянула маску. Без неё мир сразу стал другим. Звуки резче. Запахи острее. Воздух касался лица так, будто у кожи выросла новая кожа, тонкая и беззащитная. Я провела ладонью по щеке влажно. Пот. Или, может, слёзы, которые я не заметила. В маленькое зеркало над умывальником глянуло моё лицо. Светло-каштановые волосы прилипли ко лбу. Тёмные глаза смотрели серьёзно, с той задумчивой тяжестью, которая, кажется, поселилась во мне навсегда. Я не улыбалась. Я вообще редко улыбалась без маски. Маска улыбалась за меня её нарисованная пасть всегда была чуть приоткрыта, будто в лёгком оскале или смехе. А своё лицо я берегла. Для кого не знаю. В комнату вплыла Кося. Свою маску она сдвинула на затылок, и теперь походила на двуликое существо: человеческое лицо спереди, кошачья морда сзади. В руках две булочки. - Держи, - она протянула мне одну. - С повидлом. Я проверила, повидло настоящее. Не плесень. Я взяла булочку. Откусила. Сладкое, липкое, тёплое. На секунду стало почти хорошо. - Спасибо. - Обращайся. - Кося плюхнулась на свою кровать и уставилась в потолок. - Как думаешь, Магда сегодня опять будет рассказывать про Опекунов? Или байки про сущностей?) Я замерла на середине укуса. Хромая Магда была нашей смотрительницей. Старая женщина с деревянной ногой и лицом, будто вырезанным из сушёного яблока. Она редко говорила о том, что происходит на ферме. Но иногда, по вечерам, когда за окном сгущалась тьма и дети собирались у печи, её пробивало на воспоминания. - Она всегда рассказывает про Опекунов, когда приходит письмо, - сказала я тихо. - А письмо пришло вчера. Я видела. Кося перевернулась на бок и посмотрела на меня. Теперь, без маски, её лицо было совсем другим. Не кошачьим. Человеческим. У неё были острые скулы, бледная кожа и россыпь веснушек на носу. Глаза, правда, остались разного цвета. Это не было частью маски. Это была её собственная странность. - Откуда ты знаешь про письмо? - спросила она. - Я всегда знаю. Я слежу. - Бука-Бука, - она покачала головой. - Ты слишком много следишь. Так и поседеть можно. - Лучше поседеть, чем умереть. Кося замолчала. Потом встала, подошла к окну и выглянула наружу. Солнце уже заметно клонилось к закату. Тени стали длинными, пшеница из золотой превращалась в медную. - Сегодня хороший закат будет, - сказала она. - Розовый. Или даже красный. Я не смотрела. Я знала, что красный закат плохая примета. - Надо спуститься в общую залу, - сказала я, надевая маску.- Магда будет ждать. И проверять. Кося кивнула и тоже натянула маску. Теперь мы снова стали зверями. Чёрно-белый кот и чёрно-белый пёс. Ферма любит, когда дети похожи на тех, кого можно приручить. Мы вышли из комнаты и направились по скрипучему коридору к лестнице. Снизу уже доносились голоса: другие дети собирались на вечернюю поверку. Кто-то смеялся. Кто-то спорил из-за места у печки. Я держалась ближе к стене. Привычка. Идти так, чтобы за спиной всегда было что-то твёрдое. Чтобы никто не подошёл сзади. Когда мы спустились, я сразу заметила её. Хромая Магда сидела в своём кресле у огня. В руке она держала конверт из жёлтой бумаги. Тот самый. - Садитесь, милые ребятишки, - произнесла она скрипучим голосом. - Есть разговор. Дети затихли. Расселись по лавкам. Тени от огня плясали на стенах, искажая знакомые очертания звериных масок. Все ждали. Магда обвела нас взглядом и улыбнулась. Улыбка у неё была как трещина в сухой земле. Магда постучала костяшками пальцев по подлокотнику, призывая к тишине. Огонь в печи стрельнул снопом искр, и на мгновение её лицо осветилось снизу. Глубокие морщины, острый нос, бельмо на левом глазу, похожее на каплю застывшего молока. - Завтра, - повторила она, растягивая слово, будто пробовала его на вкус. - Приедут Опекуны. Тишина лопнула мгновенно. - Опекуны! - взвизгнул кто-то с задней лавки. Кажется, Лисий Хвост, мальчишка в рыжей маске с вытянутой мордочкой. - Настоящие? - А сколько их будет? - подхватила Совёнка, круглолицая девочка с глазами-блюдцами нарисованными прямо на ткани. - Трое? Четверо? Магда подняла ладонь, и гомон осёкся, как вода на морозе. - Двое, - сказала она. - Мужчина и женщина. Приедут после полудня. Будут смотреть. Выбирать. По зале пробежал возбуждённый шёпот. Я почувствовала, как Кося сжала моё запястье. Её пальцы были тёплыми, почти горячими. - Бука, ты слышала? - зашептала она мне прямо в ухо, и её голос звенел от восторга. - Двое! Может, нас обеих возьмут! Я кивнула, стараясь не показывать, как сильно у меня колотится сердце. Нас никогда не выбирали. Ни меня, ни её. Мы были здесь дольше многих... я потеряла счёт времени, но, кажется, пережила уже пять или шесть смотров. И каждый раз надежда вспыхивала, а потом гасла, оставляя после себя тусклую, ноющую пустоту. Но сейчас, глядя на сияющие глаза Коси (даже сквозь прорези маски было видно, как они горят), я позволяла себе верить. Совсем чуть-чуть. Самым краешком души. - А куда они нас отвезут? - спросила Совёнка, подаваясь вперёд, - В город? Магда грустно усмехнулась. - Куда надо, туда и отвезут. Город - не город. Дом. Семья. Кровать с белыми простынями. Еда три раза в день. И маски... Она сделала паузу. Дети замерли. - И маски вам там не понадобятся. Совсем. В зале стало так тихо, что я слышала, как в углу скребётся мышь. Не понадобятся маски. Снять их навсегда. Ходить с открытым лицом, чувствовать ветер на щеках, улыбаться, по-настоящему, не тканью. Я попыталась представить это и не смогла. - У меня сарафан есть! - вдруг выкрикнула Кося, вскакивая с места. - Я в нём пойду! Он синий, с белыми пуговицами. Магда, можно мне завтра надеть сарафан? Вместо этого платья? Магда кивнула. Кося издала победный вопль и, схватив меня за обе руки, закружила по зале. Её маска сбилась набок, уши съехали к виску, но ей было всё равно. Я невольно рассмеялась. Впервые за долгое время. Мы кружились, и огонь печи мелькал мимо, и лица детей сливались в одно сплошное цветное пятно. Кто-то хлопал в ладоши. Лисий Хвост начал дразнить Совёнку, та отвечала ему с достоинством. Вечер прошёл в лихорадочных приготовлениях. Магда велела всем вымыться с головы до ног, в кои-то веки разрешили набрать воду из колодца и даже слегка её подогреть. В умывальной пахло мылом, мокрой шерстью и сыростью. Дети, стащив маски, тёрли друг другу спины жёсткими мочалками, брызгались, смеялись. Пар поднимался к потолку, и в нём лица казались призрачными, почти нереальными. Я мылась в углу, стараясь не поднимать рук слишком высоко. Не хотела, чтобы кто-то заметил шрамы. Кося, конечно, знала. Но Кося не в счёт. Она была моим человеком. Единственным. — Бука, потри мне спину, - Кося возникла из пара, как видение. Мокрая, взъерошенная, с каплями воды на ресницах. Без маски она выглядела такой... настоящей. Живой. Я молча взяла мочалку и провела по её лопаткам. Кожа была бледной, почти светящейся в полутьме. Позвонки проступали бугорками. Кося была слишком худой. - Ты веришь? - спросила она тихо, чтобы слышала только я. - Ну, правда веришь, что завтра нас могут выбрать? Я помедлила. - Хочу верить. — А я вот знаю, - она обернулась через плечо и сверкнула разноцветными глазами. - Мне сон приснился. Будто мы едем в повозке, а вокруг поле, но уже чужое, не наше. И ветер тёплый. И ты без маски. И я без маски. И никого больше. Только дорога. Длинная-длинная. — Это просто сон, Кось. — Сны здесь - не просто сны. Ты же знаешь. Я знала. Здесь всё имело вес. Даже то, что должно было быть невесомым. *** Ночь я провела без сна. Лежала под лоскутным одеялом и слушала, как дышит Кося на соседней кровати. Как скрипят половицы. Как за окном что-то бродит. Тихо, осторожно, но не приближаясь. Маска лежала на тумбочке, и в лунном свете её пустые глазницы казались бездонными. Я думала о том, каково это, проснуться утром и знать, что сегодня твоя жизнь изменится. Что кто-то посмотрит на тебя и скажет: "Да, вот эту. Эту я забираю" И я очень, очень боялась, что меня опять не назовут *** Утро наступило душное и светлое. Солнце палило с ранних часов, пшеница стояла не шелохнувшись, воздух был густым от запаха пыли и нагретой древесины. Ферма проснулась рано. Никто не хотел пропустить прибытие. Я надела своё лучшее платье. Тёмно-зелёное, с чёрным воротничком. Маску закрепила особенно тщательно, проверила, чтобы все завязки были тугими. Кося порхала по комнате в том самом синем сарафане, он был ей слегка великоват, и она подвернула лямки, чтобы не спадали. — Красивая? - она покрутилась передо мной. - Как думаешь, женщина-опекун оценит? - Оценит, - сказала я. - Ты похожа на василёк. - А ты, на еловую ветку, - фыркнула она, но беззлобно.- Пойдём, а то места займут. Мы выбежали во двор. Там уже собрались почти все дети. Выстроились в неровную шеренгу вдоль забора. Магда стояла в центре, опираясь на свою клюку, и вглядывалась в дорогу, уходящую в поле. Ждать пришлось долго. Солнце перевалило за полдень, тени начали укорачиваться. Я чувствовала, как по спине бежит пот. Маска прилипла к щекам. Ладони взмокли. Но я стояла смирно. Не шевелилась. Не чесалась. Я должна была выглядеть послушной. Такой, которую захочется забрать. И вот на дороге показалась точка. Она росла медленно, обретала очертания. Повозка. Две лошади чёрные, как ночь без звёзд. И две фигуры на облучке. - Приехали, - выдохнула Совёнка, и её голос дрогнул. Повозка остановилась у ворот. Мужчина спрыгнул первым. Высокий, широкоплечий, в тёмном сюртуке. Лицо гладко выбрито, глаза светлые, почти прозрачные. Улыбка слишком вежливая, но какая-то застывшая. Женщина сошла следом, опираясь на его руку. Она была красивая... светлые волосы уложены в высокую причёску, платье цвета топлёного молока, на шее нитка жемчуга. И улыбка. Мягкая, тёплая. Такая, какой улыбаются мамы в книжках с картинками. — Добрый день, госпожа Магда, — произнесла женщина, и голос у неё оказался низким, бархатным. — Как ваш урожай? — Урожай добрый, госпожа, — Магда поклонилась. — Дети готовы. Смотрите. Я замерла. Женщина прошла вдоль шеренги, разглядывая каждого. Остановилась около Лисьего Хвоста — он весь подобрался, выпятил грудь. Женщина улыбнулась, но прошла мимо. Около Совёнки задержалась на секунду дольше, коснулась её маски кончиками пальцев. Совёнка засияла. Потом она подошла к нам. Я перестала дышать. — Какие интересные, — произнесла она, переводя взгляд с меня на Косю. — Чёрно-белые. Парные почти. Кот и собака. — Подруги, — пояснила Магда. — Неразлучны. — Это хорошо, — женщина наклонилась, заглянув мне в глаза. От неё пахло духами. Сладкими, тяжёлыми. — Хорошо, когда дети дружат. Она выпрямилась и пошла дальше. Я стояла и смотрела ей в спину. Мне хотелось крикнуть: «Посмотрите ещё! Посмотрите на меня! Я хорошая! Я послушная! Я умею всё — готовить, шить, читать, считать! Я не плачу по ночам! Пожалуйста, посмотрите на меня!» Но я молчала. Только сжала руку Коси — сильно, до хруста. Она сжала в ответ. Опекуны совещались у повозки. Говорили тихо, до нас долетали только обрывки фраз. Женщина кивала. Мужчина качал головой. Они спорили. Наконец Магда постучала клюкой о землю. — Внимание, ягнятки. Опекуны сделали выбор. Тишина. Даже пшеница, казалось, перестала шуршать. — Совёнка, — произнесла женщина. — И Барсучок. Двое детей вышли из шеренги. Совёнка сияла — её глаза-блюдца стали огромными, рот под маской наверняка растянулся до ушей. Барсучок, мальчишка в серой маске с белыми полосами, шёл на негнущихся ногах, будто во сне. — Собирайте вещи, — сказала Магда. — Отправляетесь через час. Остальные дети стояли молча. Я смотрела, как Совёнка и Барсучок бегут к дому, как они хохочут, толкаются, зовут друг друга. А внутри у меня что-то обрывалось. Медленно, тихо, неумолимо. Нас не выбрали. Снова. Кося стояла рядом. Её рука всё ещё сжимала мою. Я чувствовала, как дрожат её пальцы. — Пойдём, — прошептала я. — Не здесь. Мы отошли за амбар. Туда, где нас никто не видел. И там Кося сползла спиной по стене и села на землю. Сначала она молчала. Просто смотрела перед собой. А потом из прорезей маски потекли слёзы — крупные, частые, неостановимые. — Почему? — спросила она, и голос её сорвался. — Почему всегда не мы? Что мы делаем не так? Мы же хорошие. Мы же... мы же старались. Я села рядом, обняла её за плечи. Прижала к себе. Кося уткнулась носом в моё плечо и заплакала в голос, а я сидела и смотрела на поле. — Мы просто не подходим, — сказала я тихо. — Мы бракованные. — Я не хочу быть бракованной! — она вскинула голову, и её разноцветные глаза блестели за сеткой маски как осколки стекла. — Я хочу, чтобы у меня был дом. Чтобы мама. Чтобы без маски. Чтобы не бояться. Бука, я так больше не могу. Я прижалась лбом к её лбу. Маска к маске. Собака к кошке. — Мы что-нибудь придумаем, — сказала я. — Когда-нибудь нас обязательно выберут. Обязательно. В следующий раз. Я врала. Я не верила ни в один следующий раз. Но я должна была сказать это. Потому что Кося плакала, а когда Кося плачет, мир становится невыносимым. Где-то за поворотом слышались радостные голоса Совёнки и Барсучка. Они собирали вещи. Через час они уедут в повозке с чёрными лошадьми. Их отвезут в дом с белыми простынями. Им разрешат снять маски. Навсегда. Мы завидовали. Мы завидовали так сильно, что это чувство обжигало изнутри. Мы ещё не знали. Мы тогда ещё ничего не знали.... Совсем ничего не знали и лучше бы никогда не узнали... Эта маленькая история, только начинается