sweet meat

Башня Воут восстанавливалась — или делала вид, что восстанавливалась. На самом деле никто не знал, что делать. За восемьдесят с лишним лет существования — с тех самых пор, как Фредерик Воут вывез свои формулы из разбомблённого Дахау и основал корпорацию на американские деньги, — здесь случалось разное. Скандалы, расследования, суды, парочка обвинений в геноциде. Но такого не случалось никогда. Чтобы главное лицо компании — не просто супер, а живая икона, продукт, который должен был править миром, — рухнуло в прямом эфире, избитое в мясо, и заплакало на камеру. Теперь отделы пиара работали круглосуточно, переписывая историю задним числом, а юристы сжигали документы быстрее, чем пожарные тушили склады. Как ни странно, башню не разбомбили, не сожгли, не разобрали на сувениры. Стекло блестело на солнце так же нахально, как и прежде, золотые буквы логотипа отбрасывали тени на вылизанную площадь, а люди в латексных костюмах сновали туда-сюда с тем же выражением лица: «Я здесь работаю, и меня это не ебёт». В соседнем крыле здания снимали фильм. Не тот, что должен был выйти в этом году, — новый, экстренный, переписанный за две недели. Сценарий назывался «Падение Тирана», но главным героем был не он. Солдатик — патриот, вернувшийся из небытия, — разоблачил его в одиночку и спас нацию. Съёмочная группа зааплодировала после ужасного дубля со взрывом. Взрыв был картонный, дым — из банки, актёр, игравший Джона, был похож на Хоумлендера так же, как собака на кошку. Но они аплодировали. Настоящий Солдатик стоял в тени софитов и смотрел на всё это с выражением лица человека, который зашёл в туалет и обнаружил, что занято. Ему было скучно. Ему было всё равно. Он стал главой Семёрки — формально, — но титул этот стоил не больше, чем бумага, на которой его напечатали. Команды, как таковой не было: перемерли как мухи либо разбежались кто куда. Новых ещё не набрали — кастинг шёл, но кандидаты были сплошь ноунеймы с амбициями и без харизмы. Но официально Бен стал лицом новой эры — эры без богов, без тиранов, без непредсказуемых маньяков с лазерами в глазах. Ему предлагали интервью. Он отказывался. Ему предлагали рекламные контракты. Он отказывался. Ему предлагали лучших шлюх... Шлюх он брал, но без энтузиазма. Шлюхи были такие же, как раньше: красивые, податливые, с пустыми глазами. Они смотрели на него с обожанием, но он знал, что это обожание куплено. Как и всё остальное. С обожанием некупленым на него смотрело только одно существо на планете, и то уже наверняка горело в аду. Если ад вообще существует. Солдатик в это не особо верил, но для Хоумлендера сделал бы исключение. Сученыш заслужил. Он повторял это каждый раз, когда кто-то заводил речь о Хоумлендере. Заслужил. Закономерный финал. В какой-то мере даже милосердный, если опустить ту часть с полным уничтожением лица во всех смыслах. Бен знал, что такие как Хоумлендер искренне не извиняются. Черт разберёт, что у этого чудища вообще в голове. Но уже и не важно, итог один, быстрый: Бутчер над распластанным телом, монтировка в руке, и удар — точный, выверенный. В сводках Vought значилось: «без вести пропавший». Солдатбой усмехался, читая эти отчёты. Он не сомневался, что засранец мёртв. Не сомневался до того самого вечера, когда решил заказать кокс. Тёмная сеть — штука простая, если знаешь, куда нажимать. Ему показал один из техников, молодой парень с прыщами и нервным тиком. «Только никому не говорите, сэр, это вообще-то нелегально». Солдатик и не собирался никому говорить. Он просто хотел расслабиться. Он открыл ноутбук. Старый, затертый, без опознавательных знаков. Зашёл на нужный сайт. Тор браузер, впн, прокси — всё как учили. Пролистал каталог. Стандартный набор: опиаты — морфин, героин, что-то новое с длинным названием. И тут, в разделе «Эксклюзивный контент», он наткнулся на превью. Маленькая картинка, мутная, но разобрать можно. Кто-то лежит на кровати. Или на матрасе. Солдатик сначала не понял. Это же обычный снафф. Такие видео часто всплывают, если знаешь, где искать. Их снимают, продают, покупают извращенцы с толстыми кошельками. Но почему у этого конкретного видео так много просмотров? Запредельное количество. Как будто его посмотрела половина тёмной сети. Картинка дёрнулась. Загрузилось. Видео было дерьмового качества. Снято на телефон — видно по дрожи, по смазанным краям, по тому, как иногда фокус уезжает в стену. Свет тусклый, одна голая лампочка под потолком, даёт жёлтый, больничный оттенок. Качество 240p, не больше. Но всё, что нужно, было видно. Сначала — статика. Комната без примет. Обшарпанные обои в цветочек, такие были в дешёвых съёмных квартирах в семидесятых. Пол — голый бетон, кое-где пятна, то ли масло, то ли кровь. Одинокая лампочка под потолком, дёргается от сквозняка, и тени прыгают по стенам. Матрас на полу серый, в разводах, с пятнами, происхождение которых лучше не представлять. Бена в таких видео всегда раздражала медлительность, он мотнул несколько раз вперёд и теперь в кадре появляется какой-то мужик с бычьей шеей — такой толщиной, что голова кажется маленькой, прилепленной сверху. На предплечье татуировка: «MOM» — выцветшая, кривая, как будто делали в подвале за двадцать баксов. Он двигается тяжело — тушей, переваливаясь с ноги на ногу, — но довольно. Удовольствие разлито по его лицу: рот растянут в сытой ухмылке, глаза масленые, с поволокой. Человек, который заплатил за удовольствие и теперь его получает. Солдатик не понимает зачем смотрит, но какой-то инстинкт подавляет желание скипнуть. Здоровяк наклоняется. Как он кряхтит слышно даже на дерьмовой записи. Поднимает что-то с пола... Не что-то — кого-то. Берёт за шкирку, как котёнка, и швыряет в сторону. Тело с глухим ударом падает на матрас, руки и ноги разлетаются в стороны, как у сломанной куклы. Свитер, колючий, серый, какой-то домашний, задирается, обнажая рёбра. На рёбрах синяки. Старые, жёлтые по краям, уже заживающие. И свежие — тёмно-фиолетовые, почти чёрные, расползающиеся как кляксы. Голова безвольно откатывается в сторону. И в кадр попадает лицо. Джон. Это был Джон. Солдатик не вздрогнул. Он вообще редко вздрагивал. В последний раз — когда его разморозили, и первое, что он увидел, было лицо новоиспечённого президента, склонившееся над капсулой. Тогда он вздрогнул, переваривая весь прошедший пиздец. Сейчас — нет. Но где-то в глубине грудной клетки, за старой бронёй из мышц и привычек, что-то сдвинулось и пошло трещинами. Солдатик даже не заметил с какой силой сжал подлокотники своего кресла. Он смотрел на лицо, разбитое, опухшее, с запёкшейся кровью на губах и под носом. Смотрел на это лицо и не чувствовал... нет, чувствовал. Но не то, что следовало бы. Жалость? Нет. Тревога? Нет. Тот самый отцовский гнев, который ему полагалось бы испытывать, глядя на избитое чадо? Тоже нет. Солдатик вообще не хотел иметь детей, тем более безумного уебана, который на серьёзных щах зовёт себя Богом. Звал. Но если бы выбор ему дали... да, воспитал бы; иначе последствия – на лицо. Бен не учил Джона драться, не учил его каким никаким ценностям, что нельзя быть слабаком с потекшей крышей, что подлое нападение со спины не имеет ничего общего ни с любовью, ни с благодарностью. Наверное, поэтому Джон и оказался на матрасе. Солдатик смотрел на сына, сынка уж скорее, созданного по его подобию, но без его участия, и чувствовал презрение — густое, как старая кровь. Оно заполняло его изнутри, растекалось по венам, сжимало мышцы. За то, что Джон позволил это сделать с собой, за слабость, за трусость. И одновременно — да, чёрт возьми, — одновременно внутри ворочалось что-то ещё, что-то мутное, как осадок на дне стакана. Здоровяк тем временем расстегнул штаны. Звук молнии — резкий, громкий на записи. Камера приблизилась. Кто-то за кадром прошептал нетерпеливо: «Давай уже». Голос молодой, с хрипотцой. Может, такой же уёбок, может, просто подельник. Внутри Бена поднималась гробовая тишина. Ни единой мысли. Только из ноутбука доносится глухой, самодовольный звук. Ублюдок хмыкнул и взял Джона за подбородок. Грубо, пальцами вдавился в щеку. Бен скривился. Он уже понимает, что будет, но продолжает смотреть, как пребывающему без сознания Джона водят членом по щеке. Влажный след заблестел при тусклом свете. Будто он гребаный художник, а лицо Джона — его бледный холст. — Патриот, нравится? — Бена передёргивает от этого голоса, — Ням-ням, скажи? Скажи «а». – Он надавил и член упёрся в приоткрытые кровавые губы. Джон, разумеется, ничего не сказал. Он был без сознания. Да и в таком положении сказать что-то всё равно было бы невозможно. Пальцы солдатика сжимали подлокотник теперь уже в труху. Щепки впились в ладонь, но он не чувствовал боли. Впервые за долгое, очень долгое время он чувствовал, как внутри поднимается волна — та самая, которую он всегда глушил виски, коксом и драками, — и поёт в костях древнюю, забытую песню. Это не было жалостью. Жалость для слабых. И тут что-то в Солдатике — не сердце, нет, скорее инстинкт — сжалось в тугой, болезненный узел. Конечно, родственным светлым чувствам вообще неоткуда взяться при таких вводных данных. Но ощущение... Как никакого права, как биологического папаши, у Бена было. Джон был продолжением, пусть и кривым, но его. Его продолжение придушивали. Его продолжение драли в горло, сопя от гнусного удовольствия. Видео кончилось. Экран погас, и в чёрном зеркале монитора Солдатик увидел своё лицо. Оно ничего не выражало. Но где-то в глубине, за сталью и костью, уже разгорался огонь — тот самый, который когда-то выжигал деревни, тот самый, который не разбирал правых и виноватых. Это была ярость смешанная с отвращением и желанием всё же уберечь его ублюдка. Вытащить его из той дыры, в которую он упал. Починить. И может быть, потом придушить самому. Но сначала — починить. Бен думал, что его Хоумлендер мёртв. Оказалось, что Бутчер ахуел. Это была единственная мысль, которая осталась ясной, когда всё остальное заволокло красным. Бутчер ахуел. Джон должен был умреть. Получить свой урок и монтировкой по голове. Не то, что он только что увидел – даже по меркам спокойного ко всякой чернухе Бена – злобное, грязное, животное надругательство. Даже трудно представить, сколько ещё такого контента было снято за всё это время. Сколько ещё видео гуляет по тёмной сети, где Джон в отключке и недоброжелатели активно этим пользуются. Бену достаточно одного. Одного, чтобы всё внутри перемкнуло. Эти двое — покойники. Они просто ещё не знают об этом. Первым был оператор. Солдатик вычислил его за час — по метаданным, по геометке, которую тот, тупой кусок мяса, забыл стереть перед загрузкой. Парень жил в Квинсе, в подвальной студии. Когда он открыл дверь и увидел, кто стоит на пороге — просто огромный, заслонивший собой весь дверной проём, — он не закричал. Не успел. Только рот открылся беззвучно, как у рыбы, выброшенной на берег. — Ты выложил ублюдский ролик этот? — Голос его был ровным, почти скучным — так говорят люди, которые уже знают ответ и просто ждут, когда его подтвердят. Парень попятился, споткнулся о собственный коврик, рухнул на пол и заговорил — быстро, захлёбываясь, будто слова могли его спасти. Рассказал, как они списались в даркнете, как Бутчер — сука, Бутчер, — выставил лот, как они скинулись вдвоем, потому что цена была высокая, очень высокая. Узнав сумму Бен даже сказал бы неоправданно. Парень полз по полу, хватая Солдатика за штанину, и плакал. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с соплями, и в этом было что-то до того омерзительное, что Солдатик даже не стал бить сразу. Но когда информация кончилась, он взял парня за горло и прижал к стене. Смотрел, как тот сучит ногами, как синеет лицо, как глаза выкатываются из орбит, — и чувствовал только холод. Спокойный, глубокий, как вода в колодце. Задумавшись, Бен раздавил ему кадык большим пальцем. Тот забился в конвульсиях и заскрёб ногтями по стене, но Солдатик держал его, пока последний вздох не вышел с сипением, а глаза не остекленели. Он вытер руку о его фартук — синий, с логотипом заправки, — и вышел через заднюю дверь. Здоровяка с бычьей шеей было найти проще. Он работал вышибалой в подпольном клубе, где пахло потом, пивом и чужой рвотой. Солдатик ждал его на парковке после смены — просто стоял в тени, прислонившись к бетонному столбу, и курил. Здоровяк вышел, зевая и потирая шею, и не сразу заметил фигуру в темноте. Но когда заметил — было поздно. Солдатик бил его долго. Не потому что не мог убить быстро — мог, конечно, мог, — но он очень уж хотел, чтобы эта тварь успела понять. Первый удар пришёлся в челюсть, такой, что зубы брызнули на асфальт жемчужной крошкой. Здоровяк рухнул на колени, захрипел, попытался закрыться руками — и тогда Солдатик взял его за пальцы, один за другим, и начал ломать. Медленно. С хрустом, который эхом разносился по пустой парковке. Здоровяк орал так, что сработала сигнализация у припаркованного «Форда», и этот вой — механический, монотонный — сливался с его криком в какую-то жуткую симфонию. Бен сомкнул пальцы на шее здоровяка и сжал — не до смерти, а до того тонкого, свистящего хрипа, который бывает, когда воздух ещё проходит, но уже едва-едва. Держал так, пока лицо здоровяка не посинело, пока глаза не налились кровью, — а потом отпустил. Дал вдохнуть. И ударил снова. Рёбра ломались с влажным хрустом — раз, другой, третий, — и где-то на четвёртом здоровяк перестал кричать. Просто выл — низко, утробно, как раненый зверь. Солдатик не останавливался. Он вспоминал, как эта туша наваливалась на тело Джона, как сжимала горло, как двигалась, довольно похрюкивая, — и бил, пока рёбра не превратились в кашу под кожей. Последний удар пришёлся головой о бетонный столб. Глухой, влажный звук смешался с рваным дыханием Бена. Бен понимает, что не сможет убивать каждого, кто за эти дни успел поизмываться над его асексуальными чудиком, но... Спроса бы не было без предложения. — Сука.. Он сел в машину и поехал обратно в город. На душе было спокойно. Даже как-то непривычно спокойно — так бывает, когда сделаешь работу, которую должен был сделать давно. Стэн Эдгар, разумеется, заметил резкую смену поведения солдатика. Он всегда всё замечал — это было его главным талантом, тем самым, который позволял ему сидеть в своём кабинете на верхнем этаже и видеть всех насквозь, как рентгеном. Солдатик пропадал — то на час, то на два, то на целую ночь, — и на утренних собраниях семёрки сидел с отсутствующим видом, будто мысли его были где-то далеко. Эдгар вызвал его к себе. — Ты мой главный актив, — сказал он без предисловий, когда Солдатик переступил порог. — Ты — лицо нового Vought. Ты — герой, который спас Америку вместе... – Стен беззлобно усмехается, — с нашей госпожой-президентом, и ты исчезаешь, ни слова не говоря... Мне не нравятся такие перемены, обьясни, что происходит, Бен. — У меня были дела, — ответил Солдатик. Голос его был ровным. — Хорошо... Какие дела? — Эдгар прищурился. Он сидел за своим столом, прямой, как лезвие, и смотрел на Солдатика с тем же холодным интересом, с каким смотрел на всех. — Я не лезу в твою личную жизнь. Но если это как-то связано с Vought, с твоим образом, с твоей публичной ролью, ты понимаешь, я должен знать. — Не связано, Стен. Ты меня зови по поводам важнее чем ваша золотая курица пропала на пару дней. Я так и Боготу уехать могу. – Бен хмыкает видя, как лицо руководителя Войд становится раздражённо разочарованным. Но Бен – не Джон, его это не трогает. Эдгар лишь кивнул в ответ медленно, как будто что-то взвешивая. Солдатик вышел из кабинета с тем же лицом, с каким вошёл. Но внутри уже зрело решение. Он найдёт Бутчера. Он найдёт Джона. И тогда... Он не знал, что будет «тогда». Знал только, что оставлять это так нельзя. Не потому что Джон заслужил спасение — нет, он заслужил всё, что получил, и даже больше. Но то, что сделал Бутчер, было не наказанием. Это было надругательством. Над Джоном. Над его кровью. Над ним самим. И за это Бутчер ответит. Даже если для этого придётся перерыть весь Нью-Йорк. Он начал искать. Поднял старые контакты. Вышел на людей, которые знали людей, которые знали Бутчера. Облазил даркнет в поисках следов — но Бутчер будто сквозь землю провалился. Квартира была пуста, телефон молчал, даже Террор исчез. Солдатик искал несколько дней — и не находил ничего. — В пизду.. – не выдерживает солдат. Не сдаётся, нет, раздражается. Он знает, что однажды найдёт Джона. Не было случая, когда солдатик не одерживал победы. Это "однажды" это было серым, дождливым утром, когда небо висело над городом, как мокрая тряпка. Солдатик стоял у окна в своей квартире в башне Vought и смотрел на улицу. Вода стекала по стеклу, искажая очертания прохожих, машин, фонарей. Он думал о том, что Бутчер где-то там, и эта мысль жгла его изнутри, как тлеющий уголь. А потом... А потом он увидел его. Сперва — точку в толпе, которая не двигалась, когда все остальные спешили укрыться от дождя. Потом — фигуру, которая медленно шла к главному входу. Походка была неровной, осторожной, как у человека, который не доверяет собственным ногам. Одежда — чужая, мешковатая, не по размеру. Но даже издалека, даже сквозь пелену дождя Солдатик узнал эту белобрысую голову.