sweet meat

Машина неслась по утреннему Нью-Йорку, разбрызгивая лужи. За окнами проплывали огни — жёлтые, красные, синие, — но Бутчер смотрел не на них. Он смотрел на Джона, который сидел на пассажирском, вжавшись в сиденье, как будто оно могло его поглотить. Спина прямая, плечи сжаты, пальцы судорожно перебирают ампулу — ту самую, что Бутчер велел спрятать за щекой. Маленькая, почти невесомая, гладкая, как камешек. Джон вертел её и смотрел так, будто видел впервые. Или будто прощался. — Как смертник сидишь. — бросил Бутчер, не оборачиваясь. — Ладно тебе, Джони, вошёл – вышел; приключений на двадцать минут. — Я не знаю, — честно ответил Джон. — Вот я распылю это добро, а ты сломаешь формулы. Умрёт парочка суперов... А остальные нас за это прикончат. Мы – два человека. — А ты не такой тупой, когда хочешь спасти свою задницу, — Бутчер хмыкнул. — Смотри сюда. Он вытащил из кармана смятую распечатку — план башни, — и, придерживая руль коленом, ткнул пальцем в нижний уровень. — Вот. Инкубатор. Слышал про такой? — Нет, — Джон нахмурился. — А должен? — Да, ты там был. Только тебе не говорили, что это. Все образцы V в мире растут из этой дряни, как грибы из грибницы. Это маточная закваска, понимаешь? Она одна. И все дозы, которые колют суперам, с ней связаны. В глазах Джона он видел полнейшее непонимание. Будто лекцию читает, а студент на задней парте нечаянно встретится глазами с препадом. Пустые голубые глазки. — И...что? — А то... – Голос у Бутчера был спокойный, даже будничный — как будто объяснял дорогу до ближайшего супермаркета, а не план по уничтожению всех суперов на планете. И эта обыденность действовала почти гипнотически: если он говорит так, значит, всё под контролем. Значит, нечего дёргаться: — То что вирус не просто убивает тех, кто его вдохнёт. Если он попадёт в инкубатор, он пойдёт по цепочке. Как вирус по флешке, только вместо файлов — суперы. Каждый, в чьей крови эта формула, — а она у всех, — ляжет. По всему миру. Раз — и всё. Простая каскадная реакция. Джон помолчал. Бутчер такое явление называл: Джони думает. Тот морщит лоб, сопит, дергает бровями, а потом затихает. Лицо разглаживается, словно потревоженная вода в стакане, морщины расправляются, и вот уже в кресле деревянная кукла в полный рост - бери, швыряй в стену. —... И как я попаду в инкубатор? Ты же сам сказал — технический этаж, воздуховод. Инкубатор наверняка охраняется. А меня, дай Бог, чтоб в туалет соглашались там выпускать. — А тебе туда и не надо, — Бутчер затушил сигарету о дверцу. — Инкубатор дышит. Ему нужен стерильный воздух — климат-контроль, фильтры, всё такое.. Вся эта херня наверняка подключена к общей вентиляции. Ты разбиваешь ампулу в главном воздуховоде, вирус проходит через фильтры, как дерьмо через марлю, и попадает прямо в сердце всех суперов. Джон кивнул. Потом снова посмотрел на ампулу, и взгляд у него стал какой-то потерянный — как у ребёнка, который нашёл на дороге блестящую игрушку и не знает, что с ней делать. — Всех. – повторил Джон, Бутчер видел, как Джон хмурит брови, следующая мысль явно ему не нравится, — Солдатик тоже супер. Он.. Тоже умрёт? Бутчер усмехнулся краешком рта, невесело. Ни то, чтобы он так ненавидел. Он не Мм, чтобы иметь личную виндету с Солдатиком, но... Ладно, видимо, просто беспокойство Джона уже начало утомлять. — А... твой папочка? — В голосе проскользнула тень сарказма, но не злая, почти привычная. — Не переживай за него. У него другая формула — та, старая, ещё с сороковых. Вирус просто лишит его Семёрки и свалит в дальние края бабулек ебать. Джон ничего не ответил, но Бутчер заметил, как его плечи чуть опустились — на полсантиметра, не больше, — и понял: это облегчение. Он боялся за Бена и более комичного дерьма Бутчер ещё не видел. Ктулху за волка беспокоится. Бутчер не стал комментировать. Он припарковал машину в квартале от башни — подальше от камер, в тени старого склада — и заглушил двигатель. Тишина ударила в уши, как после громкого концерта. Только дождь шуршал по крыше. — Дальше пешком, — сказал он. — Я выхожу раньше. Ты идёшь через главный вход, с поднятыми руками. А у меня свои дела. Джон посмотрел на него. В глазах мелькнуло что-то похожее на вопрос — недоверие, надежда, страх? — но он не задал его. Просто кивнул, сунул ампулу за щёку и вышел из машины под моросящий дождь. Капли повисли на ресницах, стекли по щекам. Он поднял руки — медленно, как будто поднимал штангу, — и пошёл к башне. Фигура его казалась маленькой, сломанной, но Бутчер знал: внутри ещё теплится что-то, что не даст ему упасть. Он смотрел, пока Джон не скрылся за стеклянными дверями. Потом развернулся и зашагал к служебному входу. Шаг — широкий, тяжёлый, каждый раз — как удар молота. Он знал эту башню как свои пять пальцев. За годы охоты на суперов он изучил каждый вход, каждый коридор, каждую слепую зону. Служебный вход был скрыт за мусорными баками — узкая дверь без ручки, которой пользовались уборщики, техники и прочий персонал, которого в Vought считали расходным материалом. Камера над дверью была старая, с мёртвой зоной в полметра. Бутчер прижался к стене — спиной, затылком, каждой клеткой — дождался, пока объектив повернётся в другую сторону, и скользнул внутрь. Бесшумно, как призрак. Два охранника играли в карты за столом у входа. Один даже не поднял головы — просто хрюкнул что-то невнятное, когда монтировка Бутчера обрушилась ему на затылок. Звук был влажный, противный — как арбуз, который разбивают об асфальт. Второй успел вскочить, но не успел закричать: Бутчер ударил его в горло — коротко, точно, прямыми пальцами, — и тот сполз по стене, хрипя и зажимая трахею. Ещё один удар — контрольный, в висок. Тишина. Только хрипы первого быстро перешли в сипение, а потом и вовсе стихли. Бутчер вытер руку о брюки — ладонь стала липкой от чужой крови — и двинулся дальше. Коридоры были пусты. Почти все охранники стянулись к главному входу. Джонни, сам того не зная, устроил идеальное отвлечение. Бутчер шёл и слышал за каждой дверью обрывки разговоров: «…с ума сошёл?», «…говорят, он сам пришёл, с поднятыми руками…», «…я думал, он сдох, а он…» Голоса взволнованные, испуганные — кто-то из-за страха, кто-то из-за предвкушения. Отлично. Пусть судачат. Чем больше шума вокруг Джонни, тем меньше внимания к остальному. Бутчер спустился на уровень лабораторий. Лестница была бетонная, холодная, каждый шаг отдавался в позвоночник глухим эхом. Здесь пахло спиртом и озоном — резко, до рези в ноздрях, — и этот запах ударил в лицо, как старый враг. Он напомнил Бутчеру подвалы, где впервые тестировали Компонент V. Напомнил кровь, железо и человеческий страх. Белые стены. Белые халаты. Белые лица. Учёные не ожидали его. Они вообще никого не ожидали здесь, на охраняемом уровне, куда нельзя попасть без пропуска. Но Бутчер попал. И теперь он шёл по коридору, и каждый шаг отдавался в груди тупой, знакомой болью. Она росла внутри него щупальцами. Медленно, неумолимо, как раковая опухоль. Боль — его старая спутница. Он жил с ней так долго, что уже не помнил, каково это — без неё. Она была с ним, когда Бекка исчезла. Она была с ним, когда он узнал правду. Она была с ним каждую ночь, когда он просыпался в холодном поту, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а в висках стучит один и тот же вопрос: «Почему ты не спас её?» Она стала частью его — такой же неотъемлемой, как дыхание, как сердцебиение, как ненависть к этому гнилому миру. Миру, который он собирался спасти. Даже если этот мир потом плюнет ему под ноги. Даже если никто никогда не узнает, кто это сделал. Даже если Райан никогда его не простит. Он делал это не ради благодарности. Он делал это, потому что так было нужно. Потому что это была его цель — единственная, чёрт возьми, цель, которая держала его на ногах, когда остальное летит к чёрту. Она давала ему силы. Силы бить рожи охране. Силы вырубать камеры одну за другой, оставляя за собой коридор, погружённый в слепую темноту. Силы идти вперёд, когда лёгкие горели, а мышцы выли от усталости. Первого учёного он встретил в архиве. Тот стоял к нему спиной, перебирая папки, и даже не услышал шагов — шуршал бумагой, напевал что-то под нос. Бутчер сломал ему шею одним движением — быстро, почти милосердно. Хруст позвонков показался ему громче выстрела. Второй попытался бежать — Бутчер догнал его у двери и впечатал лицом в стену. Раздался влажный чавкающий звук, кровь брызнула на белый кафель, и учёный сполз вниз, оставляя за собой розовую полосу. Третий, какой-то молодой парень в очках, бросил планшет и упал на колени, молитвенно сложив руки. Он что-то лепетал про детей, про жену, про то, что он здесь просто работает. Бутчер даже не слушал. Он вообще не слышал — только боль внутри себя пела свою древнюю песню. Удар. Ещё один. Тишина. Он вошёл в главную лабораторию. Здесь, в холодильных камерах вдоль стен, хранились образцы — тысячи ампул с берюзовой жидкостью. Компонент V. Основа всего. Бутчер смотрел на них, и внутри у него всё клокотало. Вот она. Причина. Корень. То, ради чего убивали, насиловали, ставили эксперименты на детях, превращали людей в монстров. То, что создало Хоумлендера. То, что создало всех их. Он не раздумывал. Схватил ближайший стул — металлический, на колёсиках — и обрушил его на холодильную камеру. Стекло брызнуло осколками. Ампулы покатились по полу, разбиваясь, и жидкость растеклась лужицей, пахнущей чем-то сладковатым и мерзким. Бутчер шёл вдоль ряда, круша всё на своём пути, — стулом, монтировкой, собственными руками. Осколки впивались в пальцы, но он не чувствовал боли. Только глухое, жгучее удовлетворение. Кто-то кричал за дверью — охранник, наверное, — но Бутчер не слушал. Он работал методично, как мясник на скотобойне. Камера за камерой. Полка за полкой. Ничего не оставить. Ни одной целой ампулы. Когда всё было кончено, он стоял посреди разгромленной лаборатории, тяжело дыша, и смотрел на дело своих рук. Руки дрожали — от усталости, от напряжения, от выплеснутого адреналина. Ладони были порезаны, из ран сочилась кровь, смешиваясь с синей жидкостью на полу. Формулы уничтожены. Образцы — в осколках. Теперь осталось только последнее. Он достал колбу. Не маленькую ампулу, которую дал Джонни, — нормальную такую, увесистую, с мутной, почти грязной жидкостью внутри. Нельзя доверять долбаебу мужскую работу. Джонни должен был стать отвлечением — и он им стал. Хороший мальчик, а дальше я всё таки сам. Бутчер подошёл к ближайшей вентиляционной решётке — одной из тех, что вели в главный воздуховод. Решётка была прикручена на четыре болта. Бутчер сорвал её монтировкой — болты жалобно звякнули, упав на пол. Внутри гудело, пахло пылью и машинным маслом. Чёрная пасть, которая дышала всем зданием. Бутчер сжал колбу в пальцах. Стекло нагрелось от его ладони. Он поднёс её к отверстию, заглянул в темноту — и на секунду ему показалось, что там, в глубине, кто-то смотрит на него. Но это было просто эхо. Или его собственная тень. — Пора заканчивать, — сказал он вслух Дверь вылетела с грохотом — таким, что Бутчер почувствовал его животом. Он не обернулся. Он знал этот звук. Так входят не для переговоров. Так входят, когда хотят брать штурмом. Он стоял у вентиляционной шахты, сжимая колбу в пальцах, и смотрел в чёрную глубину воздуховода. Оттуда тянуло сквозняком — холодным, влажным, пахнущим пылью и машинным маслом. Где-то там, внизу, в сердце этого здания, ждал инкубатор. Ждал своего часа. Бутчер слышал, как охрана занимает позиции, — топот ботинок, щелчки предохранителей, сбитое дыхание. Красные точки лазерных прицелов побежали по стенам, по полу, по его собственной рубашке. Он чувствовал их кожей — тёплые, почти щекотные. Десяток стволов. Может, больше. Все нацелены ему в спину. И один тяжёлый шаг. Он повернулся медленно. Не потому что боялся — потому что спешить было некуда. Всё уже случилось. Всё уже было решено. Солдатик стоял впереди — прямой, как штырь, со щитом на руке. Лицо его было неподвижным, но Бутчер видел: он понимает. Понимает, что сейчас произойдёт. Он понимал: человек с колбой в руке и с монтировкой за пазухой уже всё решил. И переубеждать его — пустая трата времени. Но Джон не понимал. Джон всё ещё надеялся. Стоял в нескольких шагах, придерживаемый Солдатиком за плечо, и выглядел так, будто его только что вытащили из-под обломков. Бледный, мокрый, с глазами, в которых плескалась паника. — Бутчер, — голос Солдатика. Тяжёлый, как всё в нём. — Отбитый ты ублюдок, отойди по-хорошему. — Герои нынче совсем плохи стали, уже стреляют в безоружных. — Ты не безоружный. — Ну да. — Он покрутил колбу в пальцах. — У меня стекляшка. Очень опасная стекляшка, так что аккуратнее, дорогуши. А то у меня рука дрогнет. Охрана переглянулась. Никто не опустил оружие, но пальцы на спусковых крючках дрогнули. Бутчер заметил это краем глаза. Он знал, что так будет. Пока колба в его руке, он держит их всех за горло. Взгляд Джона бегал между Бутчером и Солдатиком. Он сделал осторожный шаг вперёд. — Вильям… — тихо позвал Джон и тут же ловит на себе насмешливый взгляд. Даже не разочарованный. — О, и ты тут.. Знаешь, я бы удивился, если бы ты не проебался. Хоть в чем-то ты стабилен, Джони. Джон сглотнул, провёл языком по сухим губам: — Есть причина передумать: Райан… Он всё ещё супер. Вирус заберёт его. Бутчер замер на мгновение. Райан… Сохранил силы после взрыва солдата. Такой исход Бутчер не предполагал, хотя и мог бы догадаться.Лучше бы и знал вовсе. Райан был её продолжением. Живым свидетельством Бекки. Её памятью. И Бутчер собирался убить его. Видя, что Бутчер замер, Джон делает шаг ближе. — Я могу… — Джон осёкся, бросил быстрый взгляд на Солдатика — ищет поддержки. — Мы можем договориться. Ты отдаёшь колбу, и тебе дадут уйти. Тебя не будут искать. Бутчер проследил за его взглядом. Солдатик стоял неподвижно, но лицо его изменилось — едва заметно, на какую-то долю секунды. Ему не нравилось то, что говорил Джон. Не нравилось обещание свободы. Но он не перебил. И когда Джон снова посмотрел на него. Солдатик кивнул. Коротко. Скупо. Но кивнул. Было видно, насколько тяжело ему далось это решение. Было видно, что он в принципе не ожидал, что Джон предложит такой уговор. — Значит, папочка теперь решает, кого миловать, — сказал Бутчер. — Поздравляю, Джонни, нашёл себе тёплое крылышко. — Он помолчал, потом добавил уже холоднее: — Но я не верю ему. Я вообще никому не верю. И тебе — в первую очередь. Джон вздыхает с подавляемым раздражением. — Хорошо, не верь, да Бога ради. Но сейчас у нас сейчас есть общая цель. По той же причине мы объединились три года назад… — Каждое слово было хорошо выверено и чётко сказано, объяснял дотошно, будто перед ним ребёнок с гранатой, — Помнишь? Ты не дал меня убить Солдатбою за Райана. Бен даже не дрогнул, не отвёл взгляд, мол: ну да, было. По большому счету это не имеет значения сейчас. — Ты не хочешь его смерти. И я тоже не хочу. Ещё не поздно договориться. Бутчер покачал головой. — Уже поздно, Джони. И я не надеюсь ни на что... Уже нет. А вот ты — да. – видя замешательство Джона, Бутчер любезно продолжил с чувством, с расстановкой, — Ты надеешься, что Райан тебя простит. Что Солдатбой тебя защитит. Что всё можно перемотать назад, как плёнку в кассете. — Он усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Но Райан тебя ненавидит. И правильно делает. Ты — ходячая катастрофа. И ты хочешь доказать, что ты не чудовище. Но ты – чудовище, Джонни... И всегда им был — с самого своего рождения. Каждое слово попадало куда надо. Джон чувствовал их физически — как удары под дых, как пальцы, сжимающие горло. Он прикрыл глаза. В последний раз, когда чужие слова выводили его из себя, это кончалось массовой трагедией. Сейчас — нет. Сейчас он был просто человеком. Человеком... но! способным думать. Пальцы сами собой сжались в кулаки — там, за спиной, где Бутчер не видел. Ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы. — Только меня этот вирус не заденет. – Джон не унимался, пытаясь понять, есть ли хоть какой-то рычаг давления у Билли Бутчера, — Кому ты мстишь-то, блять? Райану? Он что тебе сделал? — Райан сделал выбор. — Бутчер говорил тихо, почти спокойно, но в этом спокойствии было больше стали, чем в крике. — Он не сдался. Он встал против тебя. Против Хоумлендера, собственной персоной. Не отступил… — Он сделал паузу, вглядываясь в лицо Джона. Видел, как у того перехватывает дыхание. — А ты так боишься старухи с косой... Готов ползать, умолять, отсасывать, смачно причмокивая, лишь бы тебя за всё твои поганые выходки не убили. Бен замер, пытаясь удержать желание сделать два размашистых шага и в печататься кулаком прямо в лицо Бутчера. Неважно, разбил бы этот ублюдок вирус или нет — Бен хотел одного: сломать ему нос. Забить, как свинью. Вогнать его лицом в пол и не останавливаться, пока от него не останется кровавое месиво. Каждая клетка его тела требовала движения. Ноги пружинили, готовые рвануть вперёд. Кулаки чесались. Но он не сделал шага. Потому что смотрел на Джона. Видел, как Джон ловит каждое слово Бутчера, как вздрагивает от них, как сглатывает — и всё равно надеется договориться. Внутри всё кипело, выло, требовало выхода. Но он стоял. Только рука на щите дрожала — мелко, противно, как игла сейсмографа перед землетрясением. И голос, когда он заговорил, прозвучал глухо, сдавленно: — Закрой рот, Бутчер. Он не шагнул. Не ударил. Не сделал ничего, кроме этих трёх слов. Но в них было столько сдержанной ярости, что охрана за дверью, наверное, почувствовала — и попятилась. А Бутчер — Бутчер лишь усмехнулся краешком губ. Он знал, что Бен не двинется. — А то что? — Бутчер повернулся к нему. — Ударишь? Я не твой сын, Бен. Меня бить бесполезно. Я от этого только злее становлюсь. Он снова посмотрел на Джона. Тот стоял, опустив плечи, и в глазах его была та самая надежда — жалкая, детская, — которую Бутчер так хорошо знал. Джон сглотнул, переступил с ноги на ногу. Бутчер видел, как в его голове крутятся шестерёнки — быстро, лихорадочно. Джон искал другой рычаг, другой подход. И Бутчер знал, какой будет следующим, ещё до того, как Джон открыл рот. — Ладно, увы, я родился, уж прости, ты вправе ненавидеть… — голос Джона дрожал, но он давил себя, заставлял говорить. — Но что насчёт твоей жены? Что она бы сказала за всё это? Она бы не хотела… — Джон говорил быстро, почти взахлёб, глотая слова, — Она бы не хотела, чтобы её сын покрылся волдырями и умер. Ты же знаешь её. Ты же любил её. Она бы не… — Ой, завали ебало, Джони. Джон осёкся. Бутчер долго смотрел на него. Просто смотрел. И внутри у него было пусто и тихо, как в доме, из которого вынесли всю мебель. Он видел Джона насквозь. Видел, что ему плевать на Бекку. Всегда было плевать. Она была для него просто телом — удобным, доступным, не имеющим значения. Сученыш манипулирует причём напористо и нагло в желании спасти сына. Своего сына, который его ненавидел. Своего сына, который встал против него с лазерами в глазах. Джон всё ещё на что-то надеялся. Верил, что можно всё исправить. Что можно заслужить прощение. Что нарциссичное асоциальное чудовище может стать отцом. — Ты даже имени её не помнишь, — сказал Бутчер. Голос его прозвучал тихо, почти задумчиво. — Ты трахнул мою жену, сломал ей жизнь, оставил от неё только воспоминание — и даже не запомнил, как её звали. А теперь стоишь тут и пытаешься давить на жалость, думаешь, что я сдамся так же, как ты. Джон открыл рот, но не издал ни звука. Бутчер продолжил: — Бекка… хотела бы, чтобы Райан был счастлив. И он будет. Он будет счастлив избавить мир от такой поганой скверны, как все вы. Он посмотрел на колбу в своей руке. Жидкость внутри была мутной, почти грязной — ничем не примечательная смесь, которая через несколько секунд уничтожит всё, ради чего Vought существовал почти век. Охрана замерла — никто не дышал. Красные точки лазеров замерли на его груди. Стреляй минутой раньше, минутой позже... Плевать. Бутчер разожмет пальцы. Звук разбитого стекла, тонкий, почти нежный, как хруст яичной скорлупы, раздался в резкой тишине. И одновременно с ним — короткий, резкий выдох десятка человек, которые поняли: всё. Уже случилось. Уже не остановить. Колба лопнула о бетонный пол, и жидкость — мутная, грязная, ничем не примечательная — растеклась у ног Бутчера. Он смотрел на неё. На то, как она впитывается в трещины кафеля, как поднимается от неё лёгкий, почти невидимый пар. Без цвета. Без запаха. Без звука. И в этой тишине, которая длилась, может быть, секунду, Бутчер расставил руки. Не для того, чтобы сдаться. Не для того, чтобы защититься. Он сделал это медленно, широко, как человек, который выходит под ливень и подставляет лицо небу. Он чувствовал, как внутри всё затихает — та самая боль, которая росла щупальцами, которая жрала его изнутри долгие годы, вдруг отпустила. Не исчезла — просто перестала иметь значение. Потому что дело было сделано. Потому что цель была достигнута. Потому что всё, что случится дальше, — уже не его забота. Первая пуля вошла в плечо. Он дёрнулся, но не упал. Вторая — в грудь, чуть ниже ключицы. Третья, четвёртая, пятая. Охрана стреляла беспорядочно, панически, как стреляют люди, которые понимают, что опоздали, что всё, что они делают сейчас, — бессмысленно. Он видел, как Джон рванулся вперёд, будто это имело какое-то значение и как Солдатик перехватил его, прижал к себе, заслоняя щитом. Видел, как побледнел Джон, как его глаза расширились, как он что-то кричал, но слова тонули в грохоте выстрелов. Видел, как напряглось лицо Солдатика, как желваки заходили под кожей, как он смотрел не на Бутчера даже — на воздух, на то невидимое, что уже начало своё движение по вентиляции. Но они всё равно стреляли. И Бутчер принимал каждую пулю, как принимают расплату — стоя, с открытыми глазами, с этой кривой, застывшей на губах ухмылкой. — Это.. Вам за Бекку. Он опустил руки — медленно, устало. И рухнул на колени. Кровь текла по его рубашке, капала на пол, смешиваясь с остатками вируса. Он видел, как Джон рванулся вперёд, будто это имело какое-то значение и как Солдатик перехватил его, прижал к себе, заслоняя щитом от совсем малой вероятности быть расстреленым. Видел, как побледнел Джон, как его глаза расширились, как он что-то кричал, но слова тонули в грохоте выстрелов. Видел, как напряглось лицо Солдатика, как желваки заходили под кожей, как он смотрел не на Бутчера даже — на воздух, на то невидимое, что уже начало своё движение по вентиляции.