sweet meat

Радио в машине Солдатика работало с перебоями — старая магнитола, шипящая и потрескивающая, как всё, к чему прикасался Бен. Он не слушал новости. Он вообще редко слушал что-то, кроме собственного дыхания. Но сейчас динамик бормотал что-то, от чего нельзя было просто отмахнуться. «...сегодня утром тело Стэна Эдгара было обнаружено в его загородном доме. По предварительным данным, бывший глава Vought International покончил с собой. На фоне вчерашней трагедии, унёсшей жизни более двух миллионов суперов по всему миру, эта смерть выглядит символической точкой в истории корпорации. Вирус, названный в народе „V2“, полностью самоуничтожился. Угрозы для гражданского населения нет. Но цена, которую заплатил мир...» Бен вёл машину — старый Dodge Charger, чёрный, с потёртыми кожаными сиденьями и запахом бензина, который не выветривался годами. На переднем сидел Джон и смотрел в окно. Лицо его осунулось, под глазами залегли тени. Прошло несколько дней. И каждый из этих дней они молча знали то, о чём не говорили вслух. Райан с вероятностью 99,9 мёртв. Бен не питал семейных чувств к Райану. Да и вообще — он не очень понимал, что это такое. Родительские чувства. Это как? Когда тебя тошнит от беспокойства? Когда хочется свернуть горы, чтобы кто-то не ушиб коленку? Эх, бедный мой внучок.. Да какой внучок, Бен его в глаза не видел годами. Но он знал: Райан, наверное, был хорошим парнем. Смелым. Рискнуть встать против Хоумлендера, — это не шутка. Это повод уважать пиздюка. В принципе то, что он не стал копией своего нежного папашки это уже повод одобрительно кивнуть. Но не больше. Бен не растил его. Не держал на руках младенцем. Не учил завязывать шнурки... Тоже самое и с Джоном.. И если совсем уж объективным, как сыном может быть мужик, который старше тебя? Генетический код не врёт, но в голове — нет. Не укладывается. Как квадрат в круглое отверстие. Бен пытался примерить — ну, сын. И что? Есть только иррациональное «ты моя кровь, я за тебя горло перегрызу» Джону было этого достаточно. В целом, о том, что творилось у Джона, и спрашивать не стоило. Бен видел его лицо. Видел, как он смотрит на чёрный дым, поднимавшийся над городом. И молчал. Потому что правильных слов не существовало. Но можно было спросить о другом. — Слушай сюда, — сказал Бен, когда машина выехала на шоссе. — Ты не будешь сидеть и смотреть в стену. Мы сделали, что могли, надо дальше двигаться уже. Джон молчал. — Надо развеяться. Уехать подальше.. Пусть отвалят все — журналисты, правительство, бывшие коллеги... Нахер их. Ты куда бы хотел? — Я с тобой хочу. – впервые за час или больше Джон подаёт голос. — Это я уже понял. — Бен усмехнулся краешком губ. — Я спрашиваю — куда? Море? Горы? Какой-нибудь домик у чёрта на рогах? Что тебе нравится-то, Джон? Джон открыл рот, но слов не было. Всю жизнь он был Хоумлендером — богом, продуктом, символом. Его вкусы, привычки, желания были сконструированы маркетологами Воут. Ему говорили, какую музыку слушать, какие фильмы хвалить, какой спорт предпочитать, а про какой придумывать ахуительные истории из детства, чтобы у зрителя были положительные ассоциации. При таких вводных данных, конечно, он никогда не думал: «А чего хочу именно я?» Даже не так. Этого «я» попросту не было. Бен заметил, как он нахмурился. Как его брови сошлись на переносице от странного, неожиданного замешательства. Тишина затянулась. Секунда. Другая. Пять. Бен уже подумал, что ответа не будет, когда Джон наконец заговорил. — Хочется далеко отсюда уехать. Очень далеко. От синего с белыми звёздами, меня ещё долго будет тошнить. Это то, в чем Джон не сомневался. Машина свернула на знакомую улицу. Джон напрягся. Бен заметил это — как его плечи поднялись, как пальцы вцепились в край сиденья. — Ты уверен, что хочешь туда? — Да. Бен не стал спорить. Он припарковался у старого, обшарпанного дома и заглушил мотор. Они вышли. Джон пошёл первым, Бен — следом, на шаг позади, как телохранитель. Дверь в квартиру была приоткрыта — кто-то уже побывал здесь, может, мародёры, может, просто соседи. Джон толкнул её и вошёл. Внутри пахло затхлостью и сигаретным дымом. Старый диван, продавленный в том самом месте, где Джон спал. Кухонный стол с немытой кружкой. Телевизор, который он втихушку смотрел. Джон обвёл взглядом комнату и замер. Его взгляд упал на дверь в спальню. Он прошёл мимо кухни. Мимо гостиной. И остановился. Дверь в спальню была приоткрыта — не широко, всего на ладонь, — но ему хватило. Он замер, не дойдя до неё нескольких шагов. Не потому что увидел что-то. Не потому что вспомнил что-то конкретное. Просто воздух здесь был другим. Более плотным. Более холодным. Он стоял и смотрел на полоску темноты за дверью, и в голове у него не было ни одной связной мысли. Только ощущение — глухое, вязкое, как застоявшаяся вода. Так бывает, когда просыпаешься среди ночи и не можешь вспомнить, что тебе снилось, но знаешь: что-то плохое. Что-то, что нельзя называть. Бен шёл следом и почти наткнулся на него. Заметил, как Джон застыл. Заметил, как изменилось его дыхание стало реже, мельче, будто он экономил воздух. Заметил, как пальцы его сами собой сжались в кулаки, а потом разжались, сжались и разжались бессознательно, как тик. И тут из-за двери донёсся звук. Тихий скулеж. Террор. Джон услышал его. Бен видел, как он вздрогнул. Не от неожиданности, а от того, что звук заставил его посмотреть на дверь. И он не мог. Просто не мог заставить себя сделать шаг. Тело не слушалось. Оно помнило то, что разум отказывался формулировать. Помнило не событиями, не картинками, а вот этим... Запахом. Темнотой. Давлением воздуха. Стуком сердца в ушах. — Ты... — голос Джона прозвучал глухо, почти без интонации. — Ты мог бы вынести пса? Бен хотел было сказать: «А сам?» — но осёкся. Потому что вдруг понял. Понял по тому, как Джон стоял — вжав голову в плечи, сжимая пальцы, глядя куда-то в пол. Понял, почему он не может туда зайти. И от этого понимания внутри у него всё неприятно задело напоминанием всё таки выбрать день и полностью прошариться по даркнету, чтобы довести дело до конца. Может даже показать Джону, как Солдатик лихо расправляется с его обидчиками. Хоть что-то, чтобы Джон не стоял с таким видом как сейчас. — Это плохая комната, — всё, что сказал Джон, уловив недопонимание в глазах Бена. Бену уже и не нужно было уточнять. Знал, что больше Джон и не скажет, хоть обоим очевидно, что происходило за дверью. Бен подошёл к двери, толкнул её и вошёл в темноту. Джон остался в коридоре, привалившись плечом к стене, и слушал, как Бен возится внутри. Террор поднял голову, посмотрел на Бена мутными глазами и снова уронил её на лапы. Два дня без воды и еды. Миски уже запустили, вода стухла – очевидно, пёс чувствовал себя неважно. Даже любимую игрушку оставил без внимания. Что, может и к лучшему, ибо её точно Джон забирать не планировал. Джон уже насыпал корм в миску, налил свежую воду. Он опустился на колени, и Террор, шатаясь, подошёл к миске. Начал есть — жадно, быстро, как едят животные, которые уже не верили, что им дадут ещё. Джон сидел рядом и смотрел. Его ладонь двигалась по холке медленно, почти автоматически, а сам он продолжал говорить: — Твой глупенький хозяин даже не подумал, что перед тем, как помирать от пулек, надо кому-то тебя пристроить, да, мальчик? Да... Хороший пёс. Кушай-кушай. Бен смотрел на них. Смотрел, как бывший бог стоит на коленях перед миской с кормом, как старый бульдог уплетает свой первый за два дня обед, как Джон говорит с собакой, будто та понимает. Это было безумие. Но в этом безумии было что-то почти мирное. Бен смотрел на это и чувствовал что-то, чему не мог дать названия. Не гордость. Не жалость. Может быть, удивление. Может быть — странную, неожиданную нежность. Он пошевелился, чтобы сменить позу, и нечаянно задел локтем телефон на столе. Тот пискнул. Загорелся огонёк автоответчика. И в тишине квартиры раздался голос. Голос Хьюи. Он звучал так, как звучат люди, которые уже сорвали горло криком. Которые плакали так долго, что слёз больше не осталось. «Бутчер... Это я. Это.. Хьюи. Ответь, ответь, прошу я.. Я не понимаю, что происходит.. Энни... Энни умерла. Только что. Она... я держал её, а она...» Пауза. Слышно, как он сглатывает. Как шуршит ткань — кажется, он прижимает её к себе до сих пор. Рваный выдох. Где-то на заднем плане — далёкие сирены, приглушённые, но непрекращающиеся. «Я ничего не мог сделать. Вообще ничего. Я не смог её защитить. Ни её... ни...» Голос обрывается. Тишина. Слышно, как он дышит — часто, неровно, как человек, который пытается не разрыдаться и не может. Проходит секунд пять. Десять. «Я очень надеюсь.. Я надеюсь, она не мучилась, она.. Это было очень быстро, но черт, господи, Бутчер, я не могу, я просто не понимаю, что происходит, что случилось...» Опять пауза. На этот раз — длинная, почти в полминуты. Слышно только его дыхание и отдалённый вой сирен. А потом голос меняется. Становится ниже. Тише. Страшнее. «Блять... Это же ты. Ты это сделал. Ты... выпустил этот ублюдский вирус. Ты всегда говорил... Всегда. Я должен был понять. Должен был...» Шорох. Кажется, он вытирает лицо. Или поднимается на ноги. «Она была беременна, Бутчер! Тебя вообще ничего не остановило, больной ублюдок! И ты... ты... Да я проклинаю тот день, когда встретил тебя. Когда решил не бросать тебя спиваться, сука... Вот что ты сделал с нами. Я еду к тебе.» Запись оборвалась. Джон замер. Рука его застыла на голове Террора. Они переглянулись с Беном, но не успели озвучить хоть одну явную мысль. Прошло, может, полминуты. Потом дверь распахнулась. Гуд тайминг, мать твою – думает Бен. Хьюи стоял на пороге. Он был грязный, небритый, в мятой рубашке, которая явно не видела стирки несколько дней. Глаза — красные, воспалённые, с такой глубиной горя, что от одного взгляда становилось не по себе. В руке он держал пистолет. Но держал его неуверенно, как вещь, которую взял впервые и до конца не понимал, зачем она ему. Он замер на пороге, переводя взгляд с Джона на Бена, с Бена на собаку, с собаки обратно на Джона. — Чт... — голос его сорвался. — А ты вообще что ты тут делаешь? — Мы приехали за псом. – Джон говорит спокойно. Даже слишком, — он мой теперь. Хьюи посмеялся. Нервно так. Как будто всё вокруг – это какая-то сраная шутка. — Ладно.. Неважно.. Где Бутчер? Джон посмотрел на него. Он видел этого парня раньше — мелкий, суетливый, вечно запинающийся, — но сейчас... Это другой человек. — Бутчер мёртв, — ответил Джон. Хьюи моргнул. Пистолет дрогнул в его руке. — Что? — Не веришь мне, ты спроси Бена.. – Джон кивает в сторону солдатика, повёл плечом, мол: да, этот безумный черт реально это сделал, — Бутчер разбил колбу с вирусом и охрана расстреляла его в ту же секунду. Твой бывший товарищ разлетелся на тысячи кусков. — Гребаное мясное конфетти. – мрачно отозвался Бен. Хьюи опустил пистолет. Медленно, как будто тот весил тонну. Хьюи смотрел на него. В его глазах — красных, опухших — что-то боролось. Ярость, которая искала выход и не находила. Он пришёл сюда, чтобы убить. Он держал в руках оружие. Он представлял этот момент — как войдёт, как увидит Бутчера, как выстрелит. Но Бутчера не было. И стрелять было не в кого. Бен переглянулся с Джоном. Джон, понятно дело, не горевал по Звездочке, он её терпеть ненавидел, да, собственно, и малыша Хьюи не особо-то и любил, но сейчас что-то странное давит в груди, как будто неприятно, но не за себя, что хотя бы имело бы смысл и в глазах Джона было бы оправдано, а...за другого человека и его печаль, будто она действительно имеет значение. Очень странное чувство. — Она умерла у меня на руках, — сказал он тихо. — Она держала мой палец и пыталась улыбнуться. А я ничего не мог сделать. Вообще ничего... – голос срывается, — Сука, Бутчер! Повисла тишина — та самая, которая бывает перед тем, как что-то ломается. Хьюи переводил взгляд с Джона на Бена, с Бена на пса, с пса обратно на Джона. Он открыл рот, будто хотел что-то сказать, но не сказал. Из горла вырвался только сдавленный, нечеловеческий звук — не крик, не всхлип, а что-то среднее. А потом он поднял пистолет. Бен среагировал мгновенно, на том же уровне инстинктов, как поймать стакан в полёте: шагнул вперёд, заслоняя Джона. Но Хьюи даже не целился в них. Первая пуля разнесла люстру. Стекло брызнуло осколками, зазвенело, посыпалось на пол. Вторая ушла в стену; Третья — в телевизор. Экран лопнул, заискрил и погас. Четвёртая, пятая, шестая — в шкаф, в кухонный стол, в дверь спальни, которую так и не смог открыть Джон. Хьюи стрелял и кричал. Не слова — просто звук. Рваный, надсадный вой человека, у которого отняли всё. Который держал на руках свою мёртвую женщину и не мог ничего сделать. Который ехал сюда, чтобы убить и обнаружил, что мстить уже некому. И теперь его ярость, его боль, его отчаяние выплёскивались в пустоту, в стены, в мебель, в этот проклятый дом, который пах Билли Бутчером. Джон прижал Террора к груди и вжался спиной в стену. Пёс дрожал, скулил, пытался вырваться, но Джон держал его крепко — одной рукой под пузом, другой за ошейник. Бен стоял перед ними, неподвижный, как скала, и смотрел на Хьюи. Он не бросался на него, не выбивал пистолет. Он понимал. Понимал, что это должно выйти. Выстрелы стихли. Обойма опустела. Хьюи стоял посреди разгромленной комнаты, тяжело дыша, и пистолет в его руке дрожал. Потом пальцы разжались. Оружие упало на пол с глухим стуком. Хьюи опустился на корточки, прислонился спиной к стене и запрокинул голову. Глаза его были сухими и пустыми. Он смотрел в потолок — туда, где только что висела люстра, а теперь торчали только провода, — и ничего не видел. Бен выждал несколько секунд. Потом повернулся к Джону. Тот всё ещё прижимал к себе Террора, но пёс уже не скулил просто уткнулся носом в его футболку. — Идём, — сказал Бен негромко. Джон кивнул. Бен взял его за плечо и повёл к выходу. Уже в дверях он обернулся, посмотрел на Хьюи — сломленного, пустого, сидящего на полу среди осколков, — и сказал: — Иди домой, Хьюи. Хьюи не ответил. Может, не услышал. Может, ему было всё равно. Бен закрыл дверь. Они вышли на улицу. Ночной воздух пах дождём и бензином. Джон всё ещё прижимал Террора к груди. Бен зашагал к машине, не оглядываясь. Сзади, в окнах старой квартиры, не горел свет. Только темнота. И тишина. Для кого-то она кончается трагедией. Кто-то впервые становится счастлив. За все грёбаные годы работы в Воут, Джон всегда носился с горящей задницей, всегда либо мандражировал от потери охватов, либо с болезненным облегчением выдыхал, видя их подъём – ни в один из дней он не был доволен, как сейчас. Дом стоял на отшибе — старый, деревянный, с верандой, выходящей на лес. Ни соседей, ни журналистов, никого, кто мог бы узнать в этом бледном белобрысом мужчине бывшего бога. Джону здесь нравилось. Он сам не ожидал, что ему понравится — слишком тихо, слишком пусто, слишком далеко от всего, к чему он привык. Но тишина здесь была другой. Не лабораторной, не стерильной, а живой: пели птицы, шумел ветер в кронах, где-то вдалеке лаяла чужая собака. И Террор, конечно в ответ. Террор вообще лаял на всё подряд — на белок, на дождь, на собственную тень, — и это тоже было частью их новой жизни. Первое время Джон почти не спал. Ложился в гостевой спальне, сжимал край одеяла и ждал, пока темнота сомкнётся над ним. Но темнота не успокаивала — она приносила сны. Не связные, не линейные, а рваные, как старые плёнки: чужие руки на горле, матрас под спиной, монтировка Бутчера, вспышка в Овальном кабинете, лицо Мэделин, которое плавится под лазерами, и тихий, безнадёжный скулёж Террора за дверью спальни, куда он не мог зайти. Он просыпался в холодном поту, с криком или без — по-разному, — и сидел на кровати, пытаясь отдышаться. Террор прибегал на шум, скрёбся в дверь. Джон не перестал быть брюзгой, он против того, чтобы собака залезала на диван, но в такие моменты пускал его — просто чтобы чувствовать рядом живое тепло. Иногда он рассказывал Бену, что видел. Обрывками, без деталей. «Мне снилась лаборатория». «Мне снился Бутчер». «Мне снилось, что я заперт». Иногда он не мог даже открыть рот — просто мотал головой и отворачивался к стене. Бен не давил. Он вообще редко давил — за это Джон был ему благодарен больше, чем мог выразить словами. Заслужил он это или нет, но это происходит. И раз происходит и опасности больше нет Джон уже хочет большого. Он это понял очередной ночью, когда проснулся от того, что его трясло — не от холода, а от очередного кошмара, — и понял, что больше не может. Он встал, прошёл через тёмный коридор и остановился у двери Бена. Постоял. Потом тихо постучал. — Можно я... — Джон запнулся. Блять... Он ненавидит... нет, не так, он всеми фибрами своей нарцисичной душонки ненавидит просить. "Открой, пожалуйста" или "Пожалуйста, нет, надо" или "Остановись пожалуйста" – пожалуйстапожалуйстапожалуйстапожалуйста – да на хуй его. Джон может не просить? Очевидно, не потому что Бен слабее. Бен единственный супер, который при желании может весь этот мир переебашить и уж тем более его нового соседа. Дело вообще не в этом: — Знаешь, ты мне задолжал сны в обнимку и игры в бейсбол. Но я бы хотел начать с первого... Я войду? – Джон переступает порог, но не шибко уверенно, как говорит, он всё ещё ждёт разрешения от едва проснувшегося биологического родителя: — ...Что? — голос Бена был хриплым со сна, он прищурился на мнущуюся в проходе фигуру. — Пусти к себе поспать. Бен окончательно проснулся от такого напора своей сыны-корзины. Требует сученыш. И не прогонишь же. Бен вздыхает, потирая руками переносицу. — Да иди, заебешь. И он зашёл. Лёг с краю, стараясь занимать как можно меньше места, и замер. Бен ничего не сказал. Просто пододвинулся к стене, освобождая ему половину кровати. В ту ночь Джон впервые за долгое время проспал до утра без снов. А на следующее утро Бен, помешивая кофе на кухне, бросил через плечо: — Уже оставайся у меня. Кровать большая. Джон согласился — слишком быстро, слишком жадно, — и даже не попытался скрыть, как сильно он этого хотел. Первые дни Бен просыпался от каждого шороха. У него всегда был чуткий сон — привычка, въевшаяся за десятилетия. Джон ворочался, бормотал что-то во сне, иногда начинал дышать чаще и прерывистее. Тогда Бен, не просыпаясь до конца, на автомате протягивал руку и гладил его по голове — коротко, почти невесомо, — и Джон затихал. Это стало ритуалом. Сначала — каждую ночь. Потом — через ночь. Потом — всё реже. И однажды Бен проснулся среди ночи и понял, что Джон спит спокойно. Просто спит. Ровно дышит, чуть приоткрыв рот, и белые ресницы лишь чуть дрожат, как у чёртового ангела. Бен поймал себя на том, что смотрит. На то, как свет луны падает на скулы, как чуть подрагивают веки, как расслаблены губы. Он много кого видел спящим — женщин, мужчин, сослуживцев, случайных попутчиков. Но ни у кого из них лицо во сне не было таким... красивым. Беззащитным, сука, идеально кукольным, как из лучшей керамики. Бен заставил себя отвернуться. Но пальцы, уже привыкшие гладить чёлку, сами потянулись обратно. Он отдёрнул руку. На следующее утро сказал себе: хватит. Пора выпнуть белобрысого птенца обратно в его гнездо. — Слушай, — начал он за завтраком. — Ты уже неделю спишь без кошмаров. Давай-ка переселяйся обратно. Джон поднял глаза от тарелки. В них промелькнуло что-то — не страх, а скорее... паника? Нет, не паника. Что-то более первородное и инстинктивное: «Нет, мне же хорошо тут спать с тобой» такое отчаянно печальное, молодушное. — Неправда, — возвращает Джон, — Мне всё ещё снится невозможная жуть, ты даже не представляешь какая.. — Ну и какая? – Бен спросил так внезапно, что запиздевшемуся Джону не хватило времени для манёвра. Но эта секундная озадаченность в голубых глазах позабавила Бена, чего греха таить. — Бенджи, ну не выгоняй. – а это уже последняя капля. Бен вздохнул. Посмотрел на него — на этого белобрысого, наглого и одновременно абсолютно беспомощного человека, — и махнул рукой. — Ладно... Всё равно не мешаешь. И отвернулся. И не сказал, что на самом деле — очень даже наоборот. Что он привык. Что спится лучше, когда рядом кто-то дышит. Что этот кто-то — не просто «кто-то», а Джон. Джонни. С его дурацкими вопросами, с его привычкой пить молоко по ночам, с его руками, которые теперь не могут открыть банку, но могут приготовить идеальный, сука, омлет или кашу с изьебистым названием. Потому что Джон, как выяснилось, стал отличной домохозяйкой. Он готовил к удивлению обоих, неплохо. Не сразу, конечно. Первые несколько попыток закончились горелой яичницей, убежавшим молоком и одним особенно трагичным инцидентом с тостером. Но он учился. Быстро, жадно, как будто навёрстывал упущенное. И теперь каждое утро на столе стоял свежесваренный кофе — Бену, с двумя ложками сахара, — и что-нибудь ещё: омлет, тосты, блинчики. Джон нарезал овощи ровными ломтиками, раскладывал их по тарелкам с какой-то почти медицинской аккуратностью и ждал. Ждал, пока Бен попробует. Ждал его «мм, нормально». Бен не хвалил его вслух — это было бы слишком. Но он съедал всё до последней крошки. И однажды, проходя мимо Джона с пустой тарелкой, он на секунду задержался, положил руку ему на плечо и сказал: — Вкусно. Одно слово. Но Джон просиял так, будто ему вручили ключи от города. А ещё он штопал. Серьёзно, штопал. Бен не знал, где он этому научился, но однажды обнаружил, что дырка на локте его любимой рубашки исчезла. Просто исчезла, а на её месте — ровный, почти незаметный шов. — Ты шарился в моих вещах, м? — Бен вертел рубашку в руках, разглядывая рукав под лампой. Свет пробивал ткань насквозь, и сквозь неё проступали очертания его пальцев — жёстких, старых, привыкших к оружию, а не к иголкам. — Ну да. — Джон пожал плечами, — Там ещё пуговица на сером пиджаке болталась, я пришил. Почему ты кстати не носишь пиджаки, у тебя их три штуки. – Джон ловко переводит тему, но с Беном это не работает, он вообще этот вопрос мимо ушей пропустил. — Ты? — Я? — Ты пришил пуговицу, Джон? Бен поднял бровь. Повторил — медленно, переваривая. Голосом, в котором удивление мешалось с чем-то ещё, чему он сам пока не дал названия. — Да-а. — Джон выдержал паузу, он в целом не выкупал, почему Бен сейчас ещё чуть-чуть и в конвертик сложится. Бен не стал сдерживать смешок, смотрел на Джона. На бывшего Хоумлендера. На человека, который когда-то заставлял мир вздрагивать от одного своего появления. И этот человек стоял сейчас перед ним со швейной иглой в пальцах и с выражением лица, будто ничего особенного не произошло. Будто пришивать пуговицы — это нормально для того, кто раньше срывал двери с петель. Это пиздец, как смешно. Бен вытер глаза тыльной стороной ладони. Джон — что Патриот, что Хоумлендер, что просто Джонни — шуток всё же не понимает одинаково. Ни тогда, ни сейчас. Джон стоял, слегка нахмурившись, и, кажется, искренне не понимал, что здесь смешного. — Ладно, — Бен всё ещё улыбался почти по-доброму. — Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало. Во сне ты та ещё рёва, держу в курсе. Он положил рубашку на место — аккуратно, небрежно, как будто она не стоила никакого внимания. Зрительного контакта с Джоном не разорвал. Видел, как тот усмехается — беззлобно, краешком губ, и в этой усмешке не было ни прежнего величия, ни фальши. — Да, но зато я не храплю, — выдал Джон. — Э. — Бен нахмурился для виду. — Я вообще-то не храплю. — Мне виднее, Бен. — Джон чуть склонил голову, и в голосе его зазвучала та самая ленивая уверенность, которая когда-то бесила, — Я же сплю рядом. — Ты спишь рядом, потому что напросился. — Да, – соглашается Джон, — Но ты не выгнал. Бен открыл рот, чтобы возразить, но осёкся. Потому что возразить было нечего. Он не выгнал. Он не хотел выгонять. И Джон это знал. Террор, лежавший под столом, поднял голову, посмотрел на них и зевнул. Ему было всё равно, кто храпит, кто штопает и кто спит в чьей кровати. Ему было важно только одно: миска с кормом наполнялась вовремя, а за ухом чесали регулярно. И с этим здесь справлялись отлично. Отлично.. В целом всё было реально отлично. Джон мог выходить из дома, хоть , и не далеко, и в сопровождении. Это всё ещё лучше чем 24/7 быть запертым. Да и самому в доме теперь не скучно, уходит Бен либо на работу, либо провести время с друзьями. Оказывается и в четырёх станах есть чем заняться, когда в них хочется находиться: тренировать собаку, которая конечно в своём возрасте уже предпочла бы ногу Джона выебать чем сидеть по команде, но кто более упёртый собака или Джон – вопрос времени. Времени у него было в достатке. Как к слову и шмотья. Да… Теперь у Джона была одежда. Много одежды. Целый шкаф, который ломился от вешалок, — и ни одной вещи, которую он выбирал бы сам. Ну, то есть формально выбирал. Тыкал пальцем в экран, говорил «это», «это», «это». Но всё равно — по крою, по духу, по тому, как ткань лежала на плечах, — это был гардероб Бена: Простые футболки. Хлопок плотный, здесь всё было грубее, честнее — как сам Бен. Джону это нравилось. Нравилось, что его ничего не обтягивает, не подчёркивает, не нужно думать о том, как он выглядит со стороны. Но особенно ему нравились вещи, которые он не покупал. Которые брал без спроса. Вот и сейчас — он стоял у стула, на спинке которого висел свитер Бена. Серый, крупной вязки, с вытянутым воротом. Джон взял его в руки, поднёс к лицу и вдохнул. Не думая. Не планируя. Просто закрыл глаза и запах ударил в него теплом. Стиральный порошок. Хороший табак. Что-то древесное, что было только у Бена. Что-то, что Джон не мог назвать, но узнал бы из тысячи. Он стоял, уткнувшись лицом в свитер, и не заметил, как дверь открылась. — Шизоид. Я тебя в свою комнату перестану пускать. Джон вздрогнул и обернулся. Бен стоял в дверях, скрестив руки на груди, и смотрел на него с выражением, в котором смешались усталость, скепсис и что-то ещё — что-то, что Джон не сразу распознал. — Я просто проверял, чистый ли он, — сказал Джон, и голос его прозвучал на полтона выше обычного. Уши его — острые, бледные — залились краской, и он знал, что Бен это видит. Знал, что оправдание жалкое. Но ничего лучше не придумал. — У меня все вещи чистые, — ровно ответил Бен. И это была правда. Дом сиял. Ни пылинки, ни крошки, ни забытой кружки на столе. Джон драил его с той же одержимостью, с какой когда-то репетировал речи перед зеркалом, — просто теперь зеркало молчало, а дом отвечал ему блеском. Полы были вымыты, ковры вычищены, посуда сверкала, а в воздухе пахло лимонным моющим средством и свежим кофе. Джон был той ещё хозяюшкой, в самом что ни на есть буквальном смысле: он хозяйничал. Строил мир, который мог контролировать. Буйный нрав в мирное русло? Бен поначалу офигевал. Не то чтобы он жил в свинарнике — он был солдатом, он умел поддерживать порядок, — но то, что творил Джон, было за гранью. Рубашки выглажены так, что стрелки на рукавах можно было резать хлеб. Носки заштопаны. Специи на кухне расставлены по алфавиту. Однажды Бен застал его за тем, как он протирает плинтусы — плинтусы! — Он мог бы сказать, что это бабское дерьмо. Слова напрашивались сами только глядя на эту картину. Но он не сказал. Потому что это было не бабское дерьмо. Это был новый Джон. И сейчас, глядя, как тот краснеет до кончиков ушей и пытается оправдаться, он чувствовал всё то же самое. Джон повесил свитер обратно — аккуратно, бережно, — и пожал плечами, будто ничего не случилось. Но это случалось постоянно. Он всё так же цепляется за него глазами, ловит каждое движение. Но теперь в этом не было ни угрозы, ни безумия. Только человек. Только Джонни. И с ним хотелось обращаться мягче. Осторожнее. Первое время Бен в принципе предполагал, что он будет жить дома с живой тенью, которая шарахается от каждого взмаха руки. Но Джон не перестал быть тактильным — наоборот. Он ловил каждое прикосновение, как голодный пёс ловит крошки. Если Бен клал руку ему на плечо — проходя мимо, просто чтобы привлечь внимание, — Джон замирал. Буквально замирал, будто пытался продлить этот момент ещё на секунду, ещё на две. Если Бен задевал его локтем, протягивая соль за ужином, Джон чуть поворачивал голову, провожая движение, и в его глазах вспыхивало что-то — не похоть, не страх, а просто... голод. Так смотрят на воду после долгой жажды. Так смотрят на огонь, когда замёрз. Бен замечал. Невозможно было не заметить — это было слишком, это било через край. Но ему, удивительным образом, это нравилось. Нравилось быть нужным. Нравилось, что после всего, что случилось с Джоном, после того, что делали с ним чужие руки, — его руки не вызывали страха. Его близость была желанной. Его присутствие — безопасным. И это что-то значило. Что-то, что Бен не стал бы формулировать словами, но ощущал очень ясно: это приятно. Даже когда Джон ведёт себя странно, и получает от Бена уничижительное "цундерка" — а как ещё такое поведение назвать?! — или даже когда он сидел на диване, поджав ноги, смотрел свои дурацкие сериалы и даже не пытался скрыть этого. От Бена как будто вообще нет смысла ничего скрывать. Хоть и самому Бену было бы спокойнее знать, что его-то чадо предпочитает что-то мускулиное, может регби, ну или на худой конец сокер, или бейсбол, о котором Джон соловьем заливал на всех интервью. Бен догадывался, что по сути Джон и не играл никогда ни в один из видов спорта, за которые брал себе награды. Разве что в период постановочных съёмок и интервью. Но может, когда-нибудь позовёт его побросать мяч на заднем дворе и Джон заинтересуется чём-то кроме досуга для скучающих домохозяек. Но.. пока эти сериалы, о которых сам Бен-то не слышал, и не знал, откуда знал Джон – Вот что стало его второй одержимостью после, конечно, Бена. Когда Бен впервые дал ему свой телефон — просто чтобы занять чем-то, пока сам возился в гараже, — он не подумал, к чему это приведёт. А привело это к тому, что через неделю его рекомендации превратились в катастрофу. — Что за херня? — спросил он, листая телефон. — Это.. Эдит.— ответил Джон с таким видом, будто это всё объясняло, — Кстати, хорошо сделанный. По мне таких не клипали. – в голосе проскользнула зависть. В этот раз к Линет Скаво. Бен не сомневался, что самовлюблённый засранец смотрел всё элиты и хвалебные ролики про себя, когда запирался в ванной и ставил громкость на самый минимум. Спасибо, что догадался не лайкать. — Всëё, — сказал Бен, убирая телефон в карман. — Завтра едем за новым. Тебе. Потому что мой ты превратил в помойку. — Я ничего не превращал. Это правда интересно. – чуть тише сказал Джон, будто оправдываясь, хотя оба знают, что засранец вины не ощущает ни на йоту. Бен не выдерживает: — Тебе интересны истории про мамочек, обсуждают свои личные драмы за бокалом вина? Джон замолчал. Потом пожал плечами и сказал — тихо, но без стеснения. Бен его уже видел во всех амплуа в конце концов. — Да. Они.. – Джон задумался в поиске причины, но выдал только то, что лежит на поверхности — На них хочется смотреть. Бен посмотрел на него. На этого человека, который всю жизнь провёл без матери, без заботы, без тепла. И вдруг всё встало на места. Конечно! Конечно, ему нравились сериалы про грёбаных мамаш всех рас и возрастов. Это было настолько очевидно, что Бен даже хотел стукнуть себя по лбу. Он ничего не сказал. Просто кивнул и на следующий день купил ему новый телефон. Джон был до одури доволен: настроил его сам, выбрал обои, скачал приложения, подписался на какие-то кулинарные каналы. И когда Бен увидел его сияющее лицо, ему вдруг пришла в голову мысль. Простая. Очевидная. — Слушай, — сказал он. — А когда у тебя день рождения? Джон оторвался от телефона, но кажется не услышал вопроса. — М? — День рождения у тебя когда? – Повторил Солдатбой. — Конкретной даты у меня нет. – без намёка на раздумье отвечает Джон к удивлению Бена. — То есть ты никогда не праздновал? — Нет. И смысл? Это семейный праздник и в основном для детей. – собственные слова резонируют с ощущением, но хотелось выглядеть достойно. Бен помолчал. С выводом Джона он был само собой не согласен. Он думал о том, что у каждого человека должен быть день, когда он родился. Даже если этот человек — бывший бог, бывшее чудовище, бывший кто угодно. Особенно если он теперь — просто Джонни. Сам Бен, несмотря на эмоциональную скудность праздники любил. Было что-то славное в дне, который его. Который является хорошим поводом если не напиться, то купить себе что-то, что раньше было отложил в долгий ящик. — Сегодня тогда будет, — сказал он. — Надо же когда-то начинать. Джон уставился на него. Открыл рот. Закрыл. Потом улыбнулся — медленно, неуверенно, будто сам не верил, что это происходит. — Вот так сразу? — Почему нет? Ни одной причины "против" не было. И они отметили. Без торта — Джон ещё не научился печь, а доставки здесь не было, — но с хорошим ужином, который Джон приготовил сам. С виски для Бена и молоком для Джона. С Террором, который устроился под столом и выпрашивал кусочки. Прошёл год. Они сидели на веранде — Бен с бокалом виски, Джон со стаканом молока, — и смотрели, как солнце садится за лес. День был тихим, почти ленивым: утром Джон пёк блины, днём Бен возился с машиной, Террор, как обычно, лаял на белок. Обычный день. Только теперь у этого дня было название. — Грустно тебе будет, когда я помру от старости. — Ну и тосты у тебя. Пожалуй, не чокаясь. – отзывается Бен, отпивая хороший дорогой виски, — Да и кстати тебе пора уже пить напитки для больших мальчиков. Джон бросил взгляд на бутылку, и что-то в его лице изменилось — не страх, скорее тень. Быстрая, скользкая, как рыба в мутной воде. Бен заметил. Не понял, но заметил. — Я ж не буду силой вливать, — удивился Бен. — Чего ты так уставился? — Я просто не хочу пить эту отраву говнючую. – Джон поджимает губы, хохлится, как злая птица. Бен закатил глаза на очередной приступ упрямства Джона. — Да не отрава это. Вообще не попробуешь не узнаешь. Давай, прекрати петушиться. — Я пробовал. Тишина. Бен приподнял бровь — медленно, как поднимают тяжесть. — Сколько я о тебе не знаю, однако, наша зожная поклонница молока грешила спиртным? Чтоб я сдох.. И когда же? – Бен еще улыбался, когда спрашивал, но вскоре уголки губ поползли вниз. — Когда пребывал в доме у Вильема Бутчера. Его аргументы.. они очень убедительны. Так что да: я пробовал, но нет: мне не понравилось. Бен знал этот взгляд. Видел его пару раз — когда Джон просыпался от кошмаров и не мог говорить. Когда замирал перед дверью в спальню в старой квартире Бутчера. Когда что-то — запах, звук, слово — возвращало его туда, откуда бежал без оглядки. — Всё, — сказал Бен. И одним резким движением убрал бутылку подальше, она звякнула о край ящика, — В жопу виски. Забуть. Джон поднял глаза. В них всё ещё плавала та тень, но уже не такая густая. Скорее — удивление. — Щас папка покажет мастер-класс. Джон моргнул. Тень ещё не ушла с его лица — так и висела в уголках губ, в складке между бровей, — но левый уголок рта уже дрогнул. Медленно, будто нехотя. — Мастер-класс? — Да. — Бен уже открыл холодильник и шуровал на полках, вытаскивая что попало. — Ты думаешь, я только и умею, что виски хлестать? Я тебе такой коктейль сделаю — пальцы оближешь. С зонтиком. С трубочкой… — Он обернулся, посмотрел на Джона с вызовом, и сразил наповал. — С ананасом. Слово прозвучало твёрдо, почти командно. Хотя понятия не имел, есть ли в доме ананас. Наверное, есть банка консервированного где-то в кладовке. А нет — придумает что-нибудь ещё. Потому что услышал тихое «ухты» за спиной. Такое несдержанное, но невозможное. Когда Джон стал таким? — Ты заслужил, — добавил Бен уже тише. — День рождения всё-таки. А в день рождения полагается пить что-то вкусное. Бену же полагался памятник за то, что он сказал «вкусное», а не «пидорское», но он и так получает достаточно благодарностей от Джона. Пермоментно. Джон смотрел на него, и тень медленно уходила с его лица, сменяясь чем-то другим. Любопытством. Предвкушением. Он подался вперёд, облокотился на стол и сказал — уже почти прежним тоном: — Я заинтригован. Бен хмыкнул, поднялся и направился к шкафу. Джон провожал его взглядом — тем самым, знакомым: голодным, цепким, — и Бен чувствовал этот взгляд спиной. Ему нравилось. Он уже не скрывал от себя, что, да, ему это нравится. Что этот белобрысый, насмерть перепуганный когда-то человек теперь смотрит на него не с мольбой, а с ожиданием. Что он ждёт. Что он хочет увидеть, что Бен для него сделает. И Бен, чёрт возьми, не собирался его разочаровывать. — Значит так, — сказал он, доставая с полки кокосовый ром, апельсиновый сок и лёд. — Это называется пина колада. Звучит как название болезни, но на вкус... Тебе зайдёт. Он смешал ингредиенты в стакане, бросил лёд, воткнул бумажный зонтик — откуда он вообще взялся в этом доме, Бен не помнил, — и подвинул стакан Джону. Тот взял его осторожно, как будто это была не выпивка, а произведение искусства. Понюхал. Сделал глоток. Замер. — Ну? — спросил Бен. — Это... вкусно. Очень вкусно. — Вот видишь. Чего боялся. — Я не боялся. Я просто не хотел виски. Они выпили. Потом ещё. Разговор потёк легче — о том, как Террор вчера упал с дивана и сделал вид, что так и было задумано. О том, что Бен хочет починить старый мотоцикл в гараже, которому пришла полная пизда после недавней тусовки у уцелевших суперов старой формулы. Бен смеялся. Джон улыбался. И где-то между четверым и пятым коктейлем Джон вдруг подался вперёд. Не резко. Просто оказался ближе, чем был секунду назад. Бен не отодвинулся. Джон посмотрел на него — долго, изучающе, — и поцеловал. Осторожно, почти невесомо. Как будто пробовал. Бен чувствовал, как губы Джона — мягкие, чуть припухшие от коктейля — скользят по его губам, медленно, не настаивая. И ответил — не сразу, выдержав паузу, чтобы дать Джону время передумать. Но Джон не передумал. Тогда Бен положил ладонь ему на затылок — осторожно, едва касаясь, — и углубил поцелуй. Когда Джон отстранился, чтобы вдохнуть, его щёки горели, глаза блестели, и губы были влажными. — Это что такое было? — спросил Бен. Голос его звучал ровно, но внутри всё колыхалось — как море после шторма, ещё не успокоившееся. — Это не случайность, — выдохнул Джон. Губы у него горели, и он облизал их — медленно, как будто пробуя остатки поцелуя. — Пара коктейлей излечили твою асексуальность? – Бен усмехнулся. Джон его не понял: — Откуда ты вообще это взял.. – они переглянулись. Удивлены были оба, но по разным причинам, — Сойдемся на том, что.. Это очень хороший бодрящий напиток, — Джон усмехнулся той самой кривоватой, нетрезвой усмешкой, от которой у Бена внутри что-то ёкнуло. — И если честно... я об этом думал. Давно. Ещё до коктейля. Просто язык не поворачивался. — Язык у тебя всегда поворачивался не туда, — всё, что смог выдать Бен, пока для себя открывал Джона с новой стороны. Он странный. Но теперь, очевидно, его обожание может найти выход. Насколько это укладывалось в моральные устои Бена – трудно сказать. Он даже не сможет делать вид, что его развезло от грёбаной пины калады в отличие от того же Джона. — Нууу.. Всё так непонятно, господи, но, — Джон пожал плечами. — Сейчас мне плевать. Я хочу тебя. Нет, не так, я.. Я пиздец, как хочу тебя. Охжтыжблять. Этот Джон как будто без цензуры. Но это точно не другой Джон. Бен помнил эти взгляды. Помнил, как Джон следил за ним глазами — тогда, в башне, ещё до всего. Он ни на кого не смотрит как на тебя. Тогда это.. Малость раздражало, напрягало. Теперь — нет. Теперь это было... другим. Бен выдержал паузу. Посмотрел на него, на раскрасневшееся лицо, на припухшие губы, на глаза, которые смотрели прямо, без привычной тени. — Ладно. — Он встал, потянул Джона за собой. — Раз сегодня твой день рождения. Джон начал понимать почему даты важны. Они перебрались в спальню. Бен двигался медленно — он знал свою силу, знал, что может сломать человека, даже не заметив, а Джон теперь был человеком. Хрупким. Уязвимым. И с ним нужно было иначе. Он целовал его плечи, ключицы, шею — каждое прикосновение осторожное, как будто Джон был сделан из стекла. Джон выгибался под ним, дышал часто и сбивчиво, пальцы его сжимали простыню, потом плечи Бена, потом снова простыню. Они не спешили. Одежда снималась постепенно — не срывалась, а именно снималась, как будто каждый слой был чем-то важным. Бен целовал его плечи, ключицы, шею — туда, где под кожей ещё угадывался пульс, — и Джон закрывал глаза, откидывал голову, позволяя. Его пальцы скользили по спине Бена — сначала робко, потом смелее, — изучая мышцы, шрамы, старые раны. Когда они легли, Бен навис над ним, опираясь на локти, чтобы не давить всем весом. Он смотрел на Джона — на его растрёпанные волосы, на приоткрытые губы, на то, как он дышит. Бен готовил его медленно, осторожно. Джон прикрыл глаза, чувствуя, как внутри распускается тепло. Он не сдерживал тихих вздохов, не прятал лица, когда Бен целовал его ключицы, сам силился целовать своего создателя. Незамыкающийся Джон – самая высшая похвала сексуальным умениям Солдатика. Бен вошёл в него медленно, давая привыкнуть, и Джон застонал ему в плечо — не от боли, а от переполнявших его чувств. Его тело вопреки пиздецу, который любого даже сильного психикой, вынудил бы закрыться, сейчас отвечало на каждое движение с той самой доверчивостью, от которой у Бена сжималось сердце. Поначалу Джон смущался — отводил взгляд, закусывал губу, не зная, куда деть руки. Бен целовал его в лоб, в переносицу, в уголок сжатых губ и ждал. Не торопил. Просто гладил по боку, по бёдрам, давая время привыкнуть. И постепенно Джон расслабился. Напряжение ушло из плеч, дыхание выровнялось, и он сам потянулся к Бену — обхватил его ногами, прижался ближе, запрокинул голову, открывая шею для поцелуев. Бен целовал. Фрикции стали усиливаться. Джон задышал чаще, и пальцы его, до этого просто лежавшие на плечах Бена, вдруг впились в спину. Ногти прошлись по коже. Джон уже не смущался. Он двигался в ответ, подстраиваясь под ритм, и его дыхание становилось громче, и он кусал Бена в плечо — зубы скользили по коже, не оставляя следа, но Бену нравилось. Он целовал его в висок, в мокрые от слёз ресницы, в дрожащие губы. И где-то между движениями, в полубреду, Джон вдруг выдохнул «пап», что-то лепеча. Бен замер и поймал на себе вопросительный, настаивающий на продолжении взгляд. — Так, – резко привлекает внимание Бен, — Не зови меня «папа», когда стонешь подо мной... У меня сейчас член упадёт. Джон фыркнул — растрёпанный, раскрасневшийся, с прилипшими ко лбу волосами: — Ох, Боже... — прошептал он. — И как звать-то тебя? — Папочка, — сказал Бен с абсолютно серьёзным лицом. Джон моргнул несколько раз, не сдерживая смешков. Ему в принципе было поебать, как звать Бена, хоть папой, хоть мамой, хоть Господом Богом, но вид наверное впервые в жизни смутившегося Солдатика запустил смешинки в рот. Джон посмеялся — тихо, почти беззвучно, уткнувшись лицом в его плечо. И Бен, глядя на него — раскрасневшегося, растрёпанного, смеющегося, — подумал, что это, наверное, лучшее, что он видел в своей жизни... После Клары, конечно. Бля... А Клара бы этого хотела?