Кровь и бархат.

Карпаты. Горная дорога. Поздний вечер. Старенький белый фургон с надписью «WILD LENS — Documentary Crew» на борту полз по узкой горной дороге, как уставший жук. Внутри было тесно от аппаратуры — два кофра с камерами, штативы, рулоны звукоизолирующих одеял, прожекторы, картонные коробки с провизией. Запах кофе из термоса смешивался с запахом фотопроявителя — Леа всё ещё работала со старой плёночной техникой и брала её с собой как талисман. Феликс сидел у окна за вторым рядом сидений, прижавшись щекой к холодному стеклу. За окном тянулись Карпаты — настоящие, не открыточные. Тёмные ели в три обхвата, серые скальные обнажения, ручьи, которые шумели где-то внизу, в ущельях. Иногда из тумана выныривал поворот, и фургон чуть заносило на мокром асфальте. — Феликс, твою мать, — донёсся голос Дамьена с переднего сиденья, — если ты опять заснул, я разверну машину и поеду обратно. У нас был план: ты следишь за GPS. Феликс на секунду закрыл глаза. Я тебя задушу. Просто возьму этот провод от микрофона, который лежит у Каспера в ногах, и обмотаю вокруг твоей белобрысой шеи. Это будет долгий процесс, потому что я не такой сильный. Но я найду время. Я очень терпеливый, Дамьен. Очень. Эта мысль приходила к нему примерно сорок раз в день. Феликс к ней привык — она его, странным образом, успокаивала. Психотерапевт в Сиднее, к которому он ходил год назад, объяснил ему, что фантазии о насилии — это нормальный способ психики выпустить пар, если человек по природе не агрессивный. Феликс был не агрессивный. Он за всю свою двадцатипятилетнюю жизнь ни с кем не подрался. Поэтому Дамьен умирал в его воображении регулярно, разнообразно и в подробностях. — Я не сплю, — отозвался Феликс вслух, не отрываясь от окна. Голос ровный, спокойный. — И GPS уже двадцать минут как умер. Мы вне зоны. Я говорил. — Ты говорил «возможно умрёт». Удавкой. Или подушкой во сне. Тоже неплохой вариант. — Дамьен, отстань от него, — лениво вмешалась Мира с заднего сиденья, не поднимая глаз от своего фотоаппарата. — Ты сам выбирал маршрут. Если что — спрашивай с себя. Дамьен раздражённо постучал пальцами по рулю. Белокурый, с правильными чертами лица и постоянно сжатыми губами, он выглядел как человек, привыкший быть в центре внимания. Все четыре года, что они снимали вместе, он называл себя «режиссёром» — хотя на деле они работали как равные. Но в его голове иерархия была чёткая: он — главный, остальные — обслуга его видения. Каспер, развалившийся на задних сиденьях во весь свой немалый рост, лениво раскрыл один глаз. — Слушайте, я тоже скажу. Я знаю, что я звукорежиссёр и моё дело — микрофоны. Но если мы сегодня не остановимся где-нибудь спать, я сломаю шею. У меня уже всё затекло. — Карта говорит, что в десяти километрах есть мотель, — тихо сказала Леа, разглядывая бумажную карту с фонариком от телефона. Бумажную — потому что не доверяла электронике в горах. — «Cerbul Negru». Чёрный Олень. — Звучит весело, — пробормотал Каспер. — Чёрный олень. Прямо обнадёживает. — Это просто местная фауна, — мягко сказала Леа. — В Карпатах олени тёмной масти не редкость. Они ехали снимать документалку о буром медведе Карпат. Это была их третья экспедиция в этот регион — здесь была одна из крупнейших популяций медведей в Европе, и в этом году их было особенно много из-за тёплой осени. Дамьен договорился с местным егерем о двух неделях съёмок в заповеднике. У них была лицензия. У них были разрешения. У них даже был транк-пистолет на случай, если что-то пойдёт не так — Каспер прошёл специальный курс именно для этой экспедиции. Феликс вёл себя в этой команде немного особняком. Он попал к ним полтора года назад, после того как ушёл из университета в Сиднее. Бросил аспирантуру по биологии, потому что чувствовал, что задыхается между лабораторными и грантовыми заявками. Хотел снимать природу — не описывать её формулами, а показывать. Дамьен искал «свежую кровь» и взял его, потому что Феликс умел работать с дикими животными и не боялся подходить близко. Платили мало. Жили в дороге. Но Феликс согласился — потому что в Сиднее его не держало ничего. Совсем ничего. У него была мать, которая работала медсестрой и которой он раз в неделю звонил по видеосвязи. Был отец, который ушёл, когда Феликсу было восемь, и с которым он с тех пор не разговаривал. Была квартира-студия в Сиднее, которую он сдавал, пока путешествовал. И был друг по имени Джейк, который раз в месяц писал ему: «когда ты вернёшься, выпьем?». И всё. Феликс был единственным ребёнком в семье. У него не было братьев, сестёр, племянников, девушки, парня, собаки, кошки или даже комнатного растения, потому что некому было его поливать в его отсутствие. Когда он смотрел на свою жизнь со стороны, она напоминала ему длинный пустой коридор с одинаковыми дверями: за каждой дверью была одна и та же серая комната, и в каждой комнате стоял один и тот же стул, и на каждом стуле сидел он сам и смотрел в окно. Так выглядели его двадцать пять лет. Поэтому он и согласился на «свежую кровь» в команде Дамьена. Поэтому он жил в дороге. Поэтому он ехал сейчас в Карпаты в фургоне с четырьмя людьми, которых он не любил и которые не любили его. Потому что хоть что-то происходило. Хоть какие-то лица мелькали. Хоть какие-то горы за окном. Иногда он завидовал медведям, которых они снимали. У медведей была понятная жизнь. У медведей была берлога, голод, потомство и сезонная миграция. У медведей не было экзистенциального кризиса. Он отвернулся обратно к окну. И в этот момент с неба обрушилась стена воды. Дождь начался не «пошёл», а именно «обрушился». Только что небо было серым с прожилками заката — и через секунду всё за окном исчезло. Видимость упала до двух метров. Фургон сразу повело — Дамьен чудом удержал руль, выругался, ударил по тормозам. Каспер вскочил с заднего сиденья и грохнулся лбом о крышу. — Какого хрена, Дамьен! — Я не виноват! Ливень! Дамьен полз пятнадцать километров в час, прижимаясь к обочине, насколько мог. С другой стороны была пропасть. — Сколько до мотеля? — спросил Феликс. Его голос был тихим, но в нём звучало напряжение. — Шесть километров по карте, — отозвалась Леа. — Шесть километров в этой каше — это час езды, — пробормотал Дамьен. — Если только мы вообще доберёмся. Никто не ответил. В фургоне стало очень тихо — только шум дождя по крыше, монотонный скрип дворников, и редкое всхлипывание двигателя на низких оборотах. Феликс смотрел в боковое стекло, но ничего не видел — только размытые тёмные силуэты елей, проплывающие за пеленой воды. Мира перестала возиться с фотоаппаратом. Каспер сел прямо и смотрел вперёд между сиденьями. Леа сложила карту и убрала её в карман куртки. Даже Дамьен замолчал. Феликс не мог объяснить, почему ему стало так не по себе. Это был просто дождь. В горах такое бывает — резкие фронты, ливни из ниоткуда. Но что-то в этой воде, в этой темноте, в этой узкой дороге над пропастью — было неправильное. Будто их выталкивали в какое-то место, куда они ехать не собирались. Он попытался отогнать эту мысль. Биолог в нём презирал предчувствия. Биолог в нём говорил: статистически ничего не происходит. Биолог в нём был прав в девяноста девяти случаях из ста. А Феликсу казалось, что это — сотый. «Cerbul Negru» возник из дождя как привидение. Сначала Феликс увидел только мигающий красный огонёк — буква «U» в неоновой вывеске коротила, и от этого казалось, будто кто-то сигналит из-за стены ливня. Потом проступило здание — длинное одноэтажное, с покатой шиферной крышей, с белыми крашеными стенами, заметно облезшими по углам. Окна светились тёплым жёлтым светом — четыре или пять окон, насколько Феликс мог разглядеть. Над входом, под самой вывеской, висела чугунная голова оленя с тёмными разлапистыми рогами. На парковке стояли две машины: старый красный «Дачия» и чёрный «Мерседес» поразительно дорогой модели, который выглядел здесь так же уместно, как королевская карета на бензоколонке. Дамьен припарковался ближе к входу. Заглушил двигатель. Все молча сидели несколько секунд, слушая, как дождь барабанит по крыше. — Ну, — сказал наконец Каспер, — мы либо сидим тут всю ночь, либо бежим внутрь. — Бежим, — решил Дамьен. — Камеры оставляем здесь. Возьмём только сумки с одеждой и документами. Машина закрыта — не пропадёт. Они выскочили под ливень. Двадцать метров до входа — и все промокли до нитки. Феликс почувствовал, как ледяная вода стекает по спине под футболкой. Леа поскользнулась на крыльце, и Феликс успел подхватить её под локоть. — Спасибо, — пробормотала она, отжимая косы. Внутри их встретил тёплый, спёртый воздух. Лампы дневного света мигали под низким потолком. Пол был выложен потёртым линолеумом, который когда-то был жёлтым, а теперь стал серо-коричневым. Слева тянулась стойка ресепшна — длинная, деревянная, в стиле семидесятых. За стойкой висел ряд ключей на крючках с деревянными бирками. На стене — выцветший постер какого-то местного фестиваля десятилетней давности и распятие. Большое, тёмное, деревянное. Справа — арка в небольшой бар-кафе. Оттуда доносился запах жареной картошки и тушёного мяса. За стойкой ресепшна стоял старик. Дамьен пошёл к стойке первым, размашисто стряхивая воду с волос, и только когда он внезапно остановился в полушаге от стойки — Феликс поднял глаза. Старик стоял очень прямо. Лет восемьдесят, может, больше. Тонкий, как сухое дерево, в чёрном костюме старого покроя, с белой рубашкой и узким галстуком. Седые волосы зачёсаны назад с идеальной аккуратностью. Лицо — продолговатое, с впалыми щеками, тонкими бескровными губами и носом, словно вырезанным из воска. Глаза. У него были очень странные глаза. Они были светло-серые, почти бесцветные, и они не моргали. Феликс смотрел на него пять секунд и за эти пять секунд ни разу не увидел, чтобы старик моргнул. — Добрый вечер, — сказал Дамьен. — У вас есть свободные номера? Нам нужно... — он показал на компанию за спиной, — пять комнат. Или сколько у вас есть. Старик медленно перевёл взгляд с Дамьена на остальных. Очень медленно. Сначала на Каспера, потом на Миру, потом на Лею, потом — на Феликса. И на Феликсе его взгляд задержался. На долгие, неприятные пять или шесть секунд. Без выражения, без улыбки, без любопытства — просто пустой, ровный, не моргающий взгляд, направленный на лицо Феликса. Феликс почувствовал, как по спине прокатилась волна холода — и это был не холод от мокрой одежды. Что он на меня так смотрит. Что не так с его глазами. Наконец старик повернулся обратно к Дамьену. Заговорил. Голос у него был сухой, ровный, с лёгким акцентом — не румынским, чем-то более старым, более восточным. — У нас есть номера. Три двойных и один одиночный. Этого хватит для вашей... группы. Пауза перед словом «группы» прозвучала странно. Будто он подбирал какое-то другое слово, но в последний момент решил использовать это. — Хватит, — кивнул Дамьен. — Сколько за ночь? — Двести лей с человека. Завтрак включён. Платите сейчас, наличными. Карты не принимаем. Каспер за спиной у Дамьена тихо присвистнул — цена была явно завышенной. Но никто не стал спорить. На улице лил такой дождь, что вариантов у них не было. Дамьен достал кошелёк, начал отсчитывать купюры. Старик смотрел на его руки, не моргая. Феликс шагнул чуть в сторону, к арке, ведущей в бар-кафе — просто чтобы не стоять так близко к стойке. Просто чтобы выйти из поля зрения этого старика. И тогда краем глаза он заметил движение. В дальнем углу холла, за искусственным фикусом в кадке, открылась незаметная дверь — служебная, обитая той же обоями, что и стена, чтобы сливаться. Из неё вышел второй мужчина. Тоже в чёрном костюме. Тоже немолодой, хотя лет на двадцать моложе старика — лет шестидесяти. Толстый, лысый, с короткой бородкой. Он остановился в тени фикуса и стал смотреть. Смотреть на группу. Считать. Феликс видел, как его взгляд медленно скользнул по каждому из них — по Дамьену, Касперу, Мире, Лее. Когда дошёл до Феликса — взгляд тоже задержался. Но иначе, чем у старика. Не пусто. Оценивающе. Так смотрят на товар на рынке. Феликс отвёл глаза первым. Мужчина у фикуса наклонился к старику — тот, не отрываясь от Дамьена, чуть повернул голову. Они обменялись несколькими словами на языке, который Феликс не узнал. Что-то твёрдое, с шипящими согласными, гортанное. Может быть, какой-то местный диалект или что-то более старое. Старик едва заметно кивнул. Толстяк скрылся обратно за служебной дверью. Феликс почувствовал, как у него встают волоски на затылке. — Ключи. — Старик положил на стойку четыре деревянных бирки с тяжёлыми старинными ключами. — Комнаты семь, восемь, девять и двенадцать. Душ в конце коридора, общий. Завтрак с семи до десяти, в столовой за этой аркой. Не курить в номерах. Не шуметь после одиннадцати. — Спасибо, — буркнул Дамьен, забирая ключи. — Где можно поужинать сейчас? — Кухня работает ещё час. Идите в бар. Они пошли в бар. Феликс шёл последним. У самой арки он не выдержал и обернулся. Старик не двинулся. Он стоял в той же позе — прямой, неподвижный — и смотрел Феликсу в спину. Когда их глаза встретились, старик не отвёл взгляда. Он не моргнул. Он улыбнулся. Очень тонко. Очень узко. Так, что губы едва раздвинулись, и за ними не было видно ни зубов, ни языка — только тёмная щель. Феликс быстро отвернулся и шагнул в бар. Бар оказался почти пустым. Две женщины средних лет сидели за дальним столиком и тихо разговаривали по-румынски, не глядя в их сторону. За стойкой — молодая девушка-официантка с уставшим лицом и в фартуке с пятнами от соуса. Она лениво подошла к столу, не поздоровавшись, и протянула им меню — рукописное, заламинированное, на трёх языках с ошибками. Они заказали то, что заказывают усталые путники: тушёное мясо с картошкой, хлеб, пиво для Каспера и Дамьена, чай для Леи, лимонад для Миры. Феликс попросил воды. — И вино, — добавил Дамьен, не глядя на остальных. — Графин красного. За счёт фирмы. Мы сегодня заслужили. Леа подняла на него глаза: — Дамьен, мы за рулём завтра. У нас рано. — Один графин на пятерых, Леа. Расслабься хоть раз. Феликс ничего не сказал. Он не любил пить — у него от красного болела голова. Но Дамьен уже махнул официантке, и через несколько минут на столе появился пузатый графин тёмного, почти чёрного вина и пять небольших бокалов. Они ели молча. Только Каспер пытался разрядить обстановку — рассказывал, как однажды снимал кабанов в Польше и кабан атаковал его микрофон. Никто не смеялся. Все слишком устали, промокли и чувствовали себя не в своей тарелке в этом странном месте. Феликс отпил немного вина — Дамьен налил всем, не спрашивая. Вкус был необычный. Не плохой. Просто... не такой, как обычно. С каким-то травяным привкусом, словно туда добавили зверобой или полынь. Тёплое, тяжёлое. Феликс сделал второй глоток и отставил бокал. Через десять минут он почувствовал, как у него тяжелеют веки. Сначала он списал это на усталость. Они ехали с шести утра. Естественно, что его клонит в сон после еды и тёплого помещения. Потом он посмотрел на Лею. У неё тоже были полуприкрытые глаза. Голова её медленно склонялась к плечу. Каспер уже почти лежал на столе, опершись лбом на кулак. Мира смотрела в свой бокал застывшим взглядом, и её рука с вилкой замерла в воздухе на полпути ко рту. Дамьен моргал часто-часто, словно пытался вытряхнуть из глаз песок. Феликс попытался встать. Ноги его не послушались. Они стали ватными, чужими. В вине что-то было. Он повернул голову. Усилие потребовалось такое, словно его шея весила десять килограммов. У стойки бара, опершись локтями на дерево, стоял толстяк с короткой бородкой — тот самый, с фикуса. Он спокойно наблюдал за их столиком. На лице его не было ни улыбки, ни тревоги — просто внимательное, профессиональное наблюдение. Как у врача, который ждёт, когда подействует наркоз. Феликс попытался закричать. Из горла вышел только тихий хрип. Леа упала со стула. Беззвучно — на ковёр, который заглушил удар. Каспер уже спал, уткнувшись лицом в тарелку с недоеденной картошкой. Феликс попытался сфокусировать взгляд на двери. Там, в проёме арки, стоял старик с ресепшна. Прямой, неподвижный, смотрел в их сторону. Феликс попытался ухватиться за какую-нибудь мысль. За что-нибудь, что удержит его в сознании ещё хоть на несколько секунд. Лицо матери, голос её последнего голосового сообщения. Тёплое солнце над пляжем в Сиднее, на котором он вырос. Серый стул в серой комнате, в которой он сидел всю свою жизнь. В голову пришла странная, нелепая мысль — последняя, прежде чем темнота окончательно его поглотила: Хорошо, что меня никто не ждёт. Хорошо, что я никому не нужен. Никто не будет искать. Последнее, что он услышал — были шаги. Тяжёлые, медленные, по линолеуму. И ровный, сухой голос старика, говорящий кому-то по телефону на том же неизвестном, гортанном языке. Только одна фраза, которую Феликс не понял по словам, но понял по интонации: Это был доклад. Кому-то — далёкому, важному — докладывали, что доставка готова. А потом не стало ничего.