Теперь прекрасно тебя понимаю

В полумраке комнаты были видны два силуэта – повыше и пониже. Они срослись воедино в попытке сквозь темноту и затуманенный рассудок пробраться к столу и включить настольную лампочку, которая помогла бы разглядеть хоть что-то без нанесения чересчур сильного урона глазам, уже привыкшим к темноте. С переменным успехом им это удается, и потому парень повыше сразу начинает глядеть по сторонам, а как только замечает кровать – сажает туда парня пониже. Для него это стало почти привычкой. —“Так лучше, да, Севен?” — проворковал он над пареньком, который моментально упал на матрас и спрятал лицо в подушку, издав при этом громкий стон, ярко выражавший его недовольство данной ситуацией. —“Ноли, я щас обблююсь, мне нихуя не лучше щас” — все-таки соизволил проворчать он, шлепнув другого своим хвостом. Ноли прекрасно понимал это состояние: когда ты перебираешь с алкоголем, и все, чего тебе хочется - просто молча лежать, тебя раздражает любой звук, а попытки поговорить с тобой вовсе выводят из себя. Он не стал больше ничего говорить, лишь погладил парня по спине, надеясь хотя бы немного облегчить его страдания, а после положил голову на лопатку в знак поддержки и любви.  Но именно этот жест организм Севена, видимо, не оценил сильнее всего: парень резко поднялся с кровати, одна из рук мгновенно прикрыла рот. Ноли всё понял без слов - просто встал следом, аккуратно обхватил и повел в ванну.  Придерживать волосы своего любимого человека, пока его кишки почти выворачивает наружу, пока он ужасно потеет от напряжения и издает самые отвратительные звуки в попытке “бороться за свою жизнь“, бесспорно, считается чем-то вроде импровизированной проверки вашей любви на прочность. Ноли проходил каждый раз. Каждый раз сидел рядом, гладил по спине, заботился. И этот раз не был исключением - конечно он был рядом, куда он может уйти? Разве что на секунду отлучиться за водой, но он возвращается каждый раз, сидит, ждет, пока Севену станет легче. —“Так отвратительно…” — вдруг всхлипнул 7н7, выдергивая Ноли из собственных размышлений. От беспомощности он стал чуть жаться к возлюбленному — будто уже не знал, на какую стену лезть, чтобы все наконец прошло — “Что делать..” —“Ложиться” — пожал плечами Ноли, помогая Севену подняться на ноги несмотря на тихие протесты. Когда они все же дошли до кровати, 7н7 грубо оттолкнул Ноли и плюхнулся на кровать с грохотом. Ноли на это лишь покачал головой, наблюдая за попытками устроиться поудобнее. Подобные резкие жесты со стороны Севена были нормой: иногда гордость не могла без боя позволить принять заботу, заставляла притворяться, что между ними ничего нет. Или, может, это была тревожность? Или эгоизм? Ноли предпочитал не задумываться об этом. Он просто садился рядом с кроватью, прямо на пол, как обычно. Садился и снова гладил по спине, нежно, будто хвалил за то, что Севен пережил один из самых тяжелых этапов ночи. —“Ну только не жалей меня,” — пробормотал парень, его недовольный голос был чуть приглушен подушкой, — “сейчас полежу и встану, все со мной нормально.” — попытка убедить больше звучала как жалкое желание не волновать Ноли сильнее, сам Ноли на это лишь улыбнулся, но все же убрал руку. Теперь он просто будет молча наблюдать за своей пассией до тех пор, пока не устанет бороться с усталостью и не уснет прямо там, где он и сидел. Наутро его, конечно, вновь поругают за такую жертвенность, а после поцелуют и приголубят, и он будет этого с нетерпением ждать.  Со временем, Севен смог понять мотивы самопожертвований Ноли, но к этому времени извиняться за своё поведение было не перед кем. Теперь он сам оказался на месте такого эмоционального и глупого Ноли: сидел, склонившись над детской кроватью и наблюдал за уже спящим маленьким мальчиком, который всего лишь пятнадцать минут назад чуть ли не захлебывался в собственных слезах от, по его словам, “нестерпимой” боли в ноге, а на любой вопрос отвечал злобно, будто Севен уже должен знать ответы на любые свои глупые вопросы. Такие истерики одновременно раздражали и волновали до одури. Но, конечно, 7н7 не мог злиться на своего же любимого ребенка; тем более, он был еще совсем маленький - всего шесть лет. Он еще не знает, что в этом мире есть что-то пострашнее боли в ноге, и это наивное незнание Севен решительно хотел продержать в жизни мальчика как можно дольше. Теперь он правда понимал Ноли: когда тот постоянно заботился и охранял, переживал и не спал, а Севен все отталкивал и не принимал. Единственный, кто принимал его безусловную любовь и заботу — их ребенок, но такой тип взаимоотношений тоже был не совсем тем, чего он заслуживал за все то, что он делал. Он заслужил того, чтобы о нем тоже заботились, чтобы его тоже любили и ценили, в сложные моменты поддерживали и помогали ему также, как это делал он сам. Вместо этого Ноли смог пробыть с сыном только первый год его жизни. Это было ужасно несправедливо не только по отношению к нему, но и к Кулкиду тоже. Лишь теперь 7н7 действительно мог осознать то, какой же он все-таки ублюдок. Он убил единственного человека, который о нем правда заботился, который правда любил его, который потакал его желаниям почти беспрекословно, понимал его без слов. В моменте тело вдруг начало ощущаться таким громоздким, слишком тяжелым для того, чтобы он был в силах его удержать. Севен медленно сполз вниз, устроился удобнее на чуть холодном полу и затих, почувствовал, как пара капель слез медленно стекли с его щек на пол. Лишь пара, больше ничего. Это действительно всё, что он мог из себя выдавить после всего, что он натворил? Это вся его скорбь? Все, что он чувствовал по отношению к сложившейся ситуации? По отношению к Ноли…? Сейчас, силуэт возлюбленного, счастливого, молодого и такого добродушного вдруг превратился в персональный кошмар Севена. Он преследовал его во всех темных углах его полностью опустевшей квартиры, следил за ним из отражений на бутылках, ровно выстроенных вдоль пола. 7н7 официально потерял все. Абсолютно все, кроме привычки выпить, которая обострилась сразу после пропажи сына. Он мог пить неделями не просыхая, и это было его точкой невозврата, которая позволила ему понять одну вещь окончательно: он ужасно крупно проебался, и теперь расплачивался за все разом. Все приятные воспоминания и образы вдруг начали растворяться в спирте, деформироваться, оставляя после себя лишь самые ужасные, самые страшные образы. Они заставляли Севена рыдать и биться в истерике каждый раз, когда он, в попытке перебороть страх, оставался в темноте слишком долго. Его память изуродовала всех любимых, теперь он не мог отделаться от этих образов даже в нетрезвом состоянии, а о трезвых моментах он предпочитал даже не вспоминать. Это оказалось одним из самых действенных способов вызвать в нем море стыда, страха и глубинного отчаяния. Но сейчас стоять на коленях  и навзрыд визжать «МНЕ ПРАВДА СТЫДНО!» в потолок, будто ожидая от него прощения, было уже поздно. Может, для этого стоило выбирать время, когда 7н7 ещё мог спокойно выключить свет во всем доме. Сейчас, даже при свете он не может отделаться от навязчивого чувства, что за ним следят. Некогда родные, но в то же время уже чужие.  От этого он стал бегать по коридорам каждый раз, когда ему нужно было в другую комнату. Прямо как сейчас, когда он, в довольно знакомой но уже давно забытой для себя ситуации, подорвался с кровати и ринулся в ванную, сквозь затуманенный рассудок пробиралась лишь одна надежда: успеть не запачкать весь пол и себя. Но ноги вражески заплетаются друг о друга прямо на входе в ванну, прямо после того, как тело врезается в косяк. Он спотыкается, и в этот же момент чувствует, как сильная, пульсирующая боль в районе висков настигает его, в глазах темнеет. Бежать уже никуда не надо. Они настигли его. Снова эти изуродованные фигуры ребенка и взрослого. Будто их полностью расчленили и неумело сшили заново по мелким частичкам. Они идут прямо на него, лежащего на полу в поту, крови и собственной рвоте. Отвратительно. Его судьба и вправду настолько жалкая? Слезы невольно наворачиваются на глаза пока он смиренно лежит на холодном кафеле, ожидая, пока изуродованные воспоминания наконец поймают, добьются своего. Рот открыт в немом крике, в теле все меньше сил. Но вместо того, чтобы стать частью неприглядной картины.. —“Смотри, смотри! Папа пришел..! Он нашел..! Я же говорил!” — до боли родной, звонкий голос доносится до него, заставляет резко открыть глаза… в проходе в ванну Ноли держит Кулкида на руках..  Севен быстро снимает очки и протирает глаза, смотрит снова. Кулкид уже слез и бежит к нему, прижимается к ногам.  Неужели удар был просто кошмаром? Все эти долгие годы его жизни - сон? Или же то, что с ним происходит сейчас - сон?  Руки обхватывают ребенка и поднимают в воздух, прижимают к груди. Ощущается вполне реально… Ноли подходит ближе к нему, а после обнимает его и сына и.. Севен улыбается. Впервые за все это время, искренне улыбается, чувствует, как больше слез катятся вниз по его лицу.  —“Я… Я думал…” — вдруг всхлипнул он, но Ноли прервал его. —“Ты всегда очень много думаешь и накручиваешь себя. Хватит. Просто посмотри хотя бы на ребенка, он соскучился по тебе” — и 7н7 не может противиться этой просьбе. Он покорно замолкает, позволяет себе прильнуть к своему партнеру и уткнуться ему в плечо, оставляя на его одежде мокрый след. Он был так рад, что этот странный, ужасный сон наконец закончился.