Пир во время чумы

      Костры пылали, плевались снопами искр и разносили по округе запах дыма и трав. Столы ломились от вина и яств, под ноги падали обглоданные кости. Туда же падали и поздравления — обречённые, отчаянные и ничуть не искренние, неспособные заглушить победное: «Да здравствует король!»       Счастливых оказалось больше, чем несчастных.       Каждый теперь опасался за жизнь, за благополучие, за светлое будущее, которому, видно, не суждено было случиться. Кровожадный клан из Чужеземья заполонил некогда свободные земли и принёс с собой погибель и страх, пробирающий до самых костей. Что-то отняло у них человечность, а может её и не было никогда. Честному народу не пришло бы в голову охотиться на себе подобных, коптить на костре и жрать толпой. На отщепенцах стояло клеймо — гиены — мерзкое, гнилое, такое же, как и они сами.       Но Шензи своим кланом гордилась.       В отличие от покойного Муфасы, короны она никогда не носила. Зато по себе знала, что власть соразмерна с ответственностью. Своенравная, гордая и порой жестокая, она всё же была справедлива со своим народом. Каждый из них получал ровно столько, сколько положено — не по надобности, но по обычаю. Даже сейчас, когда на скатертях расползались пятна вина и жира, никто не смел урвать лишнего. Голод, сволочь этакая, ещё вчера выл в каждом ребре, заставлял грызть друг другу глотки за лишний кусок и обгладывать кости до белизны. Вот и сейчас Шензи не решалась осушить кубок вина одним махом. Терпкое и кислое, оно оставалось для неё символом новой жизни, сытой и беззаботной. Хозяйка Чужеземья не без удовольствия наблюдала за растерянными, разбитыми подданными, ещё не успевшими оправиться от потери монарха. Двор, привыкший к Муфасе, к его законам и к его порядкам, ныне напоминал разорённый муравейник: внешне всё ещё двигалось и жило, но внутри теперь царили только страх и разруха.       А во главе гнилого торжества восседал Шрам.       Корона удивительным образом делала его ещё более болезненным на вид. Золото не придавало величия — напротив, подчёркивало нездоровую худобу и ту вечную усталость, въевшуюся в лицо так глубоко, будто родился он уже измученным. Он держался прямо, почти величественно, хотя по правде корона смотрелась на нём неуместно, неправильно. И сейчас, сидя на троне и небрежно подперев щёку рукой, он походил скорее не на короля, а на человека, который слишком уж вжился в чужую роль, ему не предназначенную.       Шензи ненавидела в нём это.       Ведь остальные боялись его тирании и непредсказуемости, а она знала горькую правду. Знала, как дрожат у него руки после особенно долгих переговоров, как он сжимает челюсть во сне так сильно, что утром жалуется на боль. Она помнила его ещё до престола — алчного, язвительного, бесконечно голодного до признания. Помнила младшего принца, которого двор терпел скорее из вежливости, чем из любви.       И, быть может, именно поэтому происходящее казалось ей особенно смешным. Люди беспрекословно поклоняются тому, кого ещё вчера презирали.       Шрам поймал её взгляд почти сразу. Медленно повернул голову, и на мгновение шум пиршества будто отступил куда-то далеко, превратившись в бессмысленный гул.       — Ты так смотришь, будто хочешь меня отравить, — скучающе бросил он.       — О, поверьте мне, Ваше Величество, я скорее сама выпью яд, чем посмею посягнуть на вашу жизнь, — глава клана расплылась в притворной улыбке.       — Какая трогательная преданность.       — Ты сегодня особенно щедр на комплименты. Праздник располагает к великодушию?       — Праздник располагает к честности, — отозвался монарх. — Люди честны, когда уверены в победе.       — Или когда уверены, что им уже не за что бояться, — добавила Шензи почти без паузы.       Шрам усмехнулся, и в этом жесте было то самое спокойное, сытое удовлетворение, которое приходит не от еды, а от власти, наконец переставшей быть временной.       — Сегодня ты тише своих сородичей, — заметил он. — Хотя твой клан, кажется, счастлив.       Хозяйка Чужеземья чуть повела плечом, позволяя себе короткий взгляд в сторону отщепенцев, и на мгновение в нём действительно промелькнуло что-то тёплое, даже мягкое. Они уже не оглядывались каждые три секунды в страхе, не бросались на кости с остервенелой дикостью. Так, всего лишь валяли дурака, отвратительно громко смеялись и пытались перегрызть друг другу глотки — шутливо, конечно.       — Они наконец-то перестали голодать, — наконец ответила Шензи. — Счастье у нас довольно примитивное, если честно.       — У всех оно примитивное, если так подумать, — ответил Шрам и поднял кубок, привлекая внимание ближайших подданных. — Вопрос только в том, кому позволяют его иметь.       По толпе прошёлся новый всплеск движения, когда кто-то воодушевленно выкрикнул тост. И его тут же подхватили, разливая в воздухе, как тёплое масло по камню:       — Да здравствует король!       Возгласы слились в единую волну, и даже те, кто подхватили её без особого желания, всё равно подали голос. Необходимость, данность — из привычки, из осторожности, из понимания нового порядка вещей. Монарх едва приподнял кубок в ответ, не вставая и не делая из этого жеста спектакля, но в этом простом движении было власти больше, чем во всех криках вместе взятых.       — Да здравствует король, — повторил он негромко, скорее для себя, чем для остальных.       Шензи тоже не осталась в стороне.       — Да здравствует король, — и её голос легко вписался в общий шум, не выбиваясь, но и не теряясь.       И всё же, когда тост сорвался с губ, внутри что-то неприятно сжалось. Присутствие Шрама не давило — оно рвало изнутри, хваталось жадно за внимание, за взгляд, за каждую паузу между словами, и от этого под рёбрами билась исступленная боль.       Именно в этом крылась самая мерзкая часть.       Не в циничном взгляде, не в случайных прикосновениях, бесцеремонных и даже фамильярных, и даже не в том, как легко они понимали друг друга без слов. Рядом с новым королём тело постепенно превращалось в предателя. Оно отзывалось на каждую мелочь: на бархатную хрипотцу в голосе, на дорожки вен на жилистых кистях, на резкие жесты и живую, почти театральную мимику. Осознание вонзилось в мозг, будто заноза под ноготь, и Шензи ненавидела себя за это так сильно, что хотелось содрать с себя кожу, а вместе с ней и чувства.       Потому что привязанность к королю была подобна вкусу гниющего мяса после недели голода: сначала противно до тошноты, потом — терпимо, а после уже не можешь остановиться, даже понимая, что трупный яд медленно убивает тебя изнутри.       — Ты слишком много думаешь для той, кому положено праздновать, — монарх скривился, явно не впечатлённый вкусом вина.       Глава клана чуть склонила голову, позволяя себе тот самый улыбчивый оскал, не означавший ни согласия, ни возражения.       — Праздник не отменяет привычек, Ваше Величество, — парировала она, но даже в этой формальной вежливости было что-то едкое. Из её уст «Ваше Величество» звучало не как титул, а как издёвка.       Шрам не ответил, только молча поднялся с места. Разговоры вокруг не стихли, но словно сместились на полтона. Ожидание назрело в воздухе подобно болезненному нарыву.       — Сегодня, — начал король, и голос его стал чуть плотнее и резче, — слишком много говорят о том, что изменилось. О том, что закончилось. О том, что якобы исчезло. Но никто не говорит о том, что осталось.       Он повернул голову чуть в сторону, и Шензи всем нутром ощутила, что смотрит он вовсе не на благородных подданных.       — Остались те, кто умеет жить после перемен и не цепляется за прошлое, а принимает то, что стало настоящим. И за это я хочу поднять кубок.       Вино в чаше плеснуло чёрным и поймало блики костров.       — За тех, кто умеет смотреть на новый мир без страха.       — За нас! — выкрикнул кто-то из молодняка отщепенцев, и толпа тут же подхватила очередную волну ликования.       — За нас!       — За клан!       — За короля!       И Шрам наконец позволил себе улыбку — по-настоящему довольную, опьянённую властью. Он медленно повернул голову обратно, и его взгляд снова нашёл хозяйку Чужеземья.       Тост был не за её клан. Не за весь.       Радость торжества в их кругах разрослась до безумия. И, кажется, всё было правильно: они сыты, признаны и живы. Но где-то под этим слоем ворочалось и ныло другое чувство, вязкое и угнетающее.       Осознание — штука подлая и сволочная. Бьёт неожиданно и исподтишка, как деревянный посох по голове. Сжимает горло и сдавливает нутро сильнее, чем голод — мучительно, тошнотворно. Когда перед глазами лежит огромный жареный окорок, но заломленные руки и заткнутый рот не дают и шанса попробовать хоть кусочек. И тогда настаёт самая жестокая пытка: остаётся только давиться ядовитой слюной и молча повиноваться.       Отныне можно только терять остатки гордости и преклоняться. Унижаться, предавать себя и ограничивать во всём.       Во благо своего народа, во имя власти.       И когда жар костров сменится холодом каменных стен, когда чувство собственного достоинства истлеет в прах, когда боль от падения глухо заноет в коленях — тогда-то и настанет то самое благо, тогда-то и получится хоть на миг притронуться к желанному кусочку.       А на рассвете голод снова схватит внутренности цепкой лапой. Только вот на этот раз пустота разверзнется не в желудке, а выше — где-то под рёбрами.       Там, где, стало быть, даже у отщепенки есть сердце.