Несмотря ни на что мы остаёмся людьми

Эйвери невероятно выдохся. Его нервная система была на пределе: с того инцидента прошла целая зима, а кошмары… никак не прекращали преследовать его по ночам. Эйвери устал просыпаться в холодном поту, страдать от удушья в попытках избавиться от ощущения огня под кожей. Из неё хотелось вылезти, содрать с себя — лишь бы не чувствовать себя муравейником, сосудом для тысячей пламенных жучков, которые ползали по всему его телу, вгрызались, оставляли ожоги, хлопотали своими крылышками изнутри и непрестанно жужжали, не давая успокоиться. Эйвери перекашивало, передёргивало, съёживало от этого чувства: счесать, разодрать, вырезать, лишь бы… лишь бы… лишь бы… …Будто сам Король в Жёлтом сидел под его кожей. Назойливый, злобный, всезнающий — это раздражало больше всего, потому что Эйвери представлялся себе абсолютно обнажённым, обличённым перед всем миром со всеми своими страхами, слабостями и секретами. Конечно, это не было ничем больше навязчивых мыслей. Король сгинул. … Сгинул вместе с Дереком — точнее, не так — посредством жертвы Дерека. Это и преследовало Эйвери. Каждую ночь — бесконечная погоня. Сквозь миры, пространство и время; его мозг генерировал разные сценарии: Эйвери путешествовал сквозь весь Майнкрафт, сквозь весь реальный мир, по землям Средневековья, ребёнком и взрослым, взбирался на горы и покорял моря, но одно оставалось константой. Стоило ему наконец нагнать Дерека, как мир разрушался: небо покрывалось чернотой, земля расходилась трещинами, Эйвери всё больше окружали токсично-жёлтые глаза. Он срывался с места и гнался за Дереком, подворачивая ноги и надрывая лёгкие, — но тот падал в бездну словно со скалы как только Эйвери подбегал слишком близко, даже не успев коснуться. Земля разверзалась и под ним самим. Эйвери ниспадал в вечную пустоту, а в следующую секунду подскакивал на своей кровати. Воздуха не хватало. Сердце стучало в ушах. Ему требовалось время, чтобы осознать мир вокруг себя и убедиться, что он реален. Точнее, что реален он, а не тот, что представал в кошмаре. Хотя с этим тоже можно было бы поспорить, потому что сюжет он всё же… повторял реальный. Эйвери провёл следующую четверть часа, стараясь себя устаканить: выровнять дыхание, заземлиться, стряхнуть навязчивые мысли и собраться, чтобы встать с кровати и попить воды, сходить в душ — он помогал снять с себя ощущение муравейника под кожей. Шёл пятый час утра. Эйвери уже не заснёт. Каждый день Эйвери не знал, как его переживёт. Сил не хватало даже нормально поесть, что уж говорить об учёбе? Всё чаще он пропускал пары, успеваемость стала оставлять лучшего, и Эйвери был на грани исключения. Жаль: таки предпоследний курс университета, любимая специальность, вроде как неплохое окружение… но, с другой стороны, ему становилось плевать, и со временем становилось плевать всё сильнее. Пускай. Пускай Эйвери останется без образования, без работы, без друзей и свежего воздуха, пускай будет гнить в общежитии, пока не останется на улице, если вообще не умрёт ещё раньше от голода и обезвоживания. Какой-то голос внутри назойливо шептал, что он того заслуживает. Нужно было думать раньше, когда у него была возможность спасти Дерека (как бы он ни убеждал Эйвери в том, что такой не существует!). Нужно было думать даже ещё раньше, когда у него была возможность учиться усерднее, стать умнее, находчивее, чтобы не попадаться на уловки Короля. Чтобы вообще не быть настолько лёгкой добычей — не ввязывать Дерека в эту историю изначально. Наверное, окружающие считали, что Эйвери просто встал не с той ноги или пребывал в этом, всем известном, утреннем состоянии «не-трогайте-меня-а-иначе», когда сегодня он всё же вышел на пары и едва кому-то улыбался, совсем непохоже на себя. Если им вообще не было всё равно. Теория программирования. Эйвери тихо вздохнул, опуская голову на парту. Наверное, ему стоило хотя бы заглянуть в расписание перед выходом и снова отложить выход в социум — прийти потом на проектирование. Там хотя бы было что делать руками; здесь же он засыпал. Организм старался компенсировать нехватку сна ночью, даже притом что Эйвери всеми силами сопротивлялся… Ему было страшно снова увидеть тот кошмар. — Итак, что такое уязвимость типа «SQL-инъекция» и как предотвратить такие атаки в веб-приложении? Юноша на задней парте… В аудитории наступила странная тишина. Сквозь дрёму Эйвери чувствовал что-то неладное, но не решался поднять голову — пока не проснулся от тыка в плечо и тихого «пс, Эйвери…» и после не обнаружил, что взгляды всех окружающих были выжидающе устремлены прямо на него. — А?.. Ах да, сегодня преподавателя заменял педагог-практикант со старшего курса. Классические штаны, рубашка, жилет и накинутый сверху кардиган, очки на цепочке, которая почти спадала тому на плечи под стать дредам, часть которых он забрал в пучок сзади, а часть оставил распущенными спереди: почему-то сразу стало понятно, насколько человек серьёзный. Между прочим, у Эйвери даже что-то ёкало в сердце при виде подобных темнокожих мужчин в деловых костюмах. Но главным — главным, что заинтриговало Эйвери, — были его глаза. Медовые, они отдавали каким-то необычайным, завораживающим золотом. И это золото сейчас особенно бросалось во внимание именно потому, что было обращено прямо на него и, казалось, прожигало путь Эйвери в самую душу. — Э-э… — Эйвери выпрямился, усиленно жмурясь в попытке привести голову в порядок, но ничего не приходило на ум. — Да, я так и подумал, — преподаватель сделал паузу, Эйвери казалось, что тот его оценивал. Едва заметно, но ещё Эйвери показалось, что потом он слегка улыбнулся. … Наконец, мучение закончилось. С одной стороны, Эйвери тянуло поскорее уйти, но с другой — тело еле двигалось, и собирал свои вещи он так долго, что вся аудитория успела уйти. Видимо, это было на руку мистеру… Как-Его-Там, потому что он внезапно произнёс: — Останьтесь, пожалуйста. Нам нужно поговорить. Эйвери ничего не понял. Разве что, на закоулке его сознания проскочила мысль, что фраза имела многозначный оттенок, но он быстро отмахнулся от этой гипотезы. Сейчас больше беспокоило недоумение, почему Не-Знаю-Как-Его-Зовут, даже официально не преподаватель, не имевший ничего общего с этой группой и Эйвери лично, решил… оставить его после пары?? Как вовремя... Даже как-то подозрительно вовремя Мистер Препод достал ланч-бокс с парой бутербродов и протянул собеседнику. Вовремя и заурчал желудок. Точно… Эйвери забыл поесть с утра. — Бери, Эйвери. Он слегка опешил от резкой смены настроения, хотя и принял бутерброды, вцепившись в первый как в спасательный круг — апатия апатией, но голод вдруг дал о себе знать. Преподаватель внимательно наблюдал за тем, как Эйвери поглощал в себя свой вечерний завтрак — будто ему не хватало еды так же, как воздуха по ночам, — пока с ним не было покончено. И то, что последовало за этим, ввело Эйвери в ступор похлеще, чем неформальное обращение. — Тебя не так уж сложно отыскать, знаешь ли. Эйвери. … … … Это что-то напоминало. И Эйвери был не настолько глуп, чтобы не понять, что. Он мог бы поклясться, что сошёл с ума. Мог бы упасть в обморок, если бы не съел хотя бы что-то — с чем очень вовремя помог он, потому что теперь наверняка знал, что могло бы произойти без этого. Как знал и обо всём остальном, что касалось Эйвери. Знал, видимо, и о последних трёх месяцах. — Дерек..? Он промолчал, наблюдая. Эйвери пригляделся и увидел то, что так зацепило его в этих медовых глазах: необычайно уставшие, с тоской и отчаянием, но как же тепло они смотрели сейчас в ответ на Эйвери. В них ютились искры надежды и веры — и те передавались другому, потому что… Ну, вот он. Как не надеяться, что он жив? Как не верить, что он реален, когда стоит прямо перед тобой? — Дерек… — Эйвери… Он коснулся ладонью своей щеки, чуть оттянул вниз, будто прощупывал реальность на… реальность. Ошеломление не проходило, казалось, ещё вечность. Это было сложно переварить. Спустя три месяца — три месяца! — он всё же принял смерть Дерека, даже если те события до сих пор не отпускали его. Теперь Дерек стоял напротив. Настоящий, собранный, терпеливый — он смиренно ждал, пока Эйвери как следует изучит его и осознает происходящее, убедится, что не спит. А Эйвери точно уже успел подумать, что кошмар решил принять новую форму, хотя он всё ещё заключался в том, чтобы дать надежду — и сразу её разрушить. Какое-то время Эйвери был уверен в этом и ждал подвоха, не шевелясь (вдруг, может, его бездействие помешает событиям развиться и миру — потерпеть крах). Не разрывая зрительного контакта, Дерек плавно накрыл поднятую руку Эйвери своей, с такой нежностью, которой Эйвери не ощущал уже давно. Он словно читал мысли. Хотя, наверное, так и было. — Чувствуешь? На глаза навернулись слёзы. — Я тут. Эйвери активно заморгал, весь сморщился, закусил губу и шмыгнул носом, когда слёзы начали бесконтрольно выливаться наружу. Щёки поалели, и он прильнул к чужой ладони — по сути, чужой, ведь Эйвери не знал о Дереке ничего, даже если Дерек знал об Эйвери всё — как можно сильнее. Дерек долго не думал, моментально притянув его к себе в объятия. Милый, милый Эйвери. Он больше не позволит в нём возникнуть и мысли о том, что может снова исчезнуть. — Извини, Эйвери. Я должен был прийти к тебе раньше, — Дерек запустил пальцы в его волосы, накрыв затылок, и второй рукой мягко поглаживал по спине. Честно говоря, он сам готов был расплакаться: он скучал, невероятно скучал, невероятно ждал их новой встречи в реальной жизни, чтобы узнать Эйвери получше. Узнать самостоятельно, а не с помощью высших сил, узнать из уст Эйвери, а не разума Короля в Жёлтом. Плакал он тихо, боясь прервать порыв Эйвери. — Теперь я здесь… ты больше меня не потеряешь, обещаю. Дерек с неким облегчением закрыл глаза и коснулся носом его макушки. Признаться честно, ему хотелось её расцеловать — и признаться честно, он знал, что Эйвери тоже того хотел, но Дерек не стал бы предпринимать никакие действия прежде разговора и вербального согласия. Знание не подразумевает дозволенность. Эйвери поднял заплаканные глаза (он волновался о взмокшем кардигане, но Дереку было как никогда плевать). Они сверкали надеждой и тоской. От этого вида сразу захотелось прижать его ещё крепче, но не было нужды — Эйвери сам вцепился в него так сильно, как только мог, аж костяшки побелели. — Я скучал… я скучал, Дерек… — на грани истерики всхлипывал Эйвери, едва хватая воздух, чтобы говорить и притом не давиться слезами. — Знаю… знаю, Эйвери, я тоже… — Дерек резко вдохнул, стараясь самому держаться в строю. Непонятно, сколько времени они провели так бездвижно, просто впитывая в себя присутствие и прикосновения друг друга, но в какой-то момент хватка на спине ослабла, и Дерек почувствовал на себе, как Эйвери обмяк. — Тебе нужно нормально поесть, — он оценил ситуацию, пробежавшись глазами по парню. — Ты совсем истощён… — Дерек. — Хм? — Ты не уйдёшь? — Нет. Ни за что, Эйвери. — Я не хочу тебя отпускать. Не думая ни секунды, Дерек уверенно сплёл их пальцы и чуть сжал: как бы дал понять — он и сам не отпустит. Эйвери слегка успокоился и протёр слёзы дрожащей рукой. — Нет нужды. Я буду рядом. Иногда, чтобы понять друг друга, не требовались слова. Эйвери хватило просто того, как Дерек держал его за руку: крепко, но не подавляюще. Ласково и надёжно, вселяя в него уверенность… и в завтрашнем дне, и в том, что всё обернётся хорошо. И в том, что он в безопасности. И особенно слов не нужно было именно им. С того времени, когда они были знакомы друг с другом только как AveryTheMayo и d3rlord3, с самого первого момента они понимали друг друга без слов. Может, Эйвери и был глуповат, но понимал Дэрлорда на интуитивно-эмпатийном уровне, — а Дэрлорд понимал логически. Они вполне дополняли друг друга, чтобы понимать. Конечно, на стороне Дерека было «преимущество» всезнания, а Эйвери достаточно тому доверял, чтобы не задаваться вопросами о подоплёках его намерений (о чём и пожалел… в тот день). Но, сложись всё по-другому, встреться они в жизни, а не в том мире под властью Хастура, это проявлялось бы явнее. Их понимание друг друга на глубинно-душевном уровне нельзя было искоренить: Дерек чувствовал Эйвери без всяких знаний, и Эйвери знал Дерека без всяких умозаключений. … У Эйвери потемнело в глазах перед самым входом в подъезд. Давление подскочило, и кровь застучала в ушах; по ощущениям, сердце готово было взорваться в груди. Голова закружилась и всё тело словно наполнилось свинцом. Он качался из стороны в сторону как метроном — потерял ориентацию в пространстве и чувствовал, что при любом неверном движении накренится, упадёт и разобьётся плашмя об асфальт. И странно: вроде как, Эйвери не ощущал, что веки закрыты, но ничего перед собой не видел.К счастью, он был не один, и Дерек успел вовремя спохватиться: стоило Эйвери споткнуться на ровном месте, как он поймал его и перекинул чужую руку себе через плечо, подхватывая под мышку с другой стороны. Послышался вздох: в нём смешалось и облегчение (что он рядом и Эйвери не упал в обморок один на улице, разбив себе голову), и беспокойство (что Эйвери проходил через все эти ментальные пытки и так истощал себя из-за них), и вину с разочарованием и злостью (на себя — за то, что не пришёл раньше). Больше всего, конечно, в нём было беспокойства за Эйвери. «Доволен?» Дерек игнорировал этот голос. «Ты угробил мой сосуд.» Дерек игнорировал этот голос ровным счётом три месяца. Но сейчас он был прав. Дерек винил себя в том, что произошло: винил себя в том, что недооценил привязанность Эйвери к себе, — но и не жалел о своём решении тогда, потому что иначе всё закончилось бы ещё хуже, чем то, что он может наблюдать сегодня. И он впервые ответил Хастуру. — Он не твой сосуд. И никогда не будет. Благо, рядом никого не было, иначе Дерека бы, скорее всего, посчитали сбрендившим, потому что ответил он вслух. Хастур впервые промолчал. Единственное, чего Дерек не знал — что с Королём будет дальше, потому что ожидал другого исхода: своей смерти. Теперь же его уверенность пошатнулась. Предположение оставалось тем же: скорее всего, крепкость его разума в какой-то момент подавит чужое сознание, и Король окончательно сгинет. Но… где-то в глубине сознания Дереку придётся уживаться с ним до самого конца. Иногда он задумывался, было ли это пыткой похлеще, чем всеведение. Дерек поспешил найти ключи у Эйвери в сумке и отворить дверь в его квартиру, не только потому что торопился положить на кровать и убедиться в его благополучии, но и потому что сам не то чтобы был человеком спортивным и менее хилым, чем Эйвери сейчас (тем более после реабилитации в больнице…). Даже скорее более слабым, если бы тот был в своём привычном, здоровом состоянии — всё же Эйвери занимался спортом и превосходил бы в силе, пожалуй, трёх Дереков вместе взятых. И Дерек теперь точно позаботится о том, чтобы он выздоровел и вернулся в это состояние. (И, откровенно говоря, втайне он ещё немного мечтал о том, чтобы Эйвери носил его на руках, но тш, друзья! Никто не должен об этом знать!) Сейчас предстояли дела поважнее. Эйвери был в отключке не так долго, наверное, минуты три — пока они поднимались к его квартире. В его квартире окна, казалось, не открывали все эти четыре месяца — видимо, Эйвери изолировал себя от мира даже так. И, видимо, ему стало легче, когда Дерек наконец впустил в помещение свежий воздух, потому что он очнулся. Эйвери согнул ноги и запустил руку в волосы, едва соображая, что произошло. По телу стекал холодный пот, и от слабости он весь дрожал, так что пришлось подтянуть одеяло повыше и сильнее в него укутаться. — Ты упал в обморок, — объяснил Хатчинс. — А… вот как… — У тебя в холодильнике негусто. — Ага… — Ты любишь пиццу? — Спрашиваешь? — Эйвери слабо усмехнулся. Дерек лишь улыбнулся в ответ на это. На пару секунд повисла уютная тишина. — Я уже заказал пепперони, — всё же он предугадал ответ и успел также откопать на кухне лапшу, заварил её и протянул тарелку Эйвери. — Съешь хотя бы это пока. Пожалуйста. Эйвери виновато взглянул исподлобья, будто бы своим голоданием он провинился перед Дереком, а не перед самим собой. Его «пожалуйста» интерпретиловалось в голове как «Дерек — разочаровать — плохо. Эйвери — идиот — кушать», и Эйвери действительно послушался. Эти секунды ожидания до того, как еда немного остынет, всегда наталкивали его на мысли (было бы вообще странно, если бы на них что-то не наталкивало — с их-то навязчивостью). Осознание приходило медленно. Он задумался. И думал, и думал, и думал — казалось, что лапша уже совсем остынет, но Дерек вопреки тому специально не прерывал его ход мыслей. Наконец, Эйвери вспомнил о голоде, когда живот в очередной раз заурчал, и принялся уплетать лапшу, но это не прекратило его размышлений; о нет, только сильнее подогревало пыл. Шестерёнки начинали вставать на место. Перед ним… стоял… Дерек? Эйвери втягивал лапшу с шумным хлюпаньем и даже не понял, как к этому хлюпанью сами по себе снова присоединились слёзы. Они начали капать в бульон, глаза застлала мыльная пелена и лицо сморщилось; он на автомате (и из нестерпимого голода и чувства долга перед Дереком) продолжал глотать лапшу сквозь ком в горле и уже забитый нос. Он чувствовал, что должен был сдержаться, для начала привести себя в порядок и только потом поговорить с Дереком как взрослый человек — конструктивно, рассудительно, спокойно и взвешенно. Как умел сам Дерек. Но Эйвери был не таким — он не мог не проявлять эмоций, не мог вести себя в такие моменты рационально. Иногда он проклинал себя за это: за то, что не мог быть как Дерек. Что расклеивался. Что поддавался своей импульсивности и не был — отнюдь — умным. Что был незначительной крошкой по сравнению с Дереком — и почему-то сейчас сидел окружённый его заботой. Эйвери не верил, что это могло быть правдой. — Ты настоящий? — как-то по-детски искренне он пробурчал с набитым ртом. Хатчинс подождал, пока Эйвери дожуёт, прежде чем ответить: прежде чем вынуть из его рук тарелку, отложить её и присесть рядом. — Как ты сам думаешь? — Дерек хотел натолкнуть его на собственные мысли, а не сразу отчеканить вердикт. Эйвери шмыгнул носом и постарался стереть с глаз непрекращавшиеся слёзы, потому что ему хотелось его рассмотреть. Пройтись взглядом по рукам: как выпирали костяшки и через бледную кожу просвечивались вены, какими шершавыми были подушечки на ладонях (наверняка от того, как долго он держал их на клавиатуре и мышке). По торсу: как по-живому вздымалась и опускалась грудная клетка, как была сгорблена спина. По волосам — он их уже замечал на паре — часть тёмных дредлоков спадала на лицо, а остальные лениво пропустили через резинку, не до конца протягивая через неё хвост; получался как бы небрежный пучок. По лицу — вот его Эйвери и мечтал увидеть больше всего, потому что шлем со скина слишком обезличивал Дерека, а он заслуживал быть увиденным, и Эйвери заслуживал знать лицо своего спасителя. Заслуживал помнить героя не неприступным, скрытым под шлемом, отчуждённым силуэтом, а настоящим человеком. Теперь этот человек сидел прямо перед ним, и Эйвери старался досконально запомнить каждую деталь его лица, будто относясь к нему как к галлюцинации, которая исчезнет, стоит неправильно вздохнуть. Исхудалые щёки. Эйвери интуитивно посетила мысль, что то был ещё хороший для него вид, и во время, когда они только встретились, всё выглядело гораздо хуже. Он не был далёк от правды — Дерека всё же откормили в больнице. Мешки под глазами. Их неплохо закрывала оправа очков, не давая полного представления о том, как на самом деле Дерек устал, и Эйвери почему-то снова догадывался об этом. Сама оправа была овальной и золотой, на ней висела цепочка: скромная, просто такая же золотая цепочка. Ряд колечек побольше чередовался с другими поменьше, и эти сегменты разделяли плоские белые а-ля жемчужины. Ничего особенного. Черты его лица в целом почему-то больше напоминали азиатские, чем афроамериканские. Неужели в нём текла и восточная кровь? Эйвери чуть покраснел от смущения (тайком возникла мысль о том, насколько это на самом деле было привлекательно). Что действительно казалось Эйвери особенным, так это его глаза. Даже не потому, что отливали неестественным золотом (он догадывался, отчего это, но смахнул подобные размышления на попозже). В первую очередь потому, что несмотря ни на какие обстоятельства они оставались человеческими. Сквозь эти глаза можно было рассмотреть человеческие эмоции, человеческие мысли, все человеческие черты в целом. Его личность. Как бы тривиально ни звучало, глаза — действительно зеркало души. Эйвери был рад, что получил возможность в неё заглянуть: наконец смотреть не на безличный шлем, а напрямую в лицо Дереку, которого он уже считал близким человеком. У Дерека есть изъяны на теле. У Дерека есть своя душа. Дерек дышит, устаёт, веселится и плачет, играет и скучает, тоскует, торопится, ждёт и стремится. Именно эти мелочи, именно такие противоречия и делают человека живым. Взаправду настоящим. И буквально ощутимым. Как Эйвери это понял? Вместо ответа просто бросился обратно к нему в объятия, зарыл лицо в его кардигане и дал волю эмоциям. Плач перешёл от скулежа и подвываний к неудержимой истерике. Эйвери захлёбывался в слезах и соплях, постоянно заикался, но не переставал звать Дерека по имени, говорить, как скучал, как думал о нём без перерыва все эти три месяца и насколько сильно считал себя глупым и виноватым. Эйвери едва успевал хватать воздух, хотя на секунду стал уверен, что даже всего воздуха мира не хватит, чтобы он мог полностью выразить весь спутанный комок своих чувств, который, пожалуй, держался закупоренным слишком долго. Это было похоже на каприз ребёнка, нет, даже хуже — на сиротский вопль, на отчаянное требование оставаться живым, оставаться с ним рядом, никогда не покидать. Эйвери не знал, сколько просидел так, вцепившись в Дерека мёртвой хваткой и бесконтрольно плача, и как сильно успел взмокнуть чужой кардиган от его слёз, соплей и слюней, за что, конечно, извинится позже. Знал только, что впервые за долгое время не чувствовал себя одиноким. Потому что Дерек терпеливо выслушивал, потому что не брезговал и ни на мгновение не выпускал из объятий, потому что гладил по голове и утешал. Его холодная рука будто действительно остужала, приземляла Эйвери, возвращая его к реальности, стоило ему только начать опять сомневаться. Дерек шептал в ответ: «всё хорошо», «я рядом», «я не уйду», «всё позади» и так далее, и так далее: ему никогда не надоест повторять эти банальные фразы до тех пор, пока они помогали Эйвери, кто бы что ни говорил. Видимо, времени всё же прошло много, потому что за окном стало смеркаться, послышался звонок в дверь, а слёзы уже едва появлялись; Эйвери чувствовал себя донельзя обезвоженным, но наконец успокаивался. У Дерека за это время затекли конечности, это можно было понять, когда он наконец сдвинулся, чтобы встать и встретить курьера. Эйвери не отпускал. Другой и не планировал отпускать. Он привязался за Дереком, повиснув за спиной на его шее и спрятав лицо в надплечье. Кудрявые каштановые волосы выглядели неряшнее и растрёпаннее обычного, это только подчёркивало бы глубокие синяки под его глазами, если бы их было видно. Дерек достал кошелёк, посмотрел на содержимое (не ахти…), оплатил заказ и проводил курьера. Им было абсолютно плевать, подумает ли он что-то и что. Пицца пахла вкусно. Её вкус стал последней каплей в чашу убеждения: пицца во снах никогда не будет таким же деликатесом, как в реальной жизни. — Думаю, что да, — Эйвери тупил взгляд, но ни на секунду не отрывался от Дерека, оперевшись на его плечо своим. — Хорошо. Я рад. — Дерек… — М? — Что ты… как ты… как? — он даже не мог найти правильные слова, чтобы описать происходящее, всё же не каждый день мёртвые восстают из могил — это ошарашивало. Но в лишних словах и не было необходимости. — Как я стал педагогом в твоей группе или как узнал, в какой ты? Дерек тихо посмеялся со своей шутки, и Эйвери невольно подумал: в тишине с ним находиться было комфортно, но это никак не сравнится с теми моментами, когда он говорил. Этот голос: тёплый, немного с хрипотцой, с акцентом, идеальной тональности, глубины, громкости, да весь идеальный — Эйвери слушал бы вечно, как Дерек смеётся, и закрывал бы глаза на все глупые шутки. Закрывал бы на всё-всё, на самом деле, потому что с ним не было страшно даже лишиться зрения. Попросил бы он весь день ходить в повязке на глаза, попросил бы заткнуть уши или ещё что — Эйвери бы послушался. Потому что знал, что Дерек поведёт, проинструктирует, поможет, поймает, потому что доверял. Невероятно. — Ты же… — …умер? Дерек невольно заканчивал предложения за него. Эйвери неловко кивнул. — Я тоже так думал, но… — он медитативно гладил Эйвери по спине, смотря куда-то в непонятную пустоту. — Кажется, после того, как Король слился с моим разумом, прошла пара месяцев. И я очнулся в больнице. Пауза. Дерек собирался с мыслями, чтобы поделиться откровением — он чувствовал себя обязанным объясниться, почему не связывался с Эйвери остальные два месяца. — Было сложно совладать с мигренями. Они мешали мне думать — или, скорее, не думать, потому что знания постоянно крутились у меня в мыслях, — мешали осознавать происходящее вокруг себя. Мне даже не удавалось подняться первое время, потому что подскакивало давление и голова ещё сильнее раскалывалась, не говоря о том, чтобы что-то произносить. Дерек вздохнул, погрузившись на какое-то время в воспоминания. Он проснулся один. Как просыпался, в общем-то, всегда, потому что жил в отдельной квартире, но в этот раз было по-другому. Сначала его голову, словно цунами, смерч и пожар одновременно, захлестнули мысли: миллионы событий, голосов, один из которых выделялся особенно ужасно, прошлое и будущее, каждая жизнь и каждая смерть, смех и плач, ярость и принятие… Боль пронзила всё тело настолько, что Дерек перепугал, кажется, всех на своём этаже больницы самым душераздирающим криком, какой они когда-либо слышали. Примчались медсёстры, но Дерек совсем не осознавал, что происходит: только потом к нему постепенно стало возвращаться ощущение мира. Наверное, ему вкололи обезболивающее, потому что на место незнакомых, чужих мыслей пришли собственные. Сформировалось представление о том, что его окружало. Появились вопросы. Белые стены, капельница, запах стерильности, размытые силуэты людей в голубой униформе… Было несложно догадаться, где он. Но как? Он был один, совершенно один в целом штате, запертый в четырёх стенах за блэк-аут шторами с минибаром сойлента под боком. Последнее, что он помнил — салюты за окном. Кто вызвал скорую? Ответ нашёл себя раньше, чем его успело подсказать всезнание. Дерек улавливал обрывки чужих фраз: «сколько он…ва месяца?..», «…орее, анальгети…», «…озвоните ей…». «Ей». «Ей»… … Точно. Он с ужасом осознал, что пропустил годовщину смерти их мамы. — Сестра приехала меня навестить, поэтому я и не… остался один. Там. В квартире. Снова повисло молчание. Эйвери внимал и ужасался осознанию того, через что прошёл Дерек, но Дереку это молчание с его стороны показалось напряжённым. — Прости. Что не приехал раньше… Прости, я должен был… я… Внезапно Эйвери с новой силой накинулся на него с объятиями, тем самым сбивая с толку; они свалились на кровать, и Дерек осёкся. Или, скорее, его осекли, потому что Эйвери накрыл своими ладонями его рот, предвещая любые попытки закончить то предложение. — Нашёл за что извиняться! Ты мне ничего не должен, — Эйвери звучал недовольно, но не «я-обматерю-тебя-с-головы-до-ног»-недовольно, а «ты-совсем-сбрендил-я-переживаю-за-тебя»-недовольно. В один момент его будто прорвало. — Как тебя занесло в универ на практику?? Лежал бы восстанавливался! У тебя есть сестра? И больше никого? Сколько ты спал? Месяц? А потом сколько лежал? Тебя так и мучают мигрени? Сохранилось всезнание? А что с Королём? — («будь он проклят» — Эйвери пробурчал про себя). — И как… ты? Чем больше вопросов приходило на ум, тем быстрее Эйвери их проговаривал и тем (поневоле) напористее и сильнее зажимал ему рот. Только когда пыл поумерился и Дерек промычал что-то невнятное, он отпрянул и, казалось, даже с головы до ног покраснел от неловкости, когда полностью переварил свои действия. Дерек старался не подавать виду, что зарделся не меньше. Эйвери пришлось привстать на кровати, чтобы накрыть его рот, когда второй оставался на ней лежать. Для обычных людей, возможно, и ничего страшного, но для безнадёжно влюблённых (очевидно, хоть ещё и не обговоривших это) Эйвери и Дерека… Эйвери смущало смотреть на лежащего Дерека сверху. А Дерека смущало лёжа смотреть на Эйвери снизу. Никто не стал ничего говорить. Оба постарались отмахнуться от этих мыслей, возвращаясь к прежнему диалогу. — Стой, стой, погоди… по одному… Эйвери присмирел, опустив плечи и голову как провинившийся щеночек. Его в ту же секунду охватили стыд и тревога, пальцы нервно переминали друг друга, и взгляд безнадёжно устремился вниз. — Нет, всё хорошо, — Дерек ободряюще улыбнулся, сразу заметив его волнение (хотя как тут было не заметить). — Отвечая на твои вопросы: я научился как-никак справляться… со всезнанием. И меня к себе на попечение забрала сестра. Да, она у меня одна. Больше никого, мама умерла. Спал два месяца до января. Лежал до конца февраля. Да, бывает. Да. Король… Дерек промолчал и чуть нахмурился. Эйвери заметил это, но не стал спрашивать. — Не знаю, — неожиданно для их обоих выпалил он. «То есть как?» — То есть как? — одновременно с Хастуром вскинул брови Эйвери. Дерек дёрнулся, словно смахнул комара с плеча. В целом, Король был кровопийцей не хуже них. — Мне известно всё об этом мире, но не о его. О, насколько же правдоподобной была его ложь. Такую привилегию давало остроумие. Эйвери не первый раз испытывал это на себе, но ещё ни разу не сомневался в Дереке и сомневаться не собирался. — Неважно, Эйвери. — Ты–... — Я в порядке. Правда, лучше расскажи мне, как ты. Теперь промолчал Эйвери, рассматривая его с явным беспокойством. Дух неприятно захватывало от одной мысли о том, через что, возможно, на самом деле проходил Дерек. — Разве ты не знаешь? — Я хочу услышать это от тебя, — он тепло улыбнулся, так тепло и любяще, что сердце Эйвери по ощущениям пропустило бит. Или даже пару. Ему невероятно не хватало такого обращения к себе, давно, ещё задолго до их встречи. То есть, конечно, он получал любовь и ласку среди своей большой семьи, но это было не тем. Эйвери хотел обрести прочную связь с кем-то, с кем они могли бы почувствовать себя понятыми и любимыми на отдельном, особенно сокровенном и интимном уровне. Его восхищала идея о том, что жизнь может свести двух людей, которые найдут неразрушимое единение, неразрывно соединят свои судьбы несмотря на то, что когда-то даже не подозревали о существовании друг друга. Восхищали люди. То, как неожиданно может развернуться судьба, чтобы свести его с кем-то, в ком он сможет найти отдушину, кто поймёт его по-настоящему и не оттолкнёт, узнав о его слабостях и негативных чертах. Именно как Дерек. Это было как-то непривычно. Тем более потому, что он буквально знал об Эйвери всё. — Ну… Эйвери закусил губу, прокручивая воспоминания о прошедшей зиме. Ему пришлось отдать собаку на попечение родителям, потому что стало сложнее не то что гулять — вставать с кровати. Он всё реже поддерживал общение с друзьями и тем самым всё сильнее убеждал себя, что не так уж с ними близок. Он забросил учёбу, хотя раньше получал весьма хорошие результаты. На деле Эйвери точно не был таким глупым, каким себя считал, просто в сравнении со всезнающими Королём и Дереком конечно чувствовал себя мошкой. Он забывал периодически, что учится в Йельском университете. И кошмары. Неотъемлемая часть каждой его ночи. Эйвери выпалил Дереку всё как на духу. Спустя столько времени его прорвало. Приступы одиночества преследовали его всегда: при всей своей общительности, отзывчивости, «социальности» он чувствовал себя одиноким среди толпы, потому что ни с кем в итоге не был близок. Никого он не интересовал настолько, чтобы стать близким — так шептала извечная тревога. Возможно, в ней и содержалась доля правды, всё же она никогда не бывает безосновательной… После Нового года же эти приступы участились, усилились, заставили Эйвери абсолютно изолироваться. Так лучше. Так у людей не появится и шанса его ранить. Так он никого не потеряет — просто потому что никого не останется. Хотел ли Эйвери этого на самом деле? Конечно, нет. Он и так загибался в одиночестве, но в самоизоляции, которую себе устроил, — тем более. Ему было необходимо иметь человека, который поймёт и утихомирит все тревоги, просто кого-то рядом. Действительно рядом, а не на дистанции «вроде друзья, а вроде на деле и нет». Дерек вызвался на эту роль с огромным желанием. — Как-то… так… Эйвери потупил взгляд, переминая пальцы: вот так обнажив свои слабости перед другим, он, разумеется, чувствовал себя неловко. Такой длинный монолог высосал последние силы, и Эйвери вскоре понял, что неосознанно успел устроиться на кровати поглубже и подмять под себя подушку. Дерек, в свою очередь, какое-то время сидел неподвижно: сердце разрывалось от осознания, через какую боль прошёл Эйвери, и он впервые не знал, как может загладить свою вину в полной мере. Ему казалось, что нужно сделать что-то больше, значительнее простых объятий, чтобы унять его тревоги, но Эйвери сейчас как раз не нужно было ничего, кроме этого. Дерек просто вставал в ступор иногда, когда дело доходило до проработки чужих эмоций, особенно если человек настолько чувственный, как Эйвери. Дерек, наверное, не мог даже представить, каково ему обычно — испытывать столько эмоций и с такой интенсивностью день за днём, переживая каждое милое видео с щенками как любимый день рождения, но и каждую тревогу — как падение в бездну. — Мне жаль, мне жаль, что всё так обернулось, Эйвери, — в его голосе промелькнула дрожь: искреннее беспокойство, эмоции, которые он всегда сдерживал в обществе, но не мог с Эйвери. — Я не думал, что… я… Прости меня, Эйвери. Я больше не допущу такого. Эйвери внимательно вглядывался его лицо в полутьме, изучал, будто какое-то привидение, пришедшее к нему в сонном параличе. Всё это ощущалось таким нереальным. — Это не самое важное сейчас, — глаза начинали слипаться, Эйвери пролепетал сквозь дрёму, подобрав к себе ноги и крепко сжав между ними и торсом подушку. Он не отпускал чужую руку. Слова стихали и растягивались, язык путался. Эйвери уже слабо соображал, что происходит, когда напоследок промямлил что-то перед тем, как наконец заснуть: — …ты-ы… не уйдёшь?.. — Нет. Обещаю. — Ответ последовал так уверенно и незамедлительно, что его хватило, чтобы Эйвери успокоился, ослабил хватку и засопел. Дерек слабо улыбнулся. Он переждал немного, прежде чем встать и выключить свет. В такой несвойственной для Эйвери тишине стало слышно мельчайшее шуршание ткани, Дерек накрыл Эйвери пледом поверх одеяла и лёг рядом (всё же они были в уличной одежде; и подумалось, что когда-нибудь его ночная одежда тоже будет храниться в этих шкафах, но не сегодня). Эйвери перевернулся на другой бок во сне, и Дереку выдалась возможность изучить его вблизи. Непонятно, сколько времени прошло, пока он просто любовался его видом. Эйвери спал так умиротворённо, так мило и красиво, что Дереку стало физически больно увидеть, как мирное выражение на его лице исказилось в беспокойное. Одна рука чуть сильнее сжала его ладонь, не собираясь отпускать, вторая оказалась на его волосах. Дерек заправил прядь со лба ему за ухо и прошёлся по овалу лица, остановившись на щеке и аккуратно очертив большим пальцем скулу. Сейчас они были едва заметны, но Дерек знал, что его переносицу и щёки покрывали веснушки — их станет лучше видно летом; и по всему лицу расположилось несколько родинок. Ещё он знал и уже успел зацепиться взглядом за щёлку между его передними зубами. Возможно, Эйвери считал все эти аспекты каким-то изъяном, пороком, но Дерек находил в них для себя невероятный шарм. То, что Эйвери считал «несовершенством», на самом деле и делало его по-настоящему живым. По-настоящему человеком. В слабостях и недостатках и содержалась главная жила человеческой души — то, чем Дерек продолжал искренне восхищаться в людях, даже когда временами терял в них веру. В случае Эйвери это умножалось многократно. Не потому что его изъяны были какими-то специфичными, а потому что Эйвери был знакомым. Дерек восхищался им как свежим воздухом, который наконец вдохнул после месяцев изоляции за закрытыми окнами (иронично, да?). Как рассветом после бессонной ночи и первым куском хлеба на голодный желудок, как бризом на берегу моря. Как всеми теми событиями, которые ему в жизни не удалось испытать. Эйвери был невероятным опытом. А потом Эйвери стал всем. И это всё сейчас лежало прямо перед ним: разбитое, отчаянно одинокое, сломленное им самим. У Дерека снова сжалось сердце. Он не мог оторвать глаз, борясь с собственными мыслями об этом и противясь нерациональным порывам поторопиться вылить свои чувства, просто потому что знал о взаимности. Так не пойдёт. Дерек не собирался спешить. Не тогда, когда Эйвери сложно даже встать с кровати. Он дождётся, когда Эйвери сможет регулярно пить воду. Дождётся, когда без его помощи станет готовить себе еду. Дождётся, когда вернётся к учёбе. Дождётся, когда снова займёт своё прежнее место в социуме. Дождётся, когда Эйвери встанет на ноги и будет готов. А до тех пор — убедится, что сделает всё, чтобы это воплотилось в жизнь. …Дерек оставил мягкий поцелуй на его лбу и сам заснул так спокойно, как не спал с самого детства. Эйвери вдохнул полной грудью и больше не видел кошмаров этой ночью.