Между этажами

«Между этажами» Отель был почти пустым. За окнами медленно падал мокрый японский снег, растворяясь в неоновых огнях вечернего Сайтамы, а внутри стояла та особенная гостиничная тишина, которая бывает только во время крупных соревнований — когда весь мир фигурного катания словно замирает между короткой и произвольной программой. Был уже почти час ночи. Этери не спалось. Такое случалось редко, но после женского проката сон всегда приходил тяжело. Слишком много мыслей, слишком много напряжения, слишком много ответственности за чужие нервы и жизни. Она сидела у окна своего номера с давно остывшим чаем и пыталась читать какие-то документы федерации, но взгляд раз за разом возвращался к телефону. К видео сегодняшнего проката. Не Алины. Жени. Она ненавидела себя за это. За то, что все равно искала глазами Медведеву на каждой разминке. За то, что знала наизусть каждое изменение в ее технике. За то, что даже спустя месяцы после ухода внутри все еще болезненно дергалось от одного только вида ее фамилии в стартовых протоколах. Это было унизительно. Непрофессионально. Неправильно. И совершенно неконтролируемо. Этери резко заблокировала телефон и поднялась с кресла. В номере стало душно. Она накинула пиджак и вышла в коридор, надеясь, что холодный воздух гостиничного холла немного приведет мысли в порядок. Лифт приехал почти сразу. Пустой. Она нажала кнопку первого этажа и только в последний момент услышала быстрые шаги. Двери уже почти закрылись, когда между ними вдруг появилась чужая ладонь. Лифт дрогнул и снова открылся. Этери замерла. Женя тоже. На секунду показалось, что время действительно может остановиться физически. Вот так просто. В тесном гостиничном лифте посреди ночи. После месяцев молчания. После интервью. После Олимпиады. После всего. Женя медленно убрала руку от дверей и так и осталась стоять на пороге, будто еще могла передумать и уйти. На ней были широкие серые спортивные штаны, толстовка сборной Канады и растрепанный после душа хвост. Без макияжа, без камер, без привычной публичной улыбки она выглядела ужасно молодой. И ужасно уставшей. Этери почувствовала, как внутри что-то сжалось так сильно, что стало тяжело дышать. Потому что это была ее Женя. И одновременно уже совершенно чужая. — Простите, — тихо сказала Женя автоматически, еще не до конца осознав, кто перед ней. А потом подняла глаза. И побледнела. Несколько секунд никто не двигался. Этери вдруг слишком отчетливо вспомнила последний раз, когда они стояли так близко. Москва. Скандал. Крик. Женины дрожащие руки. «Я больше не могу.» А потом — пустота длиной в месяцы. — …Здравствуйте, — первой произнесла Женя. Голос прозвучал хрипло. Этери медленно кивнула. — Привет. Женя все-таки вошла в лифт. Очень осторожно. Будто приближалась к дикому животному, которое может сорваться в любую секунду. Двери закрылись. Слишком тесно. Слишком тихо. Слишком много воспоминаний сразу на двоих. Этери смотрела прямо перед собой на цифры этажей, но кожей чувствовала присутствие Жени рядом. Ее дыхание. Запах шампуня и льда. Напряжение, от которого воздух между ними буквально звенел. Господи. Как же сильно она скучала. И как же сильно была на нее зла. — Хорошо откатала сегодня, — сказала Этери раньше, чем успела подумать. Женя моргнула от неожиданности. Наверное, ожидала чего угодно, только не этого. — Спасибо. Пауза. Потом чуть тише: — Я думала, Вы не смотрели. Этери невесело усмехнулась. — Жень. И вот это короткое «Жень» ударило по ним обеим почти физически. Потому что столько месяцев никто не называл ее так. Не Медведева. Не Евгения. Просто Жень. Как раньше. Женя резко отвела взгляд. Этери заметила, как дрогнули ее пальцы. Лифт остановился на шестом этаже, но никто не вышел. Двери снова закрылись. — Как спина? — тихо спросила Этери. Женя удивленно подняла глаза. — Нормально. — Врешь. Женя почти улыбнулась. Совсем чуть-чуть. — А Вы все такая же. «А ты все такая же девочка, которую я читаю насквозь», — подумала Этери, но вслух ничего не сказала. Лифт медленно ехал вниз. И обе почему-то понимали, что этот путь закончится слишком быстро. Слишком рано. — Почему Вы злитесь на меня? — вдруг спросила Женя. Вопрос прозвучал спокойно. Без обвинения. Наверное, именно поэтому Этери стало больно. Она повернулась к ней впервые за весь разговор. И увидела в глазах Жени то, чего не замечала раньше за интервью, фотографиями и прокатами. Вину. Настоящую. Глубокую. Господи. Она ведь тоже страдала. Конечно страдала. — Потому что ты ушла, — тихо сказала Этери. — И даже не дала мне возможности понять, как тебя удержать. Женя судорожно выдохнула. Будто именно этих слов боялась больше всего. — А Вы бы удержали? Этери замолчала. Потому что правда была страшной. Да. Удержала бы. Любой ценой. Даже если бы потом возненавидела себя за это. Женя опустила голову. — Вот поэтому я и ушла. Тишина стала тяжелой. Лифт остановился на четвертом этаже. Снова пусто. Будто весь отель специально исчез ради этого разговора. — Я не могла рядом с вами дышать после Олимпиады, — очень тихо сказала Женя. — Вы смотрели на меня, и мне казалось, что я подвела вас каждым своим движением. У Этери болезненно сжалось сердце. — Ты никогда меня не подводила. Женя резко подняла глаза. И в них было столько накопившейся боли, что Этери захотелось отвернуться. — Не говорите так сейчас. — Почему? — Потому что тогда Вы молчали. Это ударило точно. Жестоко. Правильно. Этери медленно закрыла глаза. Да. Она молчала. Когда нужно было обнять. Когда нужно было сказать, что серебро — не конец света. Когда нужно было быть не тренером. Просто человеком. Женя горько усмехнулась. — Я тогда так ждала, что Вы хоть раз выберете меня не как спортсменку. У Этери внутри все оборвалось. Потому что Женя даже не представляла, насколько давно уже перестала быть для нее только спортсменкой. Лифт остановился на втором этаже. Еще немного — и всё. Они снова разойдутся. Вернутся в свои жизни. И, возможно, больше никогда не поговорят настолько честно. Этери вдруг шагнула ближе. Неосознанно. Просто потому, что расстояние между ними стало невыносимым. Женя сразу перестала дышать нормально. — Ты думаешь, мне было легко смотреть, как ты уезжаешь? — тихо спросила Этери. — Смотреть интервью, где ты улыбаешься кому-то другому? Делать вид, что мне все равно? Женя смотрела на нее широко раскрытыми глазами. Уязвимо. Почти испуганно. — Тогда почему Вы меня отпустили? Этери горько улыбнулась. — Потому что ты смотрела на меня так, будто я тебя ломаю. У Жени задрожали губы. И в этот момент вся ее взрослость, все интервью, вся показная независимость вдруг исчезли. Перед Этери снова стояла та самая девочка, которая когда-то плакала после неудачных прокатов у нее в кабинете. — А если я просто любила Вас слишком сильно? — шепотом спросила Женя. Мир остановился. Буквально. Этери смотрела на нее и понимала, что после этих слов уже ничего не будет прежним. Никогда. Лифт мягко звякнул. Первый этаж. Двери начали открываться. Но ни одна из них не двинулась с места. В пустом холле отеля горел приглушенный ночной свет. Где-то далеко работал телевизор на ресепшене. И все это казалось бесконечно далеким. Нереальным. Потому что сейчас существовали только они. И годы чувств, которые наконец прорвались наружу. Женя первой отвела взгляд. Будто испугалась самой себя. — Простите, — тихо сказала она. — Я не должна была… Этери не дала ей договорить. Просто взяла за руку. Впервые за месяцы. И Женя мгновенно замолчала. Потому что прикосновение оказалось страшнее любых слов. Теплое. Родное. Такое долгожданное, что у обеих почти дрогнули руки. Этери медленно провела большим пальцем по ее ладони и тихо сказала: — Ты никогда не должна извиняться за то, что чувствуешь. У Жени глаза стали совершенно несчастными. — Тогда почему это так больно? Этери долго смотрела на нее. А потом ответила честно: — Потому что мы слишком поздно начали говорить правду. Несколько секунд они просто стояли друг напротив друга. А потом Женя вдруг шагнула вперед и очень осторожно уткнулась лбом ей в плечо. Как раньше. Инстинктивно. Будто тело само помнило, где безопасно. И Этери закрыла глаза, медленно обнимая ее в ответ. Нежно. Бережно. С такой любовью, которую слишком долго прятала даже от самой себя. Они не целовались. Не говорили громких признаний. Ничего не обещали друг другу. Потому что жизнь за дверями этого лифта все еще оставалась сложной, неправильной и полной чужих ожиданий. Но когда спустя несколько минут Женя все-таки отстранилась, в ее взгляде впервые за очень долгое время не было одиночества. — Спокойной ночи, Этери Георгиевна, — тихо сказала она. И Этери вдруг улыбнулась так мягко, как не улыбалась уже много месяцев. — Спокойной ночи, Жень. Женя ушла первой. Медленно растворилась в длинном гостиничном коридоре. А Этери еще долго стояла посреди пустого холла, чувствуя на своих ладонях остаточное тепло ее рук и понимая одну страшную, прекрасную вещь: она так и не научилась жить без этой девочки.   Следующие два дня они почти не пересекались. И это оказалось хуже, чем Этери ожидала. После той ночи в лифте всё внутри будто сдвинулось с привычных мест. Она пыталась вернуться в рабочий ритм — тренировки, собрания, короткие разговоры с федерацией, бесконечные замечания по прокатам, но мысли упрямо возвращались к Жене. К ее дрожащему голосу. К ладони в своей руке. К этому страшному: «А если я просто любила Вас слишком сильно?» Этери запрещала себе анализировать эти слова. Потому что если начать — остановиться уже невозможно. На официальных тренировках они держались идеально. Слишком идеально. Женя работала на другом конце катка вместе с Брайаном, почти не смотрела в сторону российского тренерского штаба и улыбалась журналистам той самой спокойной, выверенной улыбкой, которой научилась за последний год. Только Этери замечала мелочи. Как Женя каждый раз чуть напрягалась, когда слышала ее голос за бортиком. Как после неудачных заходов автоматически искала взглядом именно ее. Как отворачивалась первой. И как, Господи, уставала делать вид, будто между ними ничего нет. Короткую программу Женя откатала хорошо. Не идеально. Но живо. С сердцем. Этери смотрела прокат, сцепив руки за спиной так сильно, что побелели пальцы. И впервые за долгое время поймала себя не на профессиональном анализе прыжков или вращений. Она просто переживала за Женю. По-настоящему. Так, как переживают за очень близкого человека. Когда после финальной позы зал взорвался аплодисментами, Этери неожиданно почувствовала почти болезненную гордость. Несмотря ни на что. Несмотря на уход. Несмотря на обиды. Женя все равно оставалась ее девочкой. И от этого было одновременно тепло и мучительно. После проката они снова не поговорили. Слишком много людей вокруг. Слишком много камер. Но Этери заметила момент, когда Женя уже уходила из kiss&cry и вдруг обернулась через плечо. Их взгляды встретились буквально на секунду. Женя едва заметно улыбнулась. Только ей. А потом исчезла за кулисами. И Этери поняла, что окончательно пропала. Произвольная программа должна была стать последним днем соревнований. Последним днем перед разъездом. Последним шансом хоть что-то понять между ними. Но утром всё пошло не так. Этери приехала на каток раньше остальных и почти сразу почувствовала странное напряжение вокруг канадской команды. Слишком тихие разговоры. Слишком серьезные лица. Брайан стоял у бортика с телефоном в руках и выглядел так, будто не спал всю ночь. Сердце неприятно сжалось еще до того, как она услышала фамилию. — Медведева снялась. Мир словно качнулся. — Что? — слишком резко спросила Этери. Один из организаторов удивленно посмотрел на нее. — Температура. Возможно, вирус. Сейчас ждут врача. Этери уже не слушала дальше. Внутри мгновенно поднялся ледяной страх — почти животный, иррациональный. Она резко отвернулась и быстрым шагом пошла к выходу с арены. Коридоры отеля смешались перед глазами. Только бы не поздно. Только бы ничего серьезного. После всех месяцев молчания, после этой ночи, после того, как Женя наконец снова посмотрела на нее так… Господи, только не сейчас. Она даже не постучала нормально. Просто открыла дверь номера слишком быстро. Женя вздрогнула на кровати и удивленно подняла голову. Бледная. Растрепанная. В огромной серой футболке. Живая. Этери выдохнула так резко, будто только сейчас снова начала дышать. Женя моргнула растерянно. — Этери Георгиевна?.. — Почему ты не отвечаешь на телефон? Голос прозвучал жестче, чем хотелось. Но внутри у нее до сих пор дрожали руки от страха. Женя медленно потянулась к тумбочке. Телефон действительно лежал выключенным. — Он сел… — тихо сказала она. — А что случилось? Этери смотрела на нее несколько секунд, пытаясь справиться с эмоциями. И вдруг почувствовала злость. На нее. На себя. На эти бесконечные качели между болью и нежностью. — Ты снялась с произвольной, и я узнаю об этом от организаторов? — резко спросила она. Женя устало прикрыла глаза. — У меня температура. — И? — И пандемия вообще-то. — Я знаю, что пандемия! Тишина ударила мгновенно. Женя медленно подняла на нее взгляд. И вот тогда Этери поняла, как выглядит со стороны — взвинченная, испуганная, слишком эмоциональная для человека, которому всё равно. Женя смотрела очень внимательно. Потом вдруг тихо спросила: — Вы испугались за меня? Господи. Этери закрыла глаза на секунду. Потому что да. Так сильно, что внутри до сих пор всё сжималось. — Да, — честно ответила она. Женя долго молчала. А потом неожиданно улыбнулась. Очень слабо. Очень нежно. И от этой улыбки у Этери внутри что-то окончательно рухнуло. — Идите сюда, — тихо сказала Женя. Этери подошла почти сразу. Села рядом на край кровати. И только теперь заметила, насколько Женя измученная — красные глаза, горячая кожа, усталость в каждом движении. — Почему ты всегда молчишь, когда тебе плохо? — тихо спросила Этери. Женя невесело усмехнулась. — Потому что Вы всегда начинаете злиться. — Я не злюсь. — Еще как злитесь. И вот тут Этери неожиданно поняла страшную простую вещь: Женя всегда отличала ее злость от страха. Всегда. С самого детства. Она осторожно убрала прядь волос с ее лба. Теплая. Не сильно. Слава Богу. Женя прикрыла глаза от этого прикосновения. Совсем доверчиво. Как раньше. И сердце у Этери заболело почти невыносимо. — Ты вернешься? — спросила она вдруг очень тихо. Женя открыла глаза не сразу. — Куда? — Ко мне. Воздух в комнате стал тяжелым. За окном шумел город, где-то в коридоре проехала тележка обслуживающего персонала, а внутри маленького гостиничного номера мир снова сжался только до них двоих. Женя смотрела долго. Испуганно. Нежно. Будто сама не верила, что слышит это. — Вы сейчас про тренировки? — почти шепотом спросила она. Этери горько улыбнулась. Потому что они обе понимали — давно уже не только про тренировки. — Я не знаю, Жень. И это была самая честная фраза за последние годы. Женя медленно протянула руку и осторожно накрыла ее ладонь своей. Тепло. Мягко. Без страха. — Я тоже не знаю, — тихо призналась она. — Но я ужасно устала быть далеко от Вас.