Nine Circles of Nathan Prescott

Я сравнялся с нисходящими в могилу; я стал, как человек без силы, между мертвыми брошенный, — как убитые, лежащие во гробе, о которых Ты уже не вспоминаешь и которые от руки Твоей отринуты. Ты положил меня в ров преисподний, во мрак, в бездну. Отяготела на мне ярость Твоя, и всеми волнами Твоими Ты поразил. Ты удалил от меня знакомых моих, сделал меня отвратительным для них; я заключен и не могу выйти.       В частной клинике "Виста-Вера" в Сиэтле пахнет смертью, замаскированной под въевшийся, будто в кожу, антисептик.       Уоррен Грэхэм ненавидит этот запах. Он пробирается даже через белую медицинскую маску, которая натирает переносицу.       — Не знаю... около пятидесяти часов, — вздыхает в трубку парень, взъерошивая свои и без того кудрявые волосы.       — Пятьдесят часов? — на другом конце провода голос его девушки — Макс. Максин Колфилд. — Знаешь... я все никак не пойму. Почему именно это?       Уоррен оглядывается по сторонам. Коридор пуст, но ему все равно кажется, что за ним наблюдают.       — Помнишь... — он замолкает, подбирая слова. — Помнишь тот семинар по криминальной психологии, на который я ходил как волонтёр?       — Тот... после того случая?       — Ага. — Уоррен трёт переносицу под маской. — Лектор говорил про то, как понять, что творится в голове у человека, который сделал нечто... чудовищное. И я тогда подумал: если бы кто-то вовремя заглянул в голову Джефферсона... или тех, кто помогал ему...       Он не договаривает. Макс молчит. Она понимает.       — Уоррен, — тихо говорит она. — Ты уж точно не виноват в том, что случилось с Рэйчел. И с Кейт. И со мной.       — Я знаю. — Его голос звучит глухо. — Но я ничего не мог тогда сделать. Я был просто парнем, который смотрел Доктора Кто, пока этот извращенец измывался над... — он закрывает лицо ладонью, судорожно выдыхая. — Теперь я могу хотя бы попытаться. Чтобы в следующий раз...       — Не будет следующего раза, — перебивает Макс. — Просто будь осторожен. Пожалуйста.       — Буду, — Уоррен улыбается. — Всё будет хорошо.       Он прячет телефон в карман, стоя напротив двери с табличкой: «Прескотт, Н.».       Нейтан Прескотт.       Он прокручивает в голове газетные вырезки. Лицо, которое мелькало в новостях несколько месяцев, пока шло расследование. А потом — пропало. Папаша постарался. Психиатрическая клиника вместо тюрьмы. Лечение вместо скамьи подсудимых.       Сынок богатенького папочки.       Грэхэм отчётливо помнит, до единой детали, как Макс дрожала в его руках. Она пришла к нему после его стольких попыток сблизиться — за утешением. Возможно, ей было просто больше не к кому идти. Но он и не возражал, только крепче сжимал.       Он не знает, что хочет найти, когда его рука тянется к ручке двери. Оправдание? Понимание?       — Долго будешь дверь гипнотизировать? — тучная санитарка оказывается рядом, упирая руки в бока.       Уоррен понимает, что надо бы ретироваться, иначе натянутые пуговицы на её белом халате прилетят ему прямо в лицо.       — Извините, — бормочет он себе под нос, разворачиваясь и уходя.       — Ты куда?       — Не мой пациент.       Ноги несут его по коридору прочь. Быстро. Почти бегом. Санитарка кричит вслед что-то про бесполезных практикантов и ещё едкое, но он уже не слышит.       Трус.       Он сворачивает за угол. Упирается ладонями в холодную стену, маска натирает щеки, дышать тяжело.       — Грэхэм? — голос куратора доносится откуда-то сбоку. — Ты чего? Палаты перепутал?       — Нет... да, — Уоррен выпрямляется. — Всё нормально.       Куратор — мужчина лет тридцати, всегда сдержанный, в очках в чёрной оправе и глупой чёлкой — (в отличие от других, сам Уоррен не считает её глупой, а наоборот, эталоном современной моды) — смотрит на него с пониманием. Или с жалостью. Уоррен уже не разбирает.       — Первый раз с тяжёлыми? — спрашивает тот. — Бывает. Идём, чай попьём. Расскажу, кого лучше не трогать, а от кого лучше бежать.       Они идут в ординаторскую. Узкую комнатушку с облезлыми белыми стенами. Пахнет дешёвым растворимым кофе и сигаретами.       Куратор — его зовут Эван — наливает кипяток в две кружки. Бросает пакетики с чаем.       — Прескотта испугался? — спрашивает он буднично.       Уоррен вздрагивает, чуть ли не разливая чай.       — Откуда...       Иногда Грэхэму кажется, что Эван Харрис не способен на какие-либо эмоции. Всегда сдержанный и напряжённый. Всегда готовый ко всему. Всегда всё знающий.       До этого момента.       — Я тут всех и вся знаю, — Эван выдаёт подобие улыбки. — И ты не первый, кто у его двери мнётся. И не последний.       — И... — он прочищает горло, не выдержав этого напора доброты и опуская взгляд в кружку. — Что насчёт Прескотта? Что с ним?       Эван пожимает плечами.       — Всё не так. Психиатр говорит – ПРЛ, ПТСР, депрессия, зависимость. Целый букет. Таблетки не особо помогают. От терапии отказывается. Только орет по ночам и стены царапает.       — Царапает?       — Ага, ногтями. До крови. — Эван делает глоток. — Его бы в другую клинику, более специализированную, для таких, как он. Но отец много платит. А разве от такого отказываются?       Он ставит кружку.       — Если тебя что-то беспокоит, то, скорее всего, это не зря. Так что не лезь, Грэхэм. Прескотт — не твой случай. Он чей-то очень дорогой личный ад.       Уоррен кивает.

***

      Вечером он едет домой на автобусе, потому что на пешие прогулки сил уже нет. Тем более начинается дождь — мелкий, противный, забирающийся за воротник куртки.       Он все ещё чувствует ту дверь. Гладкую, холодную. С табличкой «Прескотт, Н.».       Он не осмелился открыть её.       Не потому что испугался.       Потому что понял: если он зайдёт и увидит Нейтана — сломанного, больного, жалкого — он не сможет его ненавидеть. А ненавидеть было так удобно.       — Трус, — говорит он сам себе. — Чёртов трус.       Завтра он снова вернётся в «Виста-Вера». И снова встанет перед дверью с табличкой «Прескотт, Н.».

***

      Ему снится Макс. Она плачет, а он держит её за плечи и не знает, что сказать. Рядом — Полицейские, скорая. Кто-то кричит: «Нашли ещё одну». Он не видит, но знает — Рэйчел Эмбер.       Утром он просыпается с болью в висках. Пьёт растворимый кофе. Идёт в клинику.       Звонит Макс. Некий ритуал с утра по дороге. Он не упоминает о сне. Она помнит и вряд ли когда-нибудь забудет — даже на секунду.       — Опять ты? — санитарка с пуговицами, готовыми вот-вот отстрелить, стоит у поста.       — Опять я, — бурчит он ответ. У него совершенно нет настроения на всё это.       Санитарка снова кричит что-то вслед. Что-то про невоспитанную молодёжь и неуважение к старшим в этот раз.       После утреннего обхода Уоррен заглядывает в общую комнату, где пациенты чаще всего проводят своё время.       Пока не видит там его.       Тяжёлые случаи не допускаются в общую комнату. Опасны для других.       Но вот он — Нейтан Прескотт, развалившийся на диване, пялится забвенно в потолок.       Нейтан не похож на того смазливого задиру, каким он ему запомнился.

***

      Академия Блэквелл — удивительное место.       Туалет академии — другой разговор.       Оказываясь в уборной, взгляд Уоррена падает на парня, лежащего на полу.       Первая мысль, как у любого адекватного: человеку плохо. Надо помочь.       Он оказывается на коленях за секунду. Проверяет дыхание — есть. Пульс — частый. Зрачки — неестественно расширенные. Что-то явно не так.       Он уже собирается звать на помощь, когда парень открывает глаза.       — Ты ахуел?! — рычит только что лежавший без сознания «бедолага».       — Ты лежал без сознания, я просто... — он не успевает договорить.       Уоррен скручивается на полу, когда чужая нога впечатывается ему прямо в живот, выбивая весь воздух из лёгких.       — Ты меня лапал, а? — ещё один удар приходится в рёбра. — Педик!       Нейтан Прескотт. Теперь он его узнал. Человек, на которого другим можно смотреть только снизу вверх.       Прескотт нависает над ним, хватая за ворот.       — Ещё раз тронешь меня, — шипит он, ударяя Уоррена затылком о твердый пол. — Я тебя убью.       Нейтан выпрямляется. Смотрит на него сверху вниз — с отвращением. Потом разворачивается и уходит, толкнув дверь так, что она ударяется о стену.       Он так и остаётся лежать на полу.

***

      Сейчас же Нейтан похож на мокрую крысу. Волосы спутанные, падают на глаза. Впалые щеки. Синяки под глазами. Пижама практически свисает с него.       Уоррен так и стоит на месте. Всё ещё боится.       Никто не обращает внимания на то, что человек, которому запрещено покидать палату, развалился на общем диване.       Но он выглядит... спокойным. Слишком спокойным — неподходящим под описание: «Орёт по ночам. Стены царапает».       — А я тебя помню, — хриплый голос Нейтана тянется по комнате.       Уоррену дышать страшно.       Нейтан смотрит на него. Долго. Медленно моргает — так, будто каждое движение века требует неимоверных усилий.       — Иди сюда.       Уоррен не двигается.       — Боишься? — он усмехается. — Не стоит. Я сейчас не смогу тебя ударить. Даже если очень захочу.       Он поднимает свои худые, тонкие, все в синяках руки.       — Вообще без сил, гляди, — поясняет он.       Уоррен делает шаг. Ноги сами его несут. Потому что если он развернется и уйдёт сейчас — это будет уже второй раз. И он не сможет уважать себя.       Садится на стул напротив.       — Почему ты здесь? — голос слишком тихий.       — Ну, смотри... говорят, что я невменяем. Может, поэтому?       — Я про общую комнату. Тебе сюда нельзя.       Нейтан пожимает плечами.       — Почему вдруг нельзя?       — Именно потому что ты невменяем. Намного больше, чем другие, — Уоррен хмурится, сжимая губы. — Или правила «богатого сыночка» распространяются и на психиатрическую клинику?       Страшно. До жути страшно, что после этих слов ему возможно прилетит.       Не прилетает. Повисает тишина.       Уоррен слышит, как одна из пациенток перебирает пуговицы. Как кто-то переключает каналы на телевизоре. Как за окном моросит дождь.       И своё дыхание. Слишком частое.       Он смотрит на Нейтана. Тот лишь молчит, прожигая ленивым взглядом. Не похожего на того, кто бил его головой о кафель. Не похожего на того, кто помогал Джефферсону.       Но Уоррен знает — он тот же.       Тот же, только под конскими успокоительными.       А потом Нейтан смеётся.       — Вот это да, — выдыхает он. — Грэхэм учится кусаться. — Он приподнимается на локтях, подаётся чуть вперёд. — А я думал, ты только рёбра подставлять умеешь.       — Я не за этим пришёл.       — А зачем? — Нейтан откидывается, закрывая глаза.       И действительно. Зачем? Эти пятьдесят часов он может потратить на что-то полезное. Научиться чему-то новому. Не тратить время на прошлое.       Он долго молчит. Смотрит на его худые руки, на синяки, сползающую пижаму, которая открывает вид на острую ключицу.       — Я хочу понять, — говорит наконец. — Как ты стал тем, кем стал. И почему ты не сказал «нет», когда мог.       Нейтан не открывает глаз.       — Долго рассказывать, — шепчет он. — Очень долго. И скучно.       — Этим и занимаются психологи. Слушают.       — Расскажу, — он открывает глаза. — При одном условии.       Уоррен чуть наклоняется ближе, весь во внимании.       — Помоги мне выбраться отсюда.