Забудь о добродетели, страдалец!

Под призванным богами затмением мир Маяка погрузился в напряжённое ожидание. Подготовка, которая должна была растянуться на недели, свелась к считаным минутам. Едва нашедшие общий язык сопартийцы носились между своими комнатами, тайниками и общими залами, готовые крушить тумбочки, так некстати выставившие углы на дороге, и друг друга. Обвинения в похищении или перекладывании вещей пока не летели, но в любой момент — могли. Рук не мог избежать ответственности за команду. Сам прибежав из Минратоуса, когда посреди разговора с Мориган луна и солнце сошлись под крики перепуганных жителей, он не успел перевести дух и уже со ступеней командовал: — Выступаем. Команда не впадала в отчаяние лишь оттого, что на это не хватало времени. Тааш дёргали кунарийские повязки — Рук просунул под каждый оборот палец, показывая, что жать они не могут. На их пристальный — не то испепеляющий, не то вопросительный — взгляд он не отреагировал, потому что не было времени даже укорить себя: кунарийские повязки, должно быть, так же неприкасаемы, как рога. Некогда было об этом думать, когда остальные точат зубы друг на друга. Хардинг и Беллара нависали над единственной тетивой, споря, чьему луку она пойдёт, — Рук осадил обеих, возвращая нить для отшелушивания клюва Асану. Даврин ответил напряжённым кивком, нехотя отводя глаза от Луканиса, в котором Злость поддавалась общему настроению и требовала крови раньше положенного. Рук напомнил, что шутки с некромантом, который ещё и слышит, и видит демона без усилий, плохо заканчиваются. Лапочкой со сгустком однонаправленной энергии он был только в первую встречу. На Луканиса было наложено простое заклинание защиты от демонов, вызвавшее у него и Рука одинаково кривые улыбки. От демона не избавит, но хоть на сопротивление будет уходить меньше сил. И больше — на сборы. Нэв как будто переняла дозор за одержимым, но Рук уловил тревожно мечущиеся глаза Луканиса: с неё — на него. В тёмных зрачках вздымалась безутешными волнами мольба. Пришлось отвести в сторону Нэв, стравливая её с Белларой. Хардинг уже наседала на Тааш, как Нэв, должно быть, планировала присесть на ухо Луканису. И с каких пор все на Маяке беспокоились о жизни единственного, пусть и близкого, сопартийца сильнее, чем о судьбе всего мира? Взъерошенный, узнавший, выслушавший и случайно подслушавший многое Рук, как экскурсовод первогодок-некромантов, пересчитал присутствующих по головам, пытаясь никого не забыть в суматохе. Одного — самого тихого, себе на уме и вечно где-то пропадающего. Рук, бегавший в мантии мага поверх плотного костюма, чувствовал, как на рубашке мерзко подмерзает и колет спину крупное пятно пота. Подрагивающие руки с угасающим зелёным некропламенем потёрли лицо, стряхнули на пол потную влагу, прежде чем отворить дверь в кабинет старшего некроманта. В длинном проходе до двери было темно так же, как и за ней, в кабинете. Лишь несколько свечей в витом канделябре на столе освещали сосредоточенного на письме Эммриха. — Профессор, как ваша подготовка к битве с богами? Рук приказывал своему голосу держаться, командовать, как со всеми. Но ровная спина, уложенные волосы с учёной проседью на висках, руки, дрогнувшие, заторопившиеся от его голоса, отвлекали и погружали в иллюзию: что можно забыться, хотя бы раз, хотя бы не одному разделить всё то, что бурлило у всех в душе, у него самого — не меньше, — с кем-то. Как может человек в минуту острой потребности, глубочайшего горя не тянуться к родному? Говорят, общее горе сближает. Обернувшись на тихо хлопнувшую дверь, мужчина едва смог вычленить из тени фигуру вошедшего, лицо которого было единственным светлым пятном во всём его тёмном облике. Столь бледное, что казалось: отблески свечей отскакивают от него, освещая кабинет. — Рук, душа моя, я как раз заканчивал пересматривать своё завещание. Я бы и у вас поинтересовался, если бы только что не вспомнил о традициях вашего далёкого мира. На то краткое мгновение, что Эммрих позволил себе улыбнуться и улететь фантазиями к тому миру за пределами миров, Рук поймал короткий вдох и чуть не упал на колени, медленно подкрадываясь к столу и присаживаясь на острый край. — Не мой… Моя раса… Тоже эльфы… Хотя мы давно вышли за его пределы… — апатично, пробегаясь по воспоминаниям, ответил Рук. — Астрал, как много в этом слове, — вставил Эммрих, с излишней возбуждённостью вскакивая на ноги и огибая стол. Оставаясь сидеть на краю стола, Рук смотрел на профессора снизу вверх. Тот пребывал не только в нездоровом оживлении, но и теперь был заметно выше. Рук чувствовал, как быстро затекает его шея, как по горлу ползут мелкие болезненные спазмы. И так хотелось ему просто упасть на грудь профессора, уткнуться лбом и… не слышать уже ничего, не думать, не делать первый шаг, за которым всё покатится, и предчувствие стонало, что — по накатанной. А Эммрих смотрел точно сквозь него блестящими глазами. Как будто не из-за конца света за окном погасло солнце, и они изучали друг друга по урывкам, выдернутым из темноты подрагивающим пламенем трёх истончающихся свечей. — В какой недобрый час я позволил себе замечтаться! — отступил на шаг Эммрих, отчего Рук почувствовал рывок в груди, пробуждение древней гадкой жажды: следом, ближе, эгоистичнее. Но он только ещё больше осел, сгорбился, слушая вдохновлённые причитания: — Удивительно невовремя… Как чувствовали боги, обходя нас на повороте. И позвольте, душа моя, так стыдно мне претендовать на ваше безраздельное внимание сейчас, когда остальные нуждаются в вашем обществе не меньше. Однако ведь это же даже не для меня. Посудите: мы собираемся пойти, быть может, в последний бой против древнейших эльфийских богов. И я не мог не задуматься о смертности, душа моя. О вашей — в особенности. Молчание Рук измерил вечностью и ещё плюс одной. Не сразу он сообразил, что Эммрих, должно быть, ожидает ответа, какой-то реакции, сложив в сосредоточенности пальцы и глядя на него со смесью странного воодушевления и отчаяния. Движения Рука становились всё более механическими: смахнуть пот, оттянуть душивший воротник, застёгнутый до последней пуговицы, поправить похоронное золото, кольца, серьги, распутать цепи, тянущиеся от браслетов до позвоночника и сходящиеся кольцом на загривке, в проколе над выпирающим позвонком, что когда-то показался остроумным и интересным образом сексуальным. Темнота вокруг сгущалась, пришибала почти физической тяжестью. На миг Руку показалось, что он случайно вылетел душой из тела и попал в теневое отражение кабинета Эммриха. Всё такое знакомое и одновременно иное. Может, он сидит на троноподобном кресле профессора, и потому тот на него так смотрит. И всё как в тумане. Стол словно с ножками, каждая разной длины. Винтовая лестница в домашнюю библиотеку, от одного взгляда на которую кружится голова. А там, за пределами кованых извивающихся поручней, — бескрайняя тень Маяка, слабо отражающая затмение реального мира. Так спокойно и вечно мёртво. Может, всё уже закончилось? Не слышно было даже нервных перебежек и отрывистых голосов в коридоре. И только рваная вуаль зелёного некропламени между пальцев напоминала о недавнем заклинании. Значит, ещё ничего не кончилось. Сердце судорожно подпрыгнуло к горлу, застревая в тисках частых спазмов. Ещё даже ничего не начиналось. — Душа моя, — обратился Эммрих с требовательный вздохом, — в свете предстоящего, в том числе для вас, я не мог не задуматься о том, что мы значим друг для друга. — Если вы об этом думаете, значит, это уже не просто теория, подкреплённая опытами и десятком доказательств, — отвлёкся слабейшей из своих шуток Рук. И Эммрих не повёлся. Продолжая стоять в непозволительном отдалении двух шагов, он насылал своим прямым взглядом неприятные мурашки. Рук и так метался между нестерпимым нервным жаром и пронизывающим холодом сквозняков. Его тело разрывалось от несовместимых приказов, как и душа, которую Эммрих продолжал отчаянно присваивать себе, стремилась спастись бегством. Рук держал себя чем мог. Альтернативой было уйти на ватных ногах в ещё более безумную, искрящую от страха и напряжения комнату. — Даже при лучших раскладах, поймите, душа моя, вы переживёте меня! Это не может меня не терзать. То бремя, что я пытаюсь несправедливо наложить на вас… Вы этого не достойны! — Эммрих распалялся. Его голос дрожал драматическими нотками. Столь пронзительными, что Рук чуть оживился. Его бледное, точно лишённое крови лицо просияло, напитавшись кратким светом свечей по другую сторону стола. — Вы что же… профессор, думаете о бремени, что будет возложено после убийства двух эльфийских богов? Точно мы выживем, не договаривает Рук. Точно все из нашего отряда вернутся, и всё не рухнет, не взорвётся, не будет закопано или развеяно по ветру — или каким ещё образом Беллара, Нэв, Даврин, Асан, Тааш, Хардинг, Луканис и его демон захотят быть похоронены. Как Рук вообще должен хоронить демона? А если выживет только Луканис или только Злость, будет ли он виноват лишь наполовину? — Вы слышите лишь то, что хотите слышать, но суть моего беспокойства лежит за пределами ваших пожеланий. Нельзя игнорировать объективную часть мира, обращая внимание лишь на приятное! Эммрих отступил ещё на шаг, застывая вполоборота, словно не знал: развернуться и уйти из собственного кабинета или продолжать напирать с темой, которой на повестке дня у Рука не было. — Не понимаю, — пробормотал Рук, тупо уставившись на свои руки: то ли в кулаки сжать, то ли бессильно уронить. — Что за шутка. Спектакль, в котором мы все — шуты. Ладно боги, но вы, Эммрих… — Душа моя, вы мне дороги. Бесконечно дороги, но это же просто несправедливо, не так ли? Взвалить на вас прожитые мной годы. И это даже не пара, десятки — пропасть между нами. Вы… вами нельзя не дорожить, и наверняка есть в этом мире один крайне пекущийся о вашем счастье человек, которому было бы нестерпимо узнать спустя время о вашем глубоком несчастье, выбранном неосмотрительно, впопыхах. Эммрих подошёл пружинистой, прыгающей походкой к столу так, что в скудном свете свечей заблестела влага в уголках его глаз, а подрагивающие пальцы рук — или только игра теней заставляла видеть их такими — то складывались домиком, то раздвигались растопыренной пятернёй, то рисовали широкие круги. — Послушайте, профессор, я ведь пришёл узнать о вашей подготовке к битве, как вы выразились, быть может, последней, — Рук чувствовал, как в нём клокочет всё громче нечто, рядом не стоявшее по мощи с магией, заставляя болезненно тянуть спину и мелко дрожать. — Я ведь оставил остальных… Быть может, они уже глотки друг другу перегрызли, не дотягиваясь до богов, вымещая всё на ближнем… И вы заставляете меня играть в какой-то любовной трагикомедии… Когда же было время… Что же вы! — Я оцениваю ситуацию здраво, душа моя! — подался вперёд Эммрих, критически сократив расстояние. Руку пришлось задрать голову до боли в шее, чтобы заглянуть в потерянно мечущиеся по его лицу глаза. И точно! Как скованная верёвками кукловода марионетка, обретшая душу и способная двигать только глазами. Руки, поза, прямой разворот плеч — Эммрих не позволял себе небрежности даже в этом, одним лишь взглядом доводя Рука до нервного приступа. Не то смех, не то дрожь сотрясали его тело, нетвёрдо спрыгнувшее со стола. Ещё ближе, но лучше бы Эммрих оставался там — за два, за три, хоть за бесконечность шагов. Была бы хоть иллюзия, что сближение возможно. — Да вы издеваетесь? — спросил Рук; на прямых ногах его рост почти сравнялся с ростом Эммриха. — Надо мной, над человеком, личностью, в конце концов! Что же это я? Чем я заслужил такое с вашей стороны?! — Как вы, что вы говорите мне такое?! — лицо Эммриха скривилось и быстро вернулось в норму, только голос проседал на вдохе. — Как подло, как низко вы играете с человеческим достоинством. С моим? После всего — да кто же я, уж если не личность, то пусть хоть лидер! Не я ли носился с каждым, как с близким другом, как с собой или нежным родственником! И что же укрепило в вас мысль, что мною можно так пренебрегать? Рук сделал шаг вперёд, занёс дрожащие руки и разорвал последний барьер, вцепляясь в ворот чужой рубашки. — О чём вы говорите? Кто бы с вами играл? Послушайте же вы меня, это важная тема, сути которой вы не улавливаете. Она необходима и критически важна для нас и, безусловно, для вас. — Всё-то ваши бульварные романы, книжные клубы — с чего страдаете? С жиру! С паэльи, с кофе, с боги весть чего! А меня… Нет уж, меня теперь не вплетайте в это, довольно! Позвольте уж и мне вволю настрадаться, смотреть на всё несчастными глазами. — Несчастны! Кто несчастен здесь, так это тот, кого не слышат и не желают слышать! Эммрих подался назад, выворачиваясь из требовательного захвата. На его лице застыл отпечаток глубокой душевной боли. Не приблизившись ни на сантиметр, Рук уже не напирал. Что хватай, что отпускай — всё недосягаемо далеко. Он стремился скрыть за безумной улыбкой удивление, граничащее с озарением. Как его все переиграли. Не только боги. Все. Оскорбление, от которого принято кончать с собой или вызывать на дуэль, захлестнуло обоих. Стоя всего в шаге друг напротив друга, они сыпали мольбами, оскорблениями и угрозами столь страшными и трагичными, каких ни в одном романе нельзя было подчерпнуть. Всё-таки книги пишут не на раз. Хотят авторы, чтобы к ним возвращались, перечитывали, а такое — разразившееся за закрытыми дверями — мир не захочет пережить во второй раз. Уж лучше ещё одно затмение и безумие богов. Чем две раненые души, истекающие от собственных ран и добавляющие новые, безжалостно закалывая чужую осколками собственного эгоизма. А за тенью сумерек мир погружался в настоящую трагедию. И счастливый неведующий говорил, что несчастья объединяют?