Хорошо, что май

Пятница тянулась бесконечно. Солнце за окнами классов светило как-то особенно назойливо, будто специально подсвечивало каждую деталь, каждое движение. В школе все трое выглядят так, будто не спали неделю. Паша сидит за партой, подперев голову кулаком, и смотрит в одну точку. Красные глаза, белые следы от пальцев на щеках, плечи напряжены так, будто он готовится к прыжку. Семён, как обычно, спокоен, но даже под его глазами залегли тени, а движения стали чуть медленнее, словно он экономит энергию для чего-то важного. Егор ёрзает на месте, не может найти удобную позу, вертит в руках ручку, хотя урок уже давно начался, а учительница что-то пишет на доске. Ему всё равно, он не слышит ни слова. В коридоре всегда шумно, младшеклассники носились, кто-то смеялся, кто-то спорил, пахло пирожками из столовой и дешёвым кофе из автомата. Но для них троих мир сузился до размеров этого окна, этой стены, этого подоконника. Они не смотрели друг на друга, но чувствовали присутствие каждого кожей, затылком, спиной. Егор находит их обоих около кабинета. Паша стоит у окна, пьёт воду из бутылки и смотрит в никуда, взгляд расфокусированный, как будто он внутри себя, далеко отсюда. Семён сидит на подоконнике, листает ленту в телефоне, но не вчитывается, а просто водит пальцем по экрану, чтобы занять руки. Между ними пустота, которую можно резать ножом, воздух, который потрескивает от напряжения. Они не смотрят друг на друга, но чувствуют присутствие друг друга кожей. — Слушайте, — говорит Егор, подходя. Голос у него севший, будто он всю ночь молчал, а теперь не может выдавить ни слова. — В пятницу родители уезжают, никого не будет. Может, типа ко мне? Паша поднимает голову. Смотрит на Егора долго, как будто проверяет, не ослышался ли, потом переводит взгляд на Семёна. Тот откладывает телефон, спокойно улыбается, чуть прищурившись, как кот, который знает, что рыбка сама прыгнет в лапы. — С ночёвкой? — уточняет Семён, хотя оба понимают, что вопрос из вежливости. — Ну да, — Егор пожимает плечами, стараясь выглядеть беззаботно, но пальцы теребят лямку рюкзака — выдают нервотрёпку, — мэйби пиццу закажем, фильм посмотрим, одному-то сидеть скучно. — Приду, — говорит Семён сразу, не раздумывая, он всё решил тогда, когда Егор только открыл рот. Паша молчит ещё несколько секунд. Его лицо напряжено, он смотрит то на Егора, то на Семёна, и внутри у него что-то борется — страх, надежда, желание, ревность. Он медленно кивает. — Я тоже. Егор незаметно выдыхает, но Паша замечает этот выдох, этот едва уловимый спазм облегчения, и у него самого внутри что-то отпускает. — Тогда после школы сразу ко мне, адрес знаете. Он уходит первым, быстрыми шагами, почти бегом, будто боится, что они передумают. Паша смотрит ему вслед, потом переводит взгляд на Семёна, тот всё так же сидит на подоконнике, улыбается и медленно качает головой, как будто говорит: «Видишь? Он сам нас позвал. И теперь уже никуда не денешься». Паша отворачивается и идёт в класс. Сердце колотится где-то в горле, и он не знает — это страх или предвкушение. *** После последнего звонка они выходят из школы втроём. Солнце уже не такое яркое, как с утра, но ещё теплое, майское, ленивое, оно не жжёт, а гладит по лицу. Ветер гоняет по асфальту тополиный пух, на деревьях давно уже новая, зелёная листва. Идти приходилось по длинной улице, мимо старых пятиэтажек с облупившейся краской, мимо гаражей, расписанных граффити и обзывательствами, мимо лавки с семечками, где всегда сидела одна и та же бабка. Обычный маршрут, который они проходили сотни раз. Но сегодня всё было иначе. Они идут молча. Егор впереди, чуть оторвавшись, будто ведёт их за собой. Паша и Семён сзади, с разных сторон. Расстояние между ними жалкий метр, а кажется, что пропасть. Никто не знает, что сказать. В школе ещё можно было спрятаться за уроками, за звонками, за другими людьми, за шумом. А тут только они трое и пустая улица, и каждый шаг отдаётся в тишине. Паша смотрит на спину Егора. На рюкзак, который болтается в такт шагам, подпрыгивает на каждой кочке. На руку, которая висит вдоль тела, расслабленная, с чуть согнутыми пальцами. Паша хочет взять эту руку, как делал сотню раз, когда они шли из школы, но сейчас не может. Сейчас это прикосновение будет значить слишком много. Семён идёт с другой стороны, и Паша чувствует его присутствие кожей, его спокойствие, его уверенность, его бесячую улыбку, которую Паша не видит, но знает, что она там. Семён не смотрит на Пашу, он смотрит на Егора всю дорогу, не отрываясь. Паша замечает это краем глаза и чувствует, как внутри закипает старая, знакомая злость. Они проходят мимо круглосуточного магазина с тусклой вывеской. Семён останавливается. — Погодите, — говорит он и заходит внутрь, даже не спросив, надо ли кому-то что-то. Паша и Егор ждут снаружи. Егор смотрит себе под ноги, чертит носком кроссовки линии на асфальте. Паша смотрит на него. — Всё нормально? — тихо спрашивает Паша. — Нормально, волнуюсь, наверное. — О чём? — Да хуй его знает, — Егор мнётся, хочет что-то добавить, но в этот момент выходит Семён с тяжелым чёрным пакетом. Стекло позвякивает. Паша заглядывает внутрь: егермейстер, какой-то сладкий ликёр, банки с пивом. — Ты еблан? — спрашивает Егор, но без осуждения, скорее с удивлением. — А чё такого, — Семён пожимает плечами, — взрослые же люди. Никто не спорит. Дальше идут так же молча, только теперь пакет шуршит на каждом шагу, и этот звук кажется Паше слишком громким, почти неприличным или предвестником чего-то, что нельзя отменить. Они свернули во дворы. Здесь было тише, старые тополя, качели с погнутой перекладиной, скамейка, на которой они сидели сто раз, обсуждая школу, учителей, одноклассников. Паша посмотрел на эту скамейку и подумал, что, наверное, больше никогда не сможет сидеть на ней просто так. Всё стало другим. У подъезда Егора они остановились. Егор достал ключи, подержал их в руке, не вставляя в замок. — Ну, — сказал он, не оборачиваясь, — заваливаемся? — Не тяни кота за яйца, — ответил Семён. Паша промолчал. Просто шагнул вперёд, когда дверь открылась. Лестница пахла старой краской и кошками. Лампочка на втором этаже мигала, как всегда. Егор поднимался первым, Паша за ним, Семён замыкал. Их шаги гулко отдавались в тишине подъезда, и Паше казалось, что эти звуки слышны на весь дом, и все знают, куда они идут и зачем. Дверь квартиры щёлкнула замком. Егор пропустил их вперёд, сначала Паша, потом Семён. Они переступили порог, сняли обувь в прихожей. Из коридора вела в комнату Егора знакомая дорога мимо кухни, мимо ванной, мимо закрытой двери родительской спальни. Квартира Егора встречает их домашним запахом, чуть сладковатым, как ваниль или стиральный порошок, которым пахнет всё его бельё. Паша вдыхает этот запах и чувствует, как у него сжимается что-то в груди, слишком родное, слишком знакомое, слишком болезненное. В прихожей они скидывают обувь. Егор уходит на кухню, гремит посудой. Паша идёт в комнату. Она такая же, как всегда: большой стол у окна, компьютер с тёмным экраном, плакаты на стенах с группами, которые Егор слушал в прошлом году и слушает до сих пор. И большая кровать, занимает почти половину комнаты, родители недавно купили новую, и Егор говорил, что теперь на ней можно втроём лежать и никому не будет тесно. Паша тогда не придал этому значения. А теперь думает: «Он знал? Он уже тогда знал?». Семён входит следом, разваливается на кровати сразу, закинув руки за голову, как к себе домой. Паша садится на край, аккуратно, будто боится испортить постельное бельё. — Ты прямо как дома, — бросает Паша. — А надо? — Семён не закрывает глаза, смотрит в потолок, — Егор же сказал располагаться. Паша хочет что-то ответить, но входит Егор с тарелками и салфетками, ставит на стол. — Пиццу заказал, минут через сорок будет, — говорит он и смотрит на них, на Пашу на краю кровати, на Семёна в центре, — и чё вы разлеглись, ещё рано. — Ждём, — Семён улыбается, не двигаясь. Паша встаёт, подходит к окну. Смотрит на улицу, на деревья, на машины. Чувствует, как за спиной Егор и Семён переглядываются, он не видит, но знает. Тишина снова накрывает комнату, только слышно, как тикают часы на стене. Солнце ещё не село, и комната залита мягким жёлтым светом. Время течёт странно, то слишком быстро, то замирает вовсе. Паша наконец отходит от окна, садится за стол, кладёт телефон перед собой. Егор садится рядом не специально, просто так вышло. Семён перекатывается на живот, подпирает подбородок руками и смотрит на них. — Вы пиздец напряжённые, — замечает он. — Мы нормальные, — отвечает Паша. — Вот именно, — Семён усмехается. — Нормальные. Вы оба боитесь, как школьницы. — Завались, — беззлобно говорит Егор. Семён замолчал, тишина возвращается. Приезжает пицца. Егор выносит коробки на стол, открывает, и запах горячего теста, сыра и пепперони заполняет комнату. Семён ставит на стол бутылки: егермейстер, ещё один какой-то ликёр, пиво и кока-кола. Паша смотрит на всё это и чувствует, что момент становится реальным. — Давайте, — говорит Егор, открывая пиво, — за… ну, за что-нибудь. — За нас, — тихо добавляет Паша. Все поднимают бутылки. Звон стекла и первый глоток. Пиццу едят почти молча, даже немного неловко. Сначала голод берёт своё и никто не разговаривает, только жуют и смотрят на коробки, будто от этого зависит их жизнь. Паша откусывает свой кусок с грибами, смотрит, как сыр тянется длинной нитью, и думает о том, что Егор заказал эту пиццу специально для него. Помнит из всего, что есть на свете, Егор помнит, что это его любимая. Семён пьёт колу, пьёт пиво, пьёт ликёр, мешает всё подряд, но не пьянеет, только расслабляется, становится мягче, медленнее. Его глаза блестят, и он чаще улыбается не той своей опасной улыбкой, а какой-то другой, почти детской. — Расскажи что-нибудь, — просит он у Егора. — Чего? Что рассказать? — Не знаю. Что ты чувствуешь? Егор отставляет бутылку, смотрит на свои руки. — Я не умею говорить о чувствах, — признаётся он, — не знаю, как это делать, мне очень тяжело, гайс. — А ты попробуй, — Семён наклоняет голову, смотрит на него мягко, почти по-матерински. Егор молчит долгую минуту. Потом выдыхает. — Бля, я боюсь, — говорит он тихо, — боюсь, что это всё сломается. Что вы уйдёте, что останусь один. — Не уйдём, — отвечает Паша, и сам удивляется, как быстро сорвалось с языка. — Откуда ты знаешь? — Потому что я не могу без тебя, — Паша говорит это и чувствует, как у него горит лицо, — мне хуево без тебя, не знаю, как объяснить. Семён смотрит на них обоих, переводит взгляд с одного на другого. — Вот сейчас я счастлив, — говорит он, — просто от того, что сижу здесь с вами. И мне всё равно, что будет завтра. Егор поднимает голову, смотрит на Семёна, потом на Пашу. Его глаза блестят не от слёз, от чего-то другого, чему нет названия. — Можно, я буду честным? — спрашивает он. — Мы здесь для этого, — кивает Паша. — Я хочу вас обоих, — Егор говорит это быстро, как будто боится, что не успеет, — совсем не по-дружески, по-другому. Я не знаю, как это называется, но я хочу быть с вами обоими. Тишина. Слышно, как тикают часы. Как за окном проехала машина. Как кто-то из них сглотнул. — Скажи это ещё раз, — просит Паша. — Я хочу вас, — повторяет Егор. Медленно и чётко, — обоих, вместе. Семён улыбается. Широко, открыто, впервые за весь вечер. — Тогда иди сюда, — говорит он и поднимается с места. *** Кровать большая, но троим на ней всё равно тесно, особенно в силу их роста. Они лежат втроём: Паша слева, Семён справа, Егор в центре. Под головой у каждого подушка, общая простыня сбилась где-то в ногах. Свет не включён, за окном уже давно ночь, только фонарь за стеклом отбрасывает на пол жёлтую полосу. В этой полосе пляшет пыль, медленная и бесконечная, как время, которое они не замечают. Алкоголь уже не бодрит. Он делает своё медленное дело — языки развязываются, мысли становятся чуть липкими, а слова приходят сами, даже те, которые днём ни за что не сказал бы, но никто не спешит начинать. Тишина густая, почти осязаемая. Первым нарушает её Паша. — Знаешь, чего я боялся больше всего? — говорит он в потолок, обращаясь к Егору. Голос у него севший, будто он только что проснулся или давно не пил воды, — не того, что он тебя заберёт, а того, что ты сам захочешь, чтобы тебя забрали. Егор молчит. Сжимает пальцы на одеяле. — Я думал об этом ночами, — продолжает Паша, — сижу, смотрю в потолок, а перед глазами ты и Семён. И как он на тебя смотрит. И как ты… как ты не отворачиваешься, и у меня внутри всё кипит. — А я? — Семён не усмехается, спрашивает спокойно, — про меня забыл? — Ты бесишь меня, — Паша поворачивает голову к нему. Глаза блестят в темноте, — ты бесишь меня тем, что у тебя всё получается. Ты можешь просто подойти и взять его за руку, но честно? Я и люблю тебя за это тоже. — Так скажи, что тебе мешает? — Себя я боюсь. Что скажу и он уйдёт. Или ты уйдёшь, или оба. Паша молчит долго, так долго, что Семён начинает нервно постукивать пальцами по простыне. — Я не могу без вас, — Егор выдыхает, трёт лицо ладонями, —когда Паша уходит домой, я чувствую пустоту, когда Семён молчит целый день, я проверяю телефон каждые пять минут. Я хочу, чтобы вы оба были рядом всё время. — Чё-то это блять не дружба, — замечает Семён. — Да знаю, — Егор опускает руки, смотрит в потолок, — я знаю, что это не дружба уже давно, просто боялся себе признаться. Думал, это пройдёт или перерасту. — И что в итоге? — Паша приподнимается на локти, смотрит на него сверху вниз. — А ничего. Не прошло, не перерос. Семён садится на кровати, подтягивает колени к груди. Смотрит на них обоих, на Егора и Пашу, которые лежат и смотрят друг на друга. — Короче, — говорит он. — Я не умею говорить красиво, я руссичке до сих пор стих не рассказал. Я умею добиваться и идти вперёд, даже когда страшно, но я не умею… говорить о чувствах, мне тоже тяжело. — Умеешь, — Егор поворачивается к нему, — просто не привык. — Может, — Семён пожимает плечами, — но я попробую. — Он замолкает, собирается с мыслями, — я боялся, что вы меня оттолкнёте, что я слишком навязчивый, что меня слишком… много. Что Егор испугается, а Паша просто пошлёт меня нахер. И тогда я останусь один. А я не хочу быть один. Я не был один никогда, но с вами я понял, что такое не быть одному. — Ты чё, реветь собрался? — Паша усмехается, но в голосе нет злости. — Иди ты на. — Куда я ж теперь пойду, буду здесь. — Это хорошо, — Семён выдыхает, — Это правда хорошо. Егор слушает их, переводит взгляд с одного на другого. Внутри у него путается страх, надежда, вина, облегчение. — Я вам сейчас скажу кое-что, — говорит он тихо, — только не смейтесь. — Мы постараемся, — обещает Паша. — Я люблю вас. — Егор говорит это быстро, как будто боится, что если не успеет, то не скажет никогда, — я люблю вас обоих и не знаю, как это объяснить, но я чувствую это так сильно, что иногда мне трудно дышать. Я никогда такого не говорил, — добавляет он тихо, — никому. Даже себе. Семён молчит. Паша тоже. Потом Семён протягивает руку и осторожно касается пальцев Егора, будто боится спугнуть. — Я тоже тебя люблю, — говорит он, — Давно. Просто не говорил. — Почему? — шепчет Егор. — Боялся, что ты не ответишь, а сейчас мне насрать. — Семён сжимает его пальцы, — Даже если не ответишь, я уже сказал и мне легче. Паша смотрит на их сплетённые пальцы, и внутри у него что-то переворачивается, но уже не от ревности. — Ну и я, — говорит он, откашливается, — Люблю. Обоих, хотя вы оба придурки. — Это мы заметили. Егор сидит между ними, чувствует тепло с обеих сторон, и ему кажется, что он может выдохнуть первый раз за много дней. — И чё теперь делать? — спрашивает он. — А теперь, — Семён поворачивается к нему, — теперь можно и поцеловаться. — Давно пора, — бормочет Паша и сам тянется к Егору. Их губы встречаются в темноте. Медленно, неуверенно, как будто в первый раз. Егор кладёт руку Паше на затылок, притягивает ближе, углубляет поцелуй. Паша тихо стонет, почти неслышно. Егор отрывается от Паши, поворачивается к другому. Семён целует его жёстче — с напором, с прикусом, с тем, чего сам боялся в себе. Егор отвечает, не отстраняется, и Семён чувствует, как у него внутри отпускает какой-то давний узел. Паша смотрит на них и не отворачивается. Вместо ревности только нетерпение. — Моя очередь, — говорит он, отодвигая Семёна плечом. — Делиться надо, — усмехается тот. — Научусь. Они снова сплетаются втроём, и уже не разобрать, чьи губы чьи, чьи руки на чьей спине, чьё дыхание сбилось чаще. Фонарь за окном горит жёлтым светом, разрезая комнату на свет и тень. Всё только начинается. В комнате стоит густая жара, тяжёлая, липкая, та, которая не даёт выдохнуть полной грудью. Воздух вибрировал от запаха алкоголя, пота и возбуждения, которое уже нельзя было спрятать ни за словами, ни за тишиной. Паша первым нарушил невидимую границу. Он наклонился к Егору, провёл языком по мочке его уха медленно, со вкусом, чувствуя, как тот вздрагивает. А потом не больно прикусил, а так, чтобы тот ахнул. И Егор ахнул, выдохнул что-то бессвязное, и этот звук, сорвавшийся с губ, стал сигналом. Пальцы Семёна уже запутались в волосах Егора, откидывая его голову назад на матрас, обнажая шею, бьющуюся жилкой, уязвимую. Семён наклонился, захватывая его губы в глубоком, страстном поцелуе. Язык и зубы, напор и нежность, смешанные в один коктейль. Слюна размазывалась по их губам, когда они отстранялись на долю секунды, чтобы снова жадно столкнуться, голодно, как будто боялись, что это в последний раз. Руки Егора заметались, он не знал, за что ухватиться, куда себя деть. Паша перехватил их, прижал к матрасу над головой, и это движение, такое властное, такое собственническое, заставило Егора выдохнуть с каким-то всхлипом. — Не дёргайся, — шепнул Паша ему в губы, и Егор послушно расслабился, отдаваясь. Семён тем временем стянул с Егора футболку рывком, через голову, не церемонясь. Ткань на секунду задержалась на лице, но когда футболка улетела в угол, сверху уже нависали двое, обнажённые по пояс, горячие, ждущие. Кожа Егора горела там, где проходили их пальцы. Он лежал между ними, полураздетый, и чувствовал себя выставленным напоказ, как шлюха. Семён потянулся к пуговице джинсов Егора, справился с ней одной рукой, второй всё ещё гладил его шею, сжимал затылок, не давая отстраниться от поцелуя с Пашей. Когда молния поползла вниз, звук показался оглушительным в тишине комнаты. Егор приподнял бёдра, помогая стянуть джинсы вместе с бельём, и через секунду они присоединились к футболке на полу. Теперь он был совсем голый, лежал на сбитой простыне, и влажный, горячий, живой воздух комнаты касался каждого сантиметра его тела. Покрасневший член подрагивал у живота, уже влажный на кончике, и каждое движение воздуха, каждое случайное касание вызывало дрожь, которую невозможно унять. — А вы? — хрипло спросил Егор, глядя на них снизу вверх. Паша коротко усмехнулся и стянул через голову свою футболку. Семён не стал отставать, и джинсы полетели в ту же кучу, что и остальная одежда Егора. Через минуту все трое были голыми, и в комнате стало ещё жарче от обнажённой кожи, от того, что между телами больше не было никаких преград. Егор не знал, куда деть руки, откуда ждать следующего прикосновения, и от этого голова шла кругом. Семён навис над ним с одной стороны, Паша с другой, их тела касались его плеч, груди, бёдер, и это было одновременно слишком много и до боли мало. Семён усмехнулся, и его пальцы скользнули ниже по животу Егора. Он очерчивал линию мышц медленно, почти созерцательно, задерживаясь на каждом сантиметре, на каждой родинке. Он не спешил. Он хотел, чтобы Егор чувствовал каждое движение, каждый миллиметр, каждое мгновение этого вечера. Егор всхлипнул, когда пальцы Семёна наконец коснулись головки члена, который уже ныл от ожидания. Его бедра дёрнулись непроизвольно вверх, отчаянно, и Паша, который всё это время наблюдал, снова наклонился к нему. Захватил губы Егора в ещё одном грязном, мокром поцелуе, заглушающем стоны, которые рвались наружу. Егор выгибался между ними, не в силах решить, чьё прикосновение сильнее, чьи пальцы жгут больше. Рука Паши обхватила член Егора не спеша, дразняще, от основания до головки и обратно. Его движения стали грубыми и неровными, сбиваясь с ритма. Собственное возбуждение пульсировало в паху, отвлекая, заставляя торопиться. Он хотел большего. Он хотел всего. Семён тем временем нащупал бутылочку с лубрикантом, которую сунул под подушку ещё в начале вечера. Щелчок крышки и его пальцы, скользкие и холодные, коснулись анального отверстия. Егор вздрогнул, напрягся, но Семён не остановился, он добавлял пальцы медленно, целенаправленно, растягивая, подготавливая, дразня. Егор застонал громче, и Паша заглушил этот стон своим ртом, чувствуя, как дрожат губы Егора, как он пытается дышать, но не может, воздуха не хватает, его вытеснили поцелуи и прикосновения. Семён работал пальцами методично, не торопясь, и его рот нашёл шею Егора там, где пульс бился сильнее всего, и оставил на коже красный влажный след. Бёдра Егора дрожали. Всё его тело дрожало, крупная дрожь, которую невозможно унять, которая только нарастает с каждым движением, с каждым выдохом, с каждым тихим всхлипом, вырывающимся из горла. Паша резко отпустил член Егора, сместившись, давая место. Его оставили на секунду, на две, и он почувствовал, как пустота, которая возникла там, где только что были руки, стала невыносимой. Он замер в ожидании, не решаясь дышать. Семён наблюдал за ним, не переставая работать пальцами теперь уже не спеша, почти лениво, дразня, не давая Егору ни секунды покоя. Он ждал. Ждал, пока Паша устроится, пока Егор начнёт умолять не словами, потому что слов уже не осталось, а всем телом, каждым движением, каждым сбивчивым вздохом. Егор поперхнулся собственным стоном, когда Паша скользнул ниже, захватывая его член губами. Горячо, влажно, жадно. Слёзы навернулись на глаза от напряжения, от переполняющих ощущений, от того, что тело больше не слушалось, жило само по себе. Паша отстранился на секунду, чтобы перевести дыхание, и в этот момент Егор судорожно вздохнул, как будто его вытащили из воды после долгого погружения. — Не останавливайся, — прошептал он, не узнавая своего голоса. — И не думали, — ответил Паша и снова наклонился, не давая ему опомниться. Семён высвободил пальцы, услышав это тихое «не останавливайся». Он поправился, выровнялся, чувствуя, как его член, смазанный и скользкий, прижимается к растянутому аналу Егора. — Готов? — пробормотал он, но не дождался ответа. Не потому, что не хотел, а потому, что время для слов прошло. Он вошёл медленно, очень медленно, неумолимо. Погружаясь до самого основания одним плавным, долгим движением, позволяя Егору почувствовать каждый миллиметр, каждое напряжение мышц. Егор гортанно вскрикнул, сдавленно, и этот крик заглушил Паша, вернув свой член на язык Егора, давая ему что-то, за что можно зацепиться, что можно сжимать губами, пока его тело привыкает к новому ощущению. Спина Егора красиво и неестественно выгнулась дугой, как у натянутого лука. Руки схватили простыню, сжали в кулаках, побелели костяшки. Семён держал его за бёдра, удерживая на месте, пока почти полностью не вытащил член, а затем резко вставил его обратно один раз, второй, третий, задавая с самого начала тот темп, от которого у Егора темнело в глазах и пропадал воздух из лёгких. Паша наконец отстранился и рухнул на кровать рядом с Егором, тяжело дыша, но его пальцы не успокоились, они лениво, рассеянно водили по груди Егора, щипали сосок, тянули, заставляя Егора выгибаться навстречу Семёну, который продолжал свои ритмичные, жёсткие толчки. Шлепки кожи разносились по комнате громко, неприлично, смешиваясь с влажными звуками и сбившимся дыханием. Член Егора, покрасневший и истекающий соком, оставался нетронутым — бился о живот, ударялся о кожу, но никто к нему не прикасался, и это невнимание было слаще любого прямого касания. Толчки Семёна вдавливали Егора всё глубже в матрас, его простата подвергалась атаке с каждым движением бёдер, с каждым толчком, с каждым влажным шлепком. Паша наклонился, захватывая его губы в ещё одном грязном поцелуе, язык скользил по языку, слюна смешивалась, дыхание переплеталось в один общий хрип. Семён за спиной Егора сбивался с ритма, его движения стали прерывистыми, острыми, почти беспорядочными, он был близко, очень близко. — Близко… — процедил он сквозь зубы, впиваясь пальцами в бёдра Егора, оставляя синяки там, где держал, — я сейчас… Он резко вошёл в последний раз до упора, и кончил глубоко со стоном. Его бёдра прижались к ягодицам Егора, вжимая его в матрас, пока он переживал долгий, пульсирующий оргазм толчками, которые передавались телу Егора, заставляя его содрогаться в ответ. Семён медленно вытащил член, наблюдая, как сперма вытекает из растянутого, пульсирующего отверстия Егора. Он размазал её большим пальцем по краю, круговым движением, просто чтобы услышать ещё один стон, и Егор застонал, обессиленно, из последних сил, закрывая глаза. Паша, не теряя времени, снова обхватил рукой член Егора быстро, грубо, без нежности, без намёка на ласку. Его рот прижался к шее Егора, обжигающе, влажно, когда он укусил кожу, оставляя след, заявляя права, впиваясь зубами так, чтобы осталось на завтра, чтобы ныло, чтобы напоминало. — Ну ты и сучка, — прошептал на ухо Паша. Этого оказалось достаточно. Оргазм пронзил Егора насквозь как молния, как удар. Сперма разбрызгалась по его животу толстыми, неровными полосами, тело содрогалось между ними, выгибалось, билось в мелкой дрожи, пока зрение затуманивалось, а сознание отключалось на секунду. Семён, задыхаясь, рухнул на кровать рядом с ним, будто пробежал марафон. Грудь Егора быстро поднималась и опускалась, кожа была липкой от пота, спермы и слюны, волосы слиплись, а конечности стали тяжёлыми и безжизненными, как будто из него вынули все кости. Он лежал между ними, разбитый, опустошённый, полный. Уличный фонарь за окном мерцал то ярче, то тусклее, отбрасывая рваные тени на их переплетённые тела. Простыня сбилась в ногах, подушка упала на пол, в комнате пахло парфюмом, потом и той свободой, когда не нужно ничего скрывать, ничего придумывать, ничего бояться. — Вы… — прошептал Егор, не в силах закончить фразу, язык не слушался, голос садился. — Знаем, — ответил Паша и поцеловал его в щёку, почти целомудренно, с той контрастной лаской, от которой у Егора снова перехватило дыхание. Семён придвинулся ближе, уткнулся носом в плечо Егора и выдохнул очень тихо, спокойно, первый раз за весь вечер. Его дыхание было ровным, тёплым, и Егор почувствовал, как постепенно отпускает напряжение, как мышцы расслабляются, как ком в горле исчезает. Егор хотел ещё спросить что-то, но не стал. Он лежал, слушал, как бьются три сердца в унисон, и чувствовал, как постепенно его собственное выравнивается под их ритм. Они спали, наконец-то спали, сплетённые в один клубок на смятой, влажной простыне. Фонарь за окном перестал мерцать, из-за горизонта плавно и нежно показывает свои лучи солнце. В комнате стало тихо, лишь три сердца, постепенно замедляющих свой бег. Никто их них не знает, что будет дальше, но теперь всем явно будет хорошо.