От белого — к красному

Общежитие магического техникума тонуло в сонной послеобеденной тишине. За окнами стрекотали цикады. Кондиционер в общей гостиной работал на пределе, но всё равно не спасал от влажной летней духоты, пропитавшей даже стены. Юта сидел на диване, поджав под себя одну ногу. Перед ним на низком столике лежал раскрытый учебник по тактике боя с проклятиями, но строчки расплывались перед глазами. Панда, развалившийся в кресле напротив, лениво листал комикс, иногда издавая одобрительное «Хм». Инумаки дремал, откинув голову на спинку дивана, зарывшись в воротник подбородком. Его дыхание было ровным и тихим. Телефон завибрировал. Сначала один раз, потом ещё и ещё — серия сообщений. Юта рассеянно взял его в руку, большим пальцем смахнул уведомление, даже не глядя на экран. Но краем глаза всё же зацепил имя отправителя. Её имя. Сердце сразу же пропустило удар — от одного только вида этих букв на экране. Он открыл чат. И замер. На него смотрела она. Первое фото было снято сверху. Она стояла перед зеркалом в примерочной, и камера захватывала её плечи, ключицы и грудь в новом белье. Белое кружево — тонкое, явно дорогое, с изящным растительным узором. Чашечки бюстгальтера полупрозрачные — настолько, что сквозь ажурную вязь отчётливо проступали очертания сосков. Тёмные, поджавшиеся от прохладного воздуха примерочной или, может быть, от возбуждения. Ткань обтягивала грудь плотно, приподнимая её, создавая ту самую манящую ложбинку, в которую он так любил утыкаться носом, когда они оставались наедине. Второе фото — вид сбоку. Она слегка повернулась, демонстрируя изгиб талии и такие же белые трусики, сидящие низко на бёдрах. Тонкая резинка впивалась в кожу ровно настолько, чтобы подчеркнуть мягкость её плоти, но не передавить. Ткань была такой же полупрозрачной, и Юта невольно задержал взгляд на тёмной тени внизу живота, которую едва-едва скрывало кружево. Третье фото добило его окончательно. Она стояла прямо перед зеркалом, приспустив одну бретельку с плеча. Взгляд — прямой, в камеру, с лёгким прищуром. Нижняя губа закушена. В этом взгляде читалось всё: вызов, игривость, нежность и обещание. И подпись под серией фотографий: «Выбираю новые комплекты. Как думаешь, какой тебе больше понравится на мне сегодня вечером?» Юта моргнул. Потом ещё раз. Его мозг, привыкший мгновенно анализировать угрозы и просчитывать боевые стратегии, на этот раз просто... отключился. Пустота. Белый шум. И одновременно — ослепительная вспышка осознания. Она. Прислала. Ему. Это. Сознательно. По собственной воле. Игриво. С намёком. С предложением. Кровь прилила к лицу мгновенно и резко, будто он нырнул в горячий источник. Жар начался где-то в районе ключиц, стремительно пополз вверх, захватывая шею, подбородок, щёки, уши — да, уши тоже, он чувствовал, как они буквально пылают. Он ощутил, как кожа на лице натягивается от жара, как выступает испарина на лбу и над верхней губой. Ладони стали влажными. Но настоящая катастрофа разворачивалась ниже. Тяжесть в паху, возникшая мгновенно, как только он осознал содержание фотографий, за несколько секунд превратилась в полноценную, твёрдую, пульсирующую эрекцию. Член дёрнулся в трусах, стремительно наливаясь кровью, и упёрся головкой в ткань, создавая отчётливый, предательский бугор. Юта рефлекторно сдвинул ноги, но это только усилило давление. Ткань школьных брюк, достаточно тонкая, теперь казалась грубой и царапающей. Он осознал три вещи одновременно: Он в комнате не один.Он возбуждён настолько, что это невозможно скрыть.Ему нужно немедленно, срочно, прямо сейчас уйти отсюда. — Оккоцу? — Панда оторвал взгляд от комикса. Его ноздри слегка дёрнулись, что у панды означало крайнюю степень заинтересованности. — У тебя аура скачет как бешеная. И цвет лица... Я, конечно, не эксперт в человеческой физиологии, но ты сейчас такого оттенка, будто тебя окунули в томатный сок. Инумаки, не открывая глаз и не меняя позы, издал короткое: — Лосось. — Что в данном контексте явно означало «согласен». Юта открыл рот. Закрыл. Попытался снова. — Всё... всё в полном порядке, — его голос прозвучал на октаву выше обычного и с лёгкой хрипотцой. Он прокашлялся, чувствуя, как предательски дрожат руки. — Просто... мне нужно... кое-что проверить. В моей комнате. Он начал вставать, и это было ошибкой. Как только он поднялся, член, всё это время прижатый бедром, освободился и ещё сильнее натянул ткань брюк. Юта инстинктивно схватил с журнального столика первый попавшийся предмет — учебник — и прижал его к животу, стараясь прикрыть очевидный рельеф в паху. Движение вышло дёрганым и неестественным. Панда проводил его взглядом, полным искреннего, почти научного любопытства. — Юта, — сказал он задумчиво, — ты сейчас сгибаешься так, будто у тебя внезапно выросла третья нога, и ты пытаешься её спрятать. Это очень подозрительно. Инумаки, по-прежнему с закрытыми глазами, поднял большой палец вверх: — Икра, лосось. Юта не стал дожидаться продолжения. Он вылетел из гостиной быстрее, чем когда-либо покидал поле боя. Дверь за ним захлопнулась с громким стуком. Панда вздохнул и перевернул страницу комикса. — Молодость, — философски заметил он. — Помню, когда Йошинобу впервые прислал мне особенно удачный чертёж нового корпуса, я тоже... — Тунец с майонезом, — перебил его Инумаки, что в данном контексте, вероятно, означало «пожалуйста, замолчи». Коридор общежития тянулся бесконечно. Юта практически бежал, но каждый шаг отдавался в паху новой волной болезненного, сладкого напряжения. Член тёрся о ткань трусов при каждом движении, и эта стимуляция — пусть непреднамеренная, пусть минимальная — только разжигала возбуждение, вместо того чтобы унять его. Он свернул за угол, едва не врезавшись плечом в стену. Ещё несколько метров. Его дверь. Руки дрожали так сильно, что он с третьей попытки попал ключом в замочную скважину. Замок щёлкнул. Он ввалился внутрь, захлопнул дверь, прижался к ней спиной и задвинул щеколду. Дважды проверил. Заперто. Тишина. Только его дыхание — рваное, громкое, почти паническое. И лёгкий свет за окном, просачивающийся сквозь неплотно задёрнутые шторы. Он медленно сполз по двери вниз, сгибая колени, пока не сел на корточки. Телефон всё ещё был зажат в правой руке. Экран погас от бездействия. Он нажал на кнопку, и её фото снова вспыхнуло перед глазами. Она. В белом белье. С этим взглядом. Юта тяжело выдохнул, и воздух вышел из лёгких с присвистом. Он закрыл глаза, попытался сосчитать до десяти. Не помогло. Он открыл глаза — она всё ещё была там. На экране. Ждала. Он должен ответить. Это обязательно. Нельзя просто проигнорировать такое сообщение, нельзя оставить её без реакции. Она там, в магазине, ждёт его вердикта. И она явно вложила в эти фото не только желание похвастаться покупкой. Он открыл поле для ввода текста. И завис. Он написал первое, что пришло в голову: «Вау» Посмотрел на слово. Одно слово. Три буквы. Звучит так, будто он комментирует фокус на детском утреннике, а не получает интимные фото от любимой девушки. Он представил её лицо, когда она прочитает это «вау». Разочарование. Нет, хуже — скуку. Он стёр. Новый подход: «Это... очень красиво» Многоточие. Он поставил многоточие. Как будто он не уверен. Как будто он оценивает не её тело в кружеве, а доклад по истории магии. «Очень красиво». Она услышит это голосом Годжо-сенсея, комментирующего новую технику. Нет. Категорически нет. Стёр. Он перечитал её сообщение. «Какой комплект тебе больше понравится?» Она хочет конкретики. Она хочет, чтобы он выбрал. Она хочет услышать, что ему нравится. Это простой вопрос. Просто ответь на вопрос, Юта. «Белый» Он напечатал это и уставился на слово. Белый. Одно слово. Без контекста. Без эмоций. Просто «белый». Как будто он отвечает на вопрос о цвете стен в ремонтируемой аудитории. А где «ты невероятная»? Где «я хочу тебя»? Где хотя бы смайлик? Он не умеет пользоваться смайликами. Вернее, умеет, но те, что он ставит — скромное сердечко или неуверенный смайлик с улыбкой — сейчас казались настолько неадекватными ситуации, насколько вообще возможно. Стёр. Он попробовал другой заход. Более смелый: «Я хочу увидеть, что под ним» Написал. Посмотрел. Прочитал вслух шёпотом. И тут же почувствовал, как краска, только начавшая было отступать от щёк, возвращается с новой силой. Это звучало... пошло? Или просто прямо? Он не мог понять. В его голове это звучало как признание в желании. А в её голове — не прозвучит ли это как требование? Как приказ? Он не хотел приказывать. Он хотел просить. Нет, умолять. Стёр. Очередная попытка: «Ты даже не представляешь, что делаешь со мной» Вот. Это правда. Это чистая, голая правда. Но... не слишком ли драматично? Она ведь просто прислала игривые фото, а он отвечает так, будто она раскрыла ему тайну мироздания. Хотя, если честно, для него это и было сравнимо с тайной мироздания. Но озвучивать это — не значит ли показаться слишком серьёзным? Таким, каким он был с Рикой? От мысли о Рике его сердце пропустило удар, но уже не от горя, а от старого, застарелого страха: не слишком ли сильно я чувствую? Палец завис над кнопкой «отправить». Не нажал. Стёр. Он пролистнул фотографии снова. Медленно. Всматриваясь в детали. Вот её плечи. Гладкая кожа, чуть тронутая загаром. Родинка под левой ключицей, которую он столько раз целовал. Вот её грудь в белом кружеве — он знал, какая она на ощупь, знал форму, знал, как она вздрагивает и прижимается к нему, когда он касается её там. Знал вкус. Знал, как твердеют её соски под его языком. Вот её живот, мягкий изгиб талии, дорожка вниз, скрытая кружевом трусиков. Он знал, что там, под этой тканью. Знал, как она пахнет. Знал, какие звуки издаёт, когда он... Член, на мгновение забытый во время панической атаки над клавиатурой, снова напомнил о себе острой, ноющей пульсацией. Теперь, когда он сидел на корточках, прижавшись спиной к двери, давление ткани стало почти невыносимым. Брюки натянулись в паху до предела. Головка чувствительно тёрлась о хлопок боксеров, уже влажный от выступившей смазки. Он ощущал каждое волокно ткани. Он расстегнул ремень одной рукой, всё ещё удерживая телефон в другой. Потом пуговицу на брюках. Молнию — медленно, чтобы звук не был слишком громким, хотя в комнате он был один. Это было иррационально, но ему казалось, что кто-то может услышать. Что Панда или Инумаки могут проходить мимо и уловить металлический скрежет расстёгиваемой молнии. Как только давление исчезло, член почти болезненно дёрнулся вверх, натягивая ткань боксеров. Теперь бугор был виден отчётливо — ткань обтягивала его, как вторая кожа, и на сером хлопке расплывалось тёмное влажное пятно. Он прижал основание члена ладонью через ткань, просто чтобы унять пульсацию, и от этого прикосновения у него перехватило дыхание. Он поднялся с корточек, морщась от того, как неудобно было двигаться. Прошёл к кровати, стараясь ступать как можно тише. Сел на край. Стянул брюки до щиколоток. Снова взял телефон и положил его на подушку перед собой — так, чтобы видеть её. Теперь она смотрела на него с экрана, а он сидел перед ней в одних боксерах, с очевидным стояком, с влажным пятном на ткани, с бешено колотящимся сердцем и полным отсутствием самоконтроля. Он ещё раз открыл клавиатуру. Попытался написать хоть что-то. «Тот белый... я хочу увидеть его сегодня. И...» Палец соскользнул с кнопки. Он перечитал. Слишком коротко. Слишком сухо. Она ждёт большего. Она заслуживает большего. Он положил телефон на кровать, экраном вверх. Она всё ещё смотрела на него. И под этим взглядом — пусть даже с фотографии — его рука, будто отделившись от сознания, легла на пах. Ладонь накрыла бугор через ткань боксеров. Он вздрогнул всем телом. Я только немного... просто чтобы сбросить давление. Чтобы перестало так болеть. Чтобы я мог ясно мыслить и написать ей нормальный ответ. Так он себя убеждал. И, возможно, в этот момент даже верил в это. Он сжал член через ткань. Медленно провёл ладонью от основания к головке, чувствуя, как тонкий хлопок трётся о разгорячённую плоть. Стало легче — и одновременно тяжелее, потому что прикосновение только усилило голод. Он повторил движение. Ещё. Задышал чаще. Телефон лежал на подушке перед ним. Её фото. Белое кружево. Приспущенная бретелька. Закушенная губа. И вопрос в её глазах: «А что под ним?» Он стянул боксеры вниз, освобождая член. Тот вырвался наружу, влажный и горячий, и Юта на секунду зажмурился от остроты ощущений — прохладный воздух комнаты коснулся разгорячённой головки, заставив её запульсировать. Он посмотрел вниз, на себя, и почти застонал. Такого возбуждения он не испытывал с подросткового возраста. Головка покраснела, налилась, стала почти бордовой, увлажнённая смазкой, которая теперь блестела в тусклом свете из окна. Он видел, как пульсирует вена на нижней стороне ствола, как член слегка подрагивает сам по себе, без прикосновений. Он обхватил его правой рукой у основания — нежно, почти робко, как будто это было что-то запретное. И посмотрел на фото. Он начал двигать рукой медленно. Очень медленно. Почти лениво. Его взгляд был прикован к первому фото — тому, где её грудь в белом кружеве. Он вспоминал. Вспоминал их первый раз, несколько месяцев назад. Как он боялся. Как дрожали руки, когда он расстёгивал её блузку. Как она взяла его лицо в ладони и сказала: «Всё хорошо, Юта. Я здесь. Я хочу этого. Я хочу тебя». Как от этих слов у него защипало в глазах. Как он впервые коснулся её груди, и она выгнулась ему навстречу, и он понял — он не делает ей больно. Он доставляет ей удовольствие. Его прикосновения могут дарить радость, а не проклятие. Сейчас, глядя на кружево, обтягивающее её соски, он отчётливо вспомнил, как они твердеют у него во рту, как она тихо, почти неслышно стонет, когда он обводит их языком, а потом втягивает глубже, посасывая. Вспомнил текстуру — сначала гладкую кожу ареолы, потом сморщенную, упругую вершинку. Вспомнил, как она запускает пальцы в его волосы и прижимает его голову ближе, требуя продолжения. Он ускорил движения. Смазки стало больше — она покрыла теперь не только головку, но и начала стекать по стволу вниз, к пальцам. Движения стали влажными, с тихим, едва слышным хлюпающим звуком. Юта закусил губу, чтобы не застонать в голос. Стены в общежитии не были толстыми. Он перевёл взгляд на второе фото. Её бёдра. Трусики. Тёмная тень под кружевом. Его пальцы сжались чуть сильнее. Он провёл большим пальцем по головке, по уздечке — той самой точке, прикосновение к которой всегда простреливало его насквозь. Ноги дёрнулись. Он вспомнил, как впервые спускался губами ниже её живота. Как она дрожала под ним. Как её пальцы в его волосах сжались сильнее, почти до боли. Как от неё пахло — мускусно, тепло, чем-то неуловимо женским, сводящим с ума. Какой она была на вкус. — Чёрт... — выдохнул он едва слышно. Рука двигалась быстрее. Теперь он не контролировал ритм — тело само задавало темп, от которого перехватывало дыхание. Мышцы живота напряглись. Бёдра начали непроизвольно подаваться вверх, навстречу собственной ладони. Он перевёл взгляд на третье фото. На её глаза. Приспущенная бретелька. Прищур. Закушенная губа. «Что под ним, Юта?» Он представил сегодняшний вечер. Как она вернётся из магазина. Как он встретит её в коридоре, не в силах ждать ни минуты. Как возьмёт за руку и уведёт в свою комнату или в её — неважно. Как прижмёт к двери, как поцелует — жадно, глубоко, без той робости, что была в первые недели. Как его руки лягут на её талию, потом скользнут ниже, под ткань юбки, и наткнутся на то самое белое кружево. Он представил, как стягивает с неё это бельё. Медленно. Так, как она любит. Бретельки одна за другой сползают с плеч. Чашечки опускаются вниз, обнажая грудь. Он наклоняется и целует каждую — сначала правую, потом левую, задерживаясь губами на сосках. Она выдыхает его имя. Её пальцы сжимаются на его плечах. Потом его руки скользят ниже. Крючки расстёгнуты. Трусики скользят по её бёдрам вниз, и он опускается следом, целуя обнажающуюся кожу: живот, тазовые косточки, нежную внутреннюю сторону бедра. Она уже пахнет собой — возбуждённая, текучая, ждущая. Он слышит её дыхание, частое и неровное. Чувствует, как её пальцы перебирают его волосы, как она слегка подаётся бёдрами вперёд, приглашая. Он представляет, как входит в неё. Медленно. Всегда медленно, потому что каждый раз первые секунды — это слишком. Слишком узко, слишком горячо, слишком влажно. Он всегда замирает на мгновение, давая ей привыкнуть, а себе — не кончить сразу же. Потому что ощущение её вокруг него — тугое, жаркое, идеальное — выбивает весь воздух из лёгких. Рука на члене двигалась теперь быстро, яростно. Он уже не контролировал ничего. С губ срывалось её имя — шёпотом, почти беззвучно, одними губами. Ладонь скользила легко, потому что смазка теперь покрывала весь ствол и даже пальцы. Каждый проход вверх-вниз отдавался волной электричества где-то в низу живота. Мышцы промежности напряглись до предела. Яички поджались. Он открыл глаза и посмотрел на экран телефона. Она всё ещё смотрела на него. Белое кружево. Приспущенная бретелька. Улыбка. Он представил, как она смотрела бы на него сейчас — не на фото, а в реальности. Если бы она была здесь, в этой комнате. Если бы она видела, что с ним делают её фотографии. Представил её реакцию: сначала удивление, потом этот самый дразнящий прищур, а потом она, возможно, облизнула бы губы и сказала что-то вроде: «Так сильно хочешь меня, Юта?» От этой мысли — воображаемой, но такой реальной — его накрыло. Оргазм начался где-то глубоко в основании позвоночника, скрутил мышцы таза, прострелил вверх и вырвался наружу. Первая пульсация была такой сильной, что он дёрнулся всем телом, запрокинув голову. С губ сорвался сдавленный стон, который он попытался заглушить, прикусив собственную ладонь, и от этого получился какой-то жалобный, полный муки звук. Сперма выплеснулась на его живот — горячая, белёсая, густая. Первая струя попала выше пупка, почти доходя до груди. Вторая — ниже, растекаясь по напряжённым мышцам пресса. Третья — уже слабее, стекая по пальцам, всё ещё сжимающим основание. Он продолжал двигать рукой, продлевая ощущения, пока чувствительность не стала почти болезненной. Мышцы сокращались ещё несколько секунд, выжимая последние капли. Член запульсировал в его ладони, постепенно теряя твёрдость. Потом наступила тишина. Он лежал на спине, раскинувшись на кровати, и пытался восстановить дыхание. Сердце колотилось где-то в горле. Во рту пересохло. Глаза слезились — то ли от напряжения, то ли от того, что он забывал моргать. Её фото всё ещё светилось на экране телефона, который теперь лежал рядом с его головой на подушке. Белое кружево. Приспущенная бретелька. Закушенная губа. Постепенно сознание возвращалось. А вместе с ним — стыд. Но не тот удушающий, парализующий стыд, который он испытывал годами, боясь собственных чувств. Скорее, мягкое, тёплое смущение. Как будто он сделал что-то очень личное, очень уязвимое — но это было правильно. Это было для неё. О ней. С мыслями о ней. Он потянулся за влажными салфетками на тумбочке, вытер живот, пальцы, выбросил салфетку в корзину у стола. Натянул боксеры и брюки. Лёг обратно, взял телефон в руки. Теперь он мог думать. Туман в голове рассеялся. Он открыл клавиатуру и написал — без колебаний, без пауз, без мыслей «а вдруг это звучит глупо»: «Прости, что отвечаю так долго. Честно говоря, ты сорвала мне все планы на день. Я был в гостиной с Пандой и Тоге, когда пришли твои фото. Пришлось сбежать в комнату, чтобы они не видели моего лица. А потом я просто не мог подобрать слов. Тот белый комплект... да. Определённо его. Ты в нём выглядишь так, что у меня до сих пор дрожат руки. Я не шучу. Я очень хочу увидеть его сегодня вечером. Вживую. На тебе. А потом я очень, ОЧЕНЬ хочу увидеть, что под ним. Надеюсь, это не слишком прямо. Но ты спросила — я ответил честно. Возвращайся скорее. Я жду тебя. Сильно.» Он нажал «отправить» и закрыл глаза. Через минуту телефон завибрировал в его руке. Одно слово: «Договорились» И затем, следом: «И кстати... мне нравится, когда ты отвечаешь честно. Не сдерживайся» Юта улыбнулся. Медленно, широко, чувствуя, как тепло разливается где-то в груди, смешиваясь с остатками возбуждения и предвкушением вечера. Сегодняшний вечер обещал быть долгим. И, судя по всему, ему понадобятся силы. Много сил.