В двух сантиметрах от ответа

Дождь начался внезапно, как это обычно бывает в конце осени: сначала противная морось, а через пять минут — настоящая стена воды. Давид выругался себе под нос, вжимаясь под узкий козырёк остановки. За полминуты он промок так, словно только что вылез из реки. Волосы слиплись некрасивыми сосульками, толстовка противно прилипла к спине. «Автобус через двадцать минут, — с тоской подумал он, косясь на тёмное небо. — Давид, ты идиот, надо было брать зонт». Он уже начал мысленно прощаться с надеждой добраться домой сухим, когда рядом с ним мягко стукнули кеды по асфальту. — Сильно? — спросил Никита, появляясь будто из ниоткуда. Он улыбался, и даже в хмуром свете уличного фонаря было видно эту его фирменную полуухмылку — с лёгким вызовом, как будто он знал какой-то смешной секрет. Давид моргнул. Друг стоял перед ним абсолютно сухой, с аккуратно сложенным в руке зонтом. — Ты… откуда? — выдавил Давид, стряхивая воду с лица. — Ты же должен был быть на другой стороне города. Никита пожал плечами. Жёлтый и голубой глаза блеснули в полутьме — один тёплый, как янтарь, второй холодный и глубокий. Такая странная, но жутко притягательная гетерохромия всегда сбивала Давида с толку. — Проходил мимо, — слишком небрежно бросил Никита. — Случайно. Это была очевидная ложь. Магазины уже закрылись, а маршрут, ведущий мимо этой остановки, Никита терпеть не мог. Но Давид зачем-то решил не спорить. — Промок, как цуцик, — констатировал Никита, оглядывая друга с головы до ног. В его голосе сквозило что-то между насмешкой и неприкрытым беспокойством. — Не заболел бы. — Спасибо, мамочка, — буркнул Давид, но уголки его губ дрогнули в улыбке. Никита вздохнул, щёлкнул кнопкой зонта, и чёрный купол распустился над ними с мягким «вжух». Он сделал шаг — маленький, неуверенный, совсем не похожий на его обычную самоуверенность — и встал так близко, что Давид ощутил лёгкий запах леденцов и чего-то неуловимо родного. — Залезай. Давид подчинился. Зонт был рассчитан на одного, максимум на худую девушку. Два парня под ним — один из которых пусть и младше, но плечистый, а второй — старше и шире в груди — помещались с трудом. Чтобы не торчать под дождём плечом, Давиду пришлось придвинуться почти вплотную. Он чувствовал тепло тела Никиты сквозь мокрую ткань своей толстовки — парадокс, но это тепло пробивалось даже через холод. Руки почти соприкасались. Дыхание смешивалось в одном крошечном пространстве. Дождь барабанил сверху по чёрному нейлону, создавая странный, изолирующий шум. Мира больше не существовало. Только они вдвоём, запах озона и леденцов, плечо к плечу. — Так нечестно, — тихо сказал Никита, глядя прямо перед собой на льющуюся воду. — Что именно? — Я сухой, а ты мокрый с ног до головы. Я чувствую себя виноватым. — Он криво усмехнулся. — Давай скрасим ожидание. Сыграем во что-нибудь. — Во что? — В двадцать вопросов, — предложил Никита, и отчего-то это прозвучало не как детская игра, а как вызов. — Ты задаёшь мне вопрос, я отвечаю честно. Потом я тебе. Правила нарушать нельзя. Давид фыркнул. Он считал себя старшим и более рассудительным, но рядом с Никитой этот «возраст» вечно куда-то улетучивался, оставляя его таким же глупым подростком. — Ладно. Начинай. — Каким цветом твои глаза? — моментально выпалил Никита. — Серьёзно? — Давид удивлённо покосился на него. — Карие. Ты же знаешь, мы не первый год знакомы. — Я хочу услышать от тебя, — тихо сказал Никита. Его гетерохромные глаза смотрели внимательно и чуточку испуганно, как будто он боялся следующего вопроса больше, чем этого ответа. — Теперь твоя очередь. Давид задумался. Он мог спросить о чём угодно. О семье, об учёбе, о страхах. Но в горле вдруг пересохло, и из него вылетело совершенно другое: — Почему ты врёшь, что проходил мимо? Никита не отвечал целых пять секунд. Капли дождя отбивали ритм по асфальту. — Потому что я тебя выслеживал, — выдохнул он, и в его голосе не было и тени обычного бахвальства. — Увидел, как ты вышел из универа без зонта, и пошёл за тобой. Следом. Через весь парк. Как идиот и сталкер. Сердце Давида пропустило удар. Он резко повернул голову — слишком резко, их лица оказались в опасной близости. Он видел каждую светлую ресницу Никиты, крошечный шрам над верхней губой, и как странно блестит его жёлтый глаз в отражённом свете фонаря. — Зачем? — прошептал Давид, хотя ответ уже пульсировал у него в висках. — Мой вопрос, — Никита мотнул головой, кусая губу. — Ты должен спросить что-то другое. Я ответил на твой. Продолжаем игру. Давид судорожно вздохнул. — Хорошо. — Он на секунду зажмурился, собирая волю в кулак. — Что бы ты сделал, если бы я сейчас тебя… поцеловал? Мир замер. Дождь перестал существовать. Автобус, который, как назло, всё ещё не ехал, больше не имел значения. Никита посмотрел на него так, словно перед ним разверзлась земля. А потом — улыбнулся. Растерянно, по-детски и отчаянно. — Я бы сказал, что ты задал два вопроса подряд. Но нарушу правила, потому что я тоже хочу это знать. И он сделал последний, решающий шаг. Их тела соприкоснулись — мокрый Давид и сухой Никита, старший и младший, кареглазый и тот, у кого один глаз цвета неба, а второй — поздней осени. Рука с зонтом дёрнулась. Зонт выскользнул, описал неуклюжую дугу и с лёгким шлепком упал в лужу, оставляя их без защиты. Дождь тут же обрушился на них, холодный и безжалостный, но Никите было всё равно. Он положил ладонь на мокрую щёку Давида, провёл большим пальцем по скуле. — Мой ответ, — выдохнул он, почти касаясь губ Давида. — «Я бы поцеловал в ответ». Он не спросил разрешения. Просто прижался губами к губам — солёными от дождя и неумелыми, отчаянными. Давид с тихим стоном потянул его на себя за ворот куртки, прижимая ближе. Вода стекала по лицам, волосам, затекала за шиворот. Но им обоим казалось, что они стоят в центре огня — настолько жарко стало вдруг под этим холодным ноябрьским ливнем. Никита отстранился первым, ловя ртом воздух. Жёлтый и голубой глаза блестели влажно (от дождя или от слёз — не разобрать). Он идиотски, безумно улыбался. — Игра закончена, — прошептал он. — Я выиграл. — Какая наглость, — хрипло усмехнулся Давид, притягивая его обратно. — Это я задал тот самый вопрос. — А я на него ответил действием, — Никита зарылся пальцами в его мокрые волосы. — Актёрское мастерство, старший. Учись. Они стояли под дождём без зонта, вцепившись друг в друга, и плевать хотели на автобус, на пневмонию, на всё на свете. А где-то в луже отражал оранжевый свет фонаря несчастный чёрный зонт, который больше никому не нужен.