Запретный плод

Края страницы сожжены. Огонь лизал пергамент, сворачивая буквы в пепельные коконы, и то, что осталось, — это лишь тени между строк. Летописец, чье имя выскоблено из памяти, молил, чтобы этот текст нашли не сразу, а когда пыль веков смешается с прахом любви. Потому что правда, записанная здесь, стоит дюжины королевских корон и одной порванной шутовской погремушки. *** Края страницы сожжены, но середину мы прочли с дрожью в пальцах. В те времена, когда король Тоновари III по прозвищу Железный Кулак правил семью провинциями, а замок Меткайина стоял на гранитной скале, как зуб дракона, в его свите появился шут. Звали его Ло’ак. Он не был уродцем с горбатой спиной и не был карликом на потеху толпе. Он был из тех, чей смех звучит как стеклянный дождь, и чьи глаза помнят что-то, что людям знать не положено. Говорили, что он пришел из Оматикайа, где научился играть на лютне так, что птицы падали замертво, а камни начинали плакать. Но это лишь слухи. Правда же была проста и горька: Ло’ак был шутом, а значит — существом бесправным, вещью, игрушкой. Цирея, дочь короля Тоновари, была подобна утренней звезде, упавшей в горный ручей. Ее волосы были словно волны с цветом шоколада, а глаза были цвета августовского неба. Она не смеялась придворным льстецам, не играла с куклами и презирала балет. Ее забавой были книги — древние фолианты на пергаменте из телячьей кожи, манускрипты, переплетенные в человеческую плоть, и свитки с картами неведомых земель. Но главной тайной ее библиотеки был Ло’ак. Впервые она увидела его, когда ей было пятнадцать. Он стоял на одной руке в Большом зале, жонглируя тремя огненными шарами, и его красный колпак с бубенчиками болтался в такт ритму. Двор смеялся. Король Тоновари хмурился — шут был слишком дерзок, его шутки иногда задевали трон. Но принцесса не смеялась. Она смотрела. И в тот миг, когда один из шаров погас, а Ло’ак поймал его зубами, Цирея вдруг сказала тихо, почти шепотом: — Ты не уродливый. Ты красивый. Ло’ак услышал. Он обернулся, и в его зеленых глазах мелькнуло что-то древнее. Шут улыбнулся той улыбкой, которую обычно приберегал для казней и рождений. — Ваша Светлость, — ответил он, низко кланяясь, так что колпак коснулся пола. — Правда — это когда уродливый говорит красивые вещи. А здесь наоборот. Это опасно. С того дня она начала приходить в его чулан — маленькую каморку под лестницей, где пахло старой кожей, воском и дымом. Она приносила ему книги. Он читал ей свои стихи — не придворные, вирши о любви и смерти, такие, от которых рыцари бледнели, а дамы падали в обморок. Между ними стояло невидимое. Химия, которую в те времена называли mal'aklyr — «проклятие сладкого безмолвия». — Вы знаете, — говорил он однажды вечером, когда в окно лился туман, — если бы я был королем, я бы приказал, чтобы луна светила только вам. А если бы я был Богом, я бы создал новый день, в котором не было бы «нельзя». Цирея замерла. Она хотела ответить, но слова застряли в горле, как рыбья кость. Вместо этого она подошла ближе — на полшага. Их разделял лишь воздух, пропитанный страхом и желанием. Она положила ладонь на его руку. Кожа была шершавой, как кора старого дуба. Ло’ак вздрогнул, отступил на шаг и шутовски поклонился, звякнув бубенцами. — Мы играем в опасную игру, принцесса. Шах и мат. Ваш ход. Но это был не шах. Это была чума. *** Края страницы сожжены, и это хорошо — ибо то, что было дальше, не предназначено для глаз летописцев. Зимой в замке стало холодно. Камины не спасали, по коридорам гуляли сквозняки, и каждый слуга боялся королевского гнева. Тоновари старел и становился все подозрительнее. Ему казалось, что дочь слишком долго смотрит на шута, что она слишком тиха, когда он рядом. Однажды на балу Ло’ак позволил себе шутку: он надел корону из ивовых прутьев и подражал голосу отца Циреи, пародируя его указы. Зал грохотал смехом. Все, кроме одного человека. Тоновари поднял руку. Тишина упала, как топор. — Ты смеешься над королем? — спросил он тихо. — Хорошо. Значит, ты достаточно смел, чтобы танцевать? Он щелкнул пальцами. Два стражника выволокли на середину зала девушку — дочь мясника, некрасивую, с косоглазием и испуганным лицом. Тоновари указал на Ло’ака: — Твой танец с ней должен заставить нас плакать от смеха. Если мы не рассмеемся, ты будешь танцевать с «железной девой». Выбор за тобой. Цирея сжала край своего платья так, что оно порвалось. Она знала, что отец делает это намеренно — показывает, кому принадлежит шут, как вещь. Ло’ак улыбнулся той же кривой улыбкой и взял девушку за руку. Он начал танцевать — дикий гротескный танец, полный падений, подскоков и вывертов, где ноги девушки запутывались в его колпаке, а его руки обнимали воздух. Он изображал влюбленного урода, и это было так смешно, что даже стражники заржали. Но когда он кружил девушку, она случайно потеряла равновесие и упала на него. Ло’ак, падая, выставил локоть — и в этот миг его взгляд встретился с взглядом принцессы. На одно мгновение их глаза связала нить, видимая лишь им двоим. В этом взгляде были слова, написанные кровью: «Я танцую с ней, но вижу только тебя. Я падаю для них, но встаю для нас». Тоновари не увидел химии. Он увидел лишь, что шут не опозорился. Король нахмурился. Ло’ак встал, отряхнул колпак и поклонился тому, кого считал хозяином. — Смешнее, чем смерть, король. — Ты прав, шут, — ответил Тоновари, цедя сквозь зубы. — Смерть гораздо веселее. Но ты пока жив. Этой ночью Цирея тайком пришла в его каморку. Она постучала кодом — три коротких, два длинных. Он открыл дверь, и в руке у него горела свеча, бросая тени на лицо, делая его ангельским и демоническим одновременно. — Ты сумасшедший! Ты мог умереть! — выдохнула она. — А ты могла бы сейчас лежать в своей башне и ждать принца из соседнего королевства, который женится на тебе ради союза двух королевств, — спокойно ответил он. — Но ты здесь, в каморке шута, пахнущей кошачьей мочой и надеждой. Кто из нас безумнее? Она подошла. Теперь между ними не было ни воздуха, ни смеха. Цирея подняла руку и сняла с него колпак. Бубенчики звякнули, упав на пол. Впервые она видела его лицо без маски, без улыбки. Он был худее, чем казалось на людях, и его скулы резали воздух. Она провела рукой по его щеке. И в этот миг Ло’ак сломался. Он прижался лбом к ее лбу, закрывая глаза. — Не делай этого, — прошептал он. — Я всего лишь пыль, которую завтра заметут. Если я прикоснусь к тебе, меня повесят. Если поцелую — сожгут. Если полюблю — проклянут. Ты — утренняя звезда, а я — камень, в который врезается свет. Камень не должен любить свет, ибо он его гасит. — Тогда я стану ночью, — ответила она. — Ночь не гасит свет. Она просто прячет. Ло’ак засмеялся — горько, как человек обреченный, которому дали отсрочку. — Ты принцесса. Ты должна выйти замуж за короля или принца, или за наследника хотя бы графства. А за шута — только если боги сойдут с ума. А боги, — он взглянул в потолок, откуда капала вода, — они редко сходят с ума. Они слишком заняты нашими страданиями. Цирея хотела поцеловать его, но он отстранился. Взял колпак, надел его снова, и бубенчики зазвенели похоронным маршем. — Иди спать, принцесса. Спи и видь во сне, как ты венчаешься в соборе, а я жонглирую огнем. Только не забудь: огонь иногда обжигает жонглера. Она ушла. А Ло’ак остался. Он смотрел на дверь, за которой растаял ее силуэт, и его колпак смеялся вместе с ним. *** Края страницы сожжены — ибо счастье было слишком интимным для пергамента. Весна пришла в Меткайина неожиданно — теплом, цветением и тайными встречами. В старых хрониках есть пропуски, и в одном из них, если прислонить ухо к пергаменту, можно услышать, как они разговаривают. Они встречались в заброшенной часовне за крепостной стеной. Там, под сводом, где вместо витражей были гнезда ласточек, Ло’ак учил ее жонглировать. Он стоял у неё за спиной, его руки накрывали её руки, и мячи взлетали в воздух и падали в ладони, как слова, которые нельзя произнести вслух. — Тинь, бряк, динь, — считал он. — Лови левой, бросай правой. Ошибка — и мяч упадет. — Ты боишься, что я упаду? — спросила она. — Боюсь, что я упаду в тебя и не смогу выбраться. Они смеялись — не для двора, для себя. Однажды он принес ей ожерелье, сплетенное из бубенцов. Маленькие серебряные шарики, которые звенели на шее так нежно, что птицы замолкали, слушая. — Это знак, — сказал он. — Когда захочешь меня видеть, погреми. Я услышу даже через каменные стены. Она надела ожерелье и спрятала под платье. Никто, кроме неё, не знал, что под корсетом бились не просто металлические шарики, а сердце шута, перекованное в звон. Но при дворе уже ползли слухи. Старая нянька, которая когда-то кормила принцессу, заметила, как рука ее воспитанницы дрожит, когда рядом проходил шут. Священник Эразм говорил о «греховных помыслах», подразумевая дочь короля. Король же молчал. Он выжидал. Однажды вечером на турнире, когда рыцари бились на мечах, Тоновари подозвал Ло’ака. — Шут, — сказал он, мешая вино с кровью. — Тебе нравится моя дочь? Ло’ак замер. Секунда длилась вечность, как миг перед казнью. — Она — звезда, ваше высочество. А я всего лишь мотылек, — ответил он, выбрав слова с точностью хирурга. — Я сгораю вблизи. Но я всего лишь шут. Я смешу королей и развлекаю гостей. У меня нет сердца, ваше высочество, только погремушка. Тоновари улыбнулся — той улыбкой, которую Ло’ак видел только перед казнями неверных придворных. — Правильный ответ. Но ты знаешь пословицу: даже мотылек может случайно упасть в королевскую чашу. И тогда яд или будет выпит, или мотылька достанут щипцами. Подумай об этом, шут. Ло’ак поклонился и ушел. В тот же вечер он сломал одну из своих погремушек. Осколок — как знак того, что его судьба была уже треснута. *** Края страницы сожжены, но обгоревший угол, который мы держим в руках, пахнет жженым шелком — тем самым платьем, что носили на казнь. Лето было душным. Слухи бродили по замку, как крысы по трюму тонущего корабля. Кто-то — летописцы не сходятся в имени, но называют некого графа Б. — написал королю донос: «Ваша дочь, принцесса Цирея, была замечена в часовне с шутом. Они не молились. Они смеялись. И это был смех любовников». Король Тоновари пришел в ярость, подобную той, что описана в Откровениях Иоанна. Он велел привести шута, но не в тронный зал, а в донжон — пыточную. Ло’ак не сопротивлялся. Когда стражники сорвали с него колпак и привязали руки к крюку на потолке, он улыбнулся — той же улыбкой, что была при их первой встрече. — Дыра в потолке, — заметил он. — А я думал, что вы, короли, предпочитаете резные балки. Тоновари ударил его плетью по лицу. Ло’ак сплюнул кровь — кровавый бубенчик упал на каменный пол. — Ты коснулся моей дочери? — взревел король. — Коснулся ли я ее? — повторил шут. — Я касаюсь каждой мысли о ней. Я трогаю ее взглядом. Я держу ее имя в своей груди, и оно греет меня сильнее, чем ваши угли, ваше высочество. Но касаться плоти? О нет. Это богохульство. Я всего лишь шут, а шуты не трогают принцесс. Они трогают только свое безумие. Тоновари не поверил. Но он не мог судить по слухам. Ему нужно было признание. И он придумал план, достойный императора. Он приказал подготовить праздник — прощальный бал, на котором принцесса должна была объявить о помолвке с королем соседнего государства. Ло’аку было велено развлекать публику. — Твой последний танец, — сказал король. — Спляши так, чтобы мы плакали от счастья. А завтра утром — ты свободен. Навсегда. Ло’ак знал, что это значит: свобода, дарованная королем, — это или ссылка, или смерть. Он выбрал смерть, но не за себя. Он выбрал её за то, что мог сделать для неё. *** Края страницы сожжены. Огонь был настолько горячим, что воск от свечи вплавился в буквы, и теперь мы читаем по ожогам. Бал был великолепен: фонари на кованых цепях, цветы, дорогие гости. Цирея стояла на возвышении, бледная, как мел. Она знала — ей предстоит огласить помолвку. Но когда она посмотрела в зал, она увидела его. Ло’ак стоял в центре, одетый в золотой колпак с сотней бубенцов, и его лицо было накрашено — белое, красное, черное. Грим шута, который прячет настоящую боль. Он начал представление. Он акробатировал, жонглировал, читал стихи. Никто не смеялся: все чувствовали напряжение. Тоновари сидел на троне и наблюдал. Ло’ак танцевал на руках, ходил по канату, натянутому между двух колонн. Каждый его трюк был таким, что мог быть последним. И при каждом опасном движении Цирея замирала, и бубенцы на ее шее под платьем начинали звенеть синхронно его колпаку. Но главный трюк был впереди. Ло’ак подошел к трону. Поклонился так низко, что коснулся лбом ступеней. Потом он выпрямился и снял колпак. В зале стало тихо. Он вынул из-за пазухи розу — красную, живую, не искусственную — и протянул её принцессе. — Для той, кто выше звезд, — сказал он громко, чтобы слышали все. — Для той, чье имя звучит как псалом. Для той, которую я не имел права любить, но полюбил вопреки всем законам человеков и богов. Зал ахнул. Цирея не взяла розу — она застыла. Её отец встал. — Шут, — прорычал он. — Ты нарушил слово. Ты признался. — Я ничего не нарушил, ваше высочество. Я лишь подарил цветок. Разве это преступление? — улыбнулся Ло’ак. — Это бунт, — сказал король. — Ты поднял руку на королевскую честь. Стража! Взять его! Стражники скрутили Ло’ака. Цирея вскрикнула, но её держали фрейлины. Она рвалась, но они вцепились в её руки, как клещи. Ло’ак посмотрел на неё. В его глазах не было страха. Была только бесконечная нежность. — Тинь-бряк, — прошептал он одними губами, и бубенцы на её шее отозвались. Его увели. *** Края страницы сожжены, ибо сердце летописца разорвалось, когда он писал эти строки. Казнь была назначена на площадь Позора перед замком. Горожане собрались — кто-то плакал, кто-то ел яблоки. Тоновари сидел на балконе под балдахином, рядом стояла Цирея. Она была в черном, хотя король приказал одеть её в свадебное. Она отказалась. Это был её единственный протест. Ло’ака вывели на эшафот. Он был без колпака, в рваной рубахе и с деревянными четками на шее, которые когда-то сам сплел. Палач — человек в черной маске — проверил топор. Ло’ак встал на колени, повернулся к толпе. — Послушайте, добрые люди! — крикнул он. — Перед смертью каждый человек имеет право сказать последнее слово. Так позвольте же шуту сказать своё! Толпа затихла. Тоновари кивнул. — Я любил ту, которую вижу на том балконе, — начал Ло’ак, глядя прямо на Цирею. — Я любил её так, как камни любят дождь — молча, жадно, зная, что после дождя наступит солнце, а камень останется ни с чем. Я не прошу прощения. Я прошу только одного: пусть та, что носит бубенцы под сердцем, помнит, что даже когда колпак сгорел, мелодия осталась. Цирея сорвалась с места, но стражи схватили её. Она кричала, но её крик потонул в шуме ветра. Ло’ак положил голову на плаху. Бубенцы на его рубахе звякнули в последний раз. — Тинь-бряк, принцесса. — сказал он одними губами. Топор опустился. Голова шута упала в корзину, а тело вздрогнуло и затихло. Толпа вздохнула. Кровь — краснее розы — потекла по доскам эшафота. Палач поднял голову за волосы и показал толпе. Глаза Ло’ака были открыты и смотрели прямо на балкон, где стояла Цирея. Они всё ещё смеялись. Узкой, замогильной усмешкой. Цирея потеряла сознание. *** Края страницы сожжены, и мы можем воссоздать лишь то, что осталось в трещинах. Говорят, что после казни Цирея заперлась в своей комнате на семь дней. Никто не слышал от неё ни слова. На восьмой день она вышла — похудевшая, бледная, но спокойная. На шее у неё было ожерелье из бубенцов. Она носила его не снимая до конца своих дней. Она отказалась от помолвки. Король Тоновари бушевал, но сломленная дочь больше не была ему нужна. Он велел отправить её в монастырь Святой Клары, где она провела остаток жизни за молитвами. Но в монастыре была одна странность: каждую ночь, когда луна вставала над крепостной стеной, из её кельи доносился тихий звук бубенцов. Монахини крестились и шептали, что это душа шута танцует в лунном свете, а принцесса слушает. И ещё. В её келье нашли пергамент, исписанный её рукой. Там было всего четыре строки, которые летописец переписал дрожащей рукой: «Любовь не знает титулов. Король не знает сердца. Но если бубенцы молчат, значит Шут вернулся домой.» Края страницы сожжены. Но огонь, уничтоживший её, был слишком слаб, чтобы сжечь память. Потому что память — это когда двое смотрят друг на друга, и никто не видит этого, кроме звезд. Ло’ак и Цирея. Один — в шутовском колпаке, вторая — в короне. Их тени слились навечно, как две капли крови на эшафоте, которые никто не смыл. Ибо палач, закрывая лицо, плакал, когда зачитывал приговор. А топор, падая, звенел, как бубенчик на колпаке безумца, который смеялся даже перед смертью. *** Тот, кто нашёл этот пергамент — спрячь его. Положи в дубовый ларец под камень. И когда ты будешь стар и сед, вспомни: шуты любят сильнее королей, ибо у шутов нет трона, нет армии, нет золота. У них есть лишь сердце, которое умеет умирать в рифму. — Конец летописи. Дата неразборчива. Подпись соскоблена. Края страницы сожжены.