Вирус

Маша ненавидела будильник. Каждое утро этот противный звонок вырывал её из сна, как будто кто-то дёргал за ниточку, привязанную к её голове. Вставать не хотелось. В школе её никто не ждал — там ждали контрольные по алгебре и злые взгляды одноклассниц. Дома ждала грязная посуда. В телефоне — сообщения от классной руководительницы: «Когда ты сдашь долги?» Короче, у Маши не было жизни. Было существование, похожее на старую игру, где ты застрял на одном уровне и не можешь ни пройти дальше, ни выключить консоль. А потом пришёл вирус. Сначала она подумала — обычная простуда. Чихнула в коридоре, когда мимо пробегал одноклассник с температурой. И понеслось. Через три дня тело стало как будто из ваты, намоченной в кипятке. Голова раскалывалась так, что Маша перестала различать, где сон, а где реальность. В реальности мать орала, чтобы она не симулировала. В бреду ей снилось, что она опоздала на экзамен, а автобус уехал вместе со всеми её ответами. Она лежала на продавленном диване и смотрела в потолок. Ей казалось, что этот потолок медленно опускается, давит на грудь. Дышать становилось всё труднее. Она хотела позвать на помощь, но из горла вырвался только хрип, похожий на звук лопнувшей струны. Никто не пришёл. Потому что все боялись вируса. Потому что мать работала во вторую смену. Потому что друзей у Маши не было — только подписка на психологический канал в телеграме. Последнее, что она увидела глазами — это закат в окне. Он был красивый. Почему-то именно в этот момент она подумала: «Какой же дурак тот, кто придумал эту жизнь». А потом тьма. Но не страшная. Не та, где монстры. А та, где вообще ничего нет. Представьте, что вы целый день несёте рюкзак с кирпичами. А вечером — раз, сняли. Вот так чувствовала себя Маша. Пустота обняла её. Не было уроков. Не было голоса матери. Не было долгов, оценок, этого тупого чувства, что ты должна быть лучше, быстрее, вежливее. Тишина. Настоящая. Не та, когда ты нажимаешь на паузу в наушниках, а внутри всё равно звенит усталость. И Маша — вернее, то, что от неё осталось, — улыбнулась. Она никогда раньше так не улыбалась. Даже когда ей дарили щенка в шесть лет. Она сказала в эту пустоту. Сказала не голосом, а как будто всем собой: — Вот что значит свобода. И ей стало легко. Так легко, что она растворилась. А вирус остался. Но это уже не её история.