Я так больше не могу

Их знакомство не было похоже на сцену из романтического фильма. Никакого случайного касания ладонями за одной и той же книгой в библиотеке или героического спасения из-под колес автобуса. Антон Шастун ворвался в жизнь Арсения Попова вихрем, хлопнув дверью аудитории так, что со стен посыпалась штукатурка. Арсений, тогда еще аспирант, подрабатывающий куратором у младших курсов, замер у доски с мелом в руке, оборвав лекцию на полуслове. В проёме стоял взъерошенный первокурсник с безумным взглядом, в расстёгнутой настежь куртке, несмотря на минус за окном, и с огромным картонным стаканом кофе в одной руке и помятой папкой в другой. «Простите за опоздание!» — выпалил он на всю аудиторию, даже не запыхавшись. «Я Антон. И если вы сейчас скажете, что опоздавших не ждёте и нужно было приходить вовремя, я вскрою себе вены вот этой пластиковой ложкой для размешивания сахара. Она, конечно, тупая, но я очень упорный». В аудитории повисла идеальная, космическая тишина, а потом кто-то тихо прыснул от смеха. Арсений тогда впервые за долгое время растерялся. Он привык к субординации, к тишине, к уважению, граничащему со страхом. А этот мальчишка смотрел на него с вызовом и совершенно открытой, дурацкой улыбкой. Это была катастрофа. Именно тогда, глядя на это чудо, Арсений и понял, что пропал. Просто взял и без боя сдался в его плен. С тех пор прошло несколько лет. Антон, как оказалось, обладал уникальным талантом - он умудрялся не сдавать ни один реферат вовремя, но сдавать его так, что даже самый строгий профессор ставил «отлично» лишь за творческий полёт мысли и нестандартный взгляд на проблему. Они стали друзьями, а потом их отношения как-то незаметно перетекли в совместное проживание. Их общей территорией стала маленькая съёмная квартира на окраине Санкт-Петербурга, где вечно пахло растворимым кофе, бумагой и чем-то, что Арсений про себя называл «запахом надвигающегося апокалипсиса». Антон был ураганом, оставляющим после себя горы немытой посуды, разбросанные повсюду фантики от конфет и наброски его будущих гениальных идей. Арсений был тихой гаванью, которая этот ураган пыталась усмирить, раскладывая вещи по полочкам и по десять раз на дню напоминая о простейших правилах безопасности. Именно это неравенство, а вернее сказать дикий хаос, пожирающий порядок - и был их личной, никому не понятной формой любви. *** Декабрь 2016 года стоял в городе серой, бесснежной стеной, обещая разразиться чем-то страшным. По радио с утра снова передавали о надвигающейся на Санкт-Петербург снежной метели, отчего Арсений невесело улыбнулся и посмотрел на мирно спящего Антона. Вернее, не совсем спящего. Тот опять, судя по всему, всю ночь работал, а теперь сидел на кухне за столом, уронив голову на сложенные руки, и, совершенно не стесняясь, громко храпел на всю квартиру. Его храп, наверное, было слышно даже на первом этаже, но Шастуну, впрочем, как и Попову, на это давно было плевать. Это был привычный, почти родной звуковой фон, такой же, как тиканье настенных часов и шум старого холодильника. Арсений ещё раз улыбнулся, подошёл ближе к спящему парню и, сев напротив, осторожно освободил из-под его головы белую папку с рефератом. Тот самый реферат, который нужно было сдать какую-то там по счёту, наверное, уже целую вечность назад. Антон тихо буркнул, явно недовольный тем, что его сладкий сон, в котором он наверняка купался в лучах славы и овациях, прервали на самом интересном месте. Он медленно открыл глаза и посмотрел сначала на папку в руках брюнета, а затем на него самого. Виновато сглотнул, шмыгнул носом и, поправив спадающую на глаза чёлку, произнёс тихое, почти сиплое со сна: — Доброе утро? — Его взгляд невольно зацепился за стрелку на настенных часах, где отметка остановилась ровно на цифре двенадцать. Значит, полдень, понятно. — Эм... То есть, я хотел сказать... Добрый день! — Он тут же исправился, ни капли не смутившись. — Ты чего так смотришь? — Антон склонил голову набок и заметил сосредоточенное лицо Арсения, который продолжал читать то, что так старательно Шастун писал аж целую неделю и два дня, отнимая время у сна и еды. — Неплохо, — наконец сказал Арсений, и в его голосе не было ни капли иронии. — Правда. Антон, тут есть пара интересных мыслей. — Он отложил папку в сторону, напоследок проведя по её передней, немного шероховатой поверхности своими длинными пальцами. Жест был машинальным, но в нём сквозила какая-то неизъяснимая нежность, будто он касался не грубого картона, а чего-то живого и очень ценного. — Ты видел сегодняшние новости? — спросил он, ловко меняя одну тему на другую. Он правда старался, чтобы голос звучал буднично, но внутри него уже начинал ворочаться липкий, холодный ком страха. — Говорят, сегодня будет сильная снежная буря. Нужно быть крайне осторожным на дорогах и избегать тех, кто в это время жить не может без обгона, аргументируя свои действия короткими фразами типа «Я люблю, когда адреналин бьет в голову!» или «Он сам выехал на дорогу, я его даже не заметил, боже». — Да по радио вечно говорят дичь какую-то, как и по телевизору! — Шастун потянулся, хрустнув шеей, и махнул рукой. — Это же их работа, Арс. Со мной ничего не случится. А буря-хмуря пусть идёт нахуй! А знаешь почему, Арс? Потому что я ещё не закончил тут все свои, так сказать мирские дела. Так что даже не надейся от меня просто так отделаться! — Он засмеялся так громко и так искренне, что у Арсения на минуту перехватило дыхание. Это был смех человека, который не верит в плохое, который своей энергией способен разогнать любые тучи. Но именно сегодня этот смех резанул по сердцу острее ножа. Арсений чувствовал, что что-то должно произойти. Тягучее, нехорошее предчувствие сковало внутренности ледяным панцирем. Он чувствовал и боялся потерять того, кого так долго искал и кого, наверное, любил больше собственной жизни. Но он об этом не скажет Антону. Он отлично знает, что за такое ему сразу же вызовут санитаров из психушки и продолжат потом жить в своё удовольствие, но уже без него. Шастун не терпел сантиментов и чрезмерной, удушающей заботы. Вместо этого он сказал тихо и максимально серьёзно, глядя ему прямо в глаза: — Просто будь осторожен, Антон. Смотри по сторонам, когда будешь переходить пешеходный переход. И иди всегда на зелёный. Обещай мне. — Ты такой типичный взрослый! — фыркнул Антон, но, заметив ледяную серьёзность в глазах напротив, сдался. — Ладно, я буду осторожен, мамочка, — согласился он, поднимаясь из-за стола и направляясь в сторону ванной комнаты. Но у самого дверного проёма он вдруг замер и, не оборачиваясь, бросил: — Но если вдруг со мной что-то случится, запомни эти цифры: 496719. — И что это? — стараясь как можно убедительнее придать голосу уверенности и безразличия, искренне поинтересовался Арсений, попутно забивая последовательность чисел в свой смартфон. Пальцы его дико дрожали, отчего попали по клавишам лишь с третьего раза. — Пароль от моего Самсунга, — последовал короткий ответ, а затем юноша скрылся за дверью, оставив после себя лишь эхо. Арсений тяжело дышал, чувствуя, как его сердце колотится где-то у самого горла. Он машинально убрал со стола, составил грязные чашки в раковину, а потом подошёл к окну. За грязноватым стеклом на город, словно саван, медленно опускался густой, почти осязаемый туман, обещавший ту самую бурю. Именно тогда в тишине пустой кухни, пропитанной ароматом спящего Антона и его небрежного обещания, Арсений впервые отчётливо понял, что такими темпами он просто сойдет с ума. *** Сейчас же, когда Антон вышел из душа, и лёг в их общую кровать в спальне, чтобы немного привести мысли в порядок, Арсений молчит и смотрит на того очень долго. Достаточно долго, чтобы Антон наконец почувствовал этот тяжёлый, изучающий взгляд на своей спине. Когда по коже Шастуна бегут холодные мурашки, старший мужчина делает упорный вид, что ничего не замечает. Так проще. Потому что, если он сейчас повернётся в его сторону: то навсегда останется в этом капкане. В капкане его улыбки, его беспечного отношения к собственной безопасности и его глупых, но таких важных паролей от телефона. А ему, между прочим, этого не надо. Не надо же? Ответа на этот вопрос у Арсения больше не было, как не было и сил больше бороться с этим ежедневным, выматывающим страхом за чужую жизнь. *** Антон ушёл из дома через час, натянув на себя старую, местами протёртую до дыр, но безумно любимую толстовку с надписью «Мне плевать». Арсений стоял в коридоре, прислонившись плечом к дверному косяку, и молча смотрел, как Шастун шнурует свои вечно грязные кеды. Ему хотелось крикнуть: «Останься! Просто останься сегодня дома, прошу тебя!» - но он промолчал. Потому что Антон никогда не слушал, когда его пытались удержать силой. Он был свободолюбивой птицей, которая бьётся о прутья клетки, если запереть её слишком надолго. Ему постоянно нужно было куда-то лететь, бежать, мчаться, даже когда на город опускается снежная буря, обещающая стать самой сильной за последние десять лет. — Я быстро, — бросил Антон, уже взявшись за ручку входной двери. — Надо отдать реферат этому старому маразматику, пока он не поставил мне «неуд» автоматом. Ты же знаешь профессора Ливнёва, он и так меня терпеть не может за то, что я однажды сказал, что его лекции по квантовой физике похожи на нудную колыбельную для младенцев. — Позвони, когда будешь на месте, — тихо попросил Арсений, и это было больше, чем просьба. Это была мольба. — Просто позвони, ладно? — Само собой, Арс, — Антон улыбнулся своей самой обезоруживающей улыбкой, от которой у Попова всегда подкашивались колени. — Не скучай тут без меня. Кстати, в холодильнике осталась вчерашняя пицца с ананасами. Знаю, ты такое не ешь, но вдруг передумаешь. — Он вышел, громко хлопнув дверью, и в квартире сразу стало неестественно тихо. Арсений остался стоять в коридоре, глядя на закрытую дверь и чувствуя, как где-то внутри разрастается чёрная, всепоглощающая пустота. Стрелки на настенных часах в гостиной продолжали своё монотонное движение, отсчитывая секунды, минуты, часы. Сначала прошёл час. Арсений заварил себе чай и даже сделал глоток, не почувствовав вкуса. Потом два часа. Он начал мерить шагами гостиную, время от времени бросая взгляд на экран своего телефона, где не было ни одного пропущенного звонка или сообщения. На третий час снаружи действительно началась та самая буря, о которой предупреждали по радио и телевизору. Ветер завывал в проводах, швыряя в окна пригоршни колючего снега, видимость упала практически до нуля. Антон всё не звонил, и Арсений, уже не выдержав, набрал его номер сам. Длинные гудки тянулись бесконечно, разрывая тишину пустой квартиры, но трубку никто не брал. «Абонент временно недоступен» - произнёс механический женский голос, и Арсений почувствовал, как ледяная рука паники сжала его горло. Он звонил снова и снова, раз за разом, пока аккумулятор его телефона не начал садиться, пока пальцы не онемели от холода, хотя батареи в квартире грели на полную мощность. К одиннадцати часам вечера он уже не находил себе места, стоя у окна и вглядываясь в белую пелену за стеклом, словно надеясь увидеть там знакомый силуэт в старой толстовке. В половине двенадцатого в дверь позвонили, и сердце Арсения пропустило удар, а потом забилось с утроенной силой. Он бросился в коридор, едва не споткнувшись о порожек, рванул дверь на себя, уже готовый разразиться гневной тирадой о том, как Шастун беспечен и заставляет его волноваться. Но на пороге стоял не Антон. Это были двое мужчин в форме, с посеревшими, уставшими лицами и виноватыми глазами. Один из них, тот, что был постарше, снял форменную фуражку, стряхивая с неё налипший снег, и, кашлянув в кулак, спросил, не здесь ли проживает гражданин Попов Арсений Сергеевич. Дальше слова доносились до Арсения словно сквозь толщу воды, приглушённо и искажённо. «Дорожно-транспортное происшествие... гололёд... водитель не справился с управлением... пешеходный переход... зелёный свет...» Ему что-то говорили о том, что Антон переходил дорогу на свой законный зелёный, что он выполнил обещание, данное утром, что он был осторожен, но это не спасло его от пьяного водителя, вылетевшего на перекресток на бешеной скорости. «Медики прибыли оперативно, но травмы были несовместимы с жизнью... Он умер мгновенно, не мучился... Соболезнуем...» Арсений не закричал. Не заплакал. Он просто стоял и смотрел на людей в форме, чувствуя, как мир вокруг него рушится, осыпаясь осколками, как разбитое зеркало. Где-то на задворках сознания билась мысль: «Он же обещал... он же сказал, что ничего не случится... он же смеялся над бурей...» *** Следующие несколько дней превратились в один бесконечный, серый, мучительный поток. Опознание, протоколы, похороны, соболезнования от друзей и знакомых, которых Арсений почти не знал. Он держался. Держался на каком-то животном упрямстве, на автомате выполняя все необходимые процедуры, словно запрограммированный робот. Ему говорили, какой он сильный, как мужественно переносит утрату, и Арсений почти верил этому, пока однажды не вернулся домой. В их общую квартиру, где каждая вещь, каждый угол, каждый звук напоминал о Шастуне. Воздух здесь всё ещё пах Антоном - его шампунем, его гелем для душа, его вездесущими сладостями, которые он вечно прятал по всем шкафчикам. Арсений закрыл за собой дверь, прислонился к ней спиной и медленно сполз на пол, обхватив голову руками. Он не плакал, нет. Слёзы придут позже, когда он найдёт в ванной его зубную щётку, до сих пор влажную, потому что Антон вечно забывал её вытирать. Слёзы придут, когда он увидит его тапочки, небрежно брошенные у кровати, или кружку с недопитым кофе на подоконнике, к которой он так и не притронулся. А пока была только пустота. Оглушительная, звенящая, сводящая с ума тишина, в которой больше никогда не раздастся громкий, искренний, заразительный смех Антона. Арсений просидел так, на полу в коридоре, несколько часов, а может быть, целую вечность. Время перестало иметь значение. Когда он наконец поднялся, его взгляд упал на тумбочку у входа. Там, рядом со связкой ключей, которую Антон бросил перед уходом, лежал его телефон. Тот самый Самсунг, пароль от которого Шастун назвал в то утро, словно предчувствуя, что он понадобится. Экран телефона был разбит - трещина шла от верхнего левого угла до середины, но устройство всё ещё работало, тускло подсвечивая обои, которые Арсений не мог разглядеть из-за паутины повреждений. Дрожащими пальцами он взял телефон в руки, чувствуя, как холодный пластик обжигает кожу. Четыре. Девять. Шесть. Семь. Один. Девять. Каждое нажатие отдавалось в голове ударом молота. Экран моргнул и разблокировался, открывая перед Арсением целую вселенную, которую Шастун носил в кармане своей смешной толстовки. Уведомления из мессенджеров, десятки непрочитанных сообщений от людей, которые ещё не знали, что адресат больше никогда им не ответит. Фотографии, заметки, плейлисты с дурацкими названиями вроде «Для поднятия жопы с дивана» и «Когда хочется страдать». Арсений открыл галерею, сам не зная зачем, просто листая бесконечные снимки, запечатлевшие моменты из жизни, которая теперь закончилась. Себяшки Антона, его дурацкие рожицы перед зеркалом, фотографии еды, случайные кадры улиц, небо, закаты, рассветы. А потом он наткнулся на это. Фотография, датированная 29 августа 2012 года. Арсений замер, чувствуя, как сердце сначала пропускает удар, а потом начинает биться где-то в горле. С экрана на него смотрели они вдвоём. Антон, младше на четыре года, с ещё более длинной чёлкой и совсем юным, мальчишеским лицом. И он сам - Арсений, тоже моложе, без морщинок у глаз, но с тем же самым выражением бесконечной, всепоглощающей нежности во взгляде, направленном на Шастуна. Они стояли на набережной, на фоне разведённых мостов и предрассветного неба, окрашенного в бледно-розовые тона. Антон обнимал Арсения за шею, прижимаясь к нему так тесно, словно пытался стать единым целым, а Арсений обнимал его в ответ, уткнувшись носом в макушку. Они оба улыбались. Счастливо, беззаботно, абсолютно. Арсений вспомнил этот день. Это была их первая поездка вдвоём, спонтанная, безумная, когда они решили махнуть на электричке до Питера. Там они гуляли всю ночь, ели мороженое, несмотря на прохладный августовский ветер, и говорили обо всём на свете. Именно в ту ночь Антон впервые сказал ему, что любит его, а Арсений, задыхаясь от счастья и страха одновременно, ответил ему тем же. Тогда казалось, что весь мир лежит у их ног, что впереди целая жизнь, долгая и прекрасная, наполненная такими же вот моментами абсолютного, ничем не замутнённого счастья. Но мир ошибся. Или они ошиблись. Теперь не важно. Теперь всё, что осталось от того обещания вечности - это цифровая копия на разбитом экране телефона, который больше никогда не примет входящий звонок от любимого абонента. Вот тогда Арсений и сломался окончательно. Это была не истерика, нет. Никто не кричал, не бил посуду, не рвал на себе волосы. Это было нечто гораздо более страшное - спокойное, холодное, безмолвное помешательство. Он смотрел на фотографию, не в силах отвести взгляд, и по его щекам, наконец, потекли слёзы. Горячие, горькие, они струились по подбородку, капали на разбитый экран, смешиваясь с пылью и осколками стекла. — Я так больше не могу, — прошептал он в пустоту, и в этой фразе не было пафоса, не было позы. Это была простая констатация факта, диагноз, который он сам себе поставил. Не может он просыпаться каждое утро в пустой постели, где ещё хранится запах его волос. Не может он приходить на кухню и не видеть там спящего за столом парня, уткнувшегося носом в недописанный реферат. Не может он жить в мире, где больше нет Антона Шастуна, где его смех не разносится эхом по коридору, где его дурацкая толстовка так и останется висеть на спинке стула, невостребованная, ненужная, как напоминание о том, что могло бы быть, но никогда уже не случится. Арсений не помнил, как его ноги принесли его в спальню. Не помнил, как его руки, действуя на автопилоте, открыли верхний ящик комода, где под стопкой старых документов и ненужных бумаг лежал пистолет. Старый ТТ, доставшийся ему от деда, военного в отставке. Арсений никогда не думал, что воспользуется им по прямому назначению. Он держал его скорее как реликвию, как напоминание о прошлом, о семье, которой у него больше не было. Пистолет был холодным. Тяжёлым. Настоящим. Арсений сел на край их кровати, сжимая оружие в руке и всё ещё глядя на экран Самсунга, где застыло их с Антоном общее прошлое. Он провёл пальцем по треснувшему стеклу, словно пытаясь дотронуться до улыбающегося лица любимого человека, и с его губ сорвался очередной шёпот; — Подожди меня. Я сейчас. — Он не боялся боли. Ему было страшно только от одной мысли, что он может ошибиться, промахнуться и остаться жить. Но этого не произойдёт. Он слишком сильно хочет уйти, чтобы допустить промах. Холодный металл коснулся виска. Арсений закрыл глаза и в последний раз вдохнул запах их квартиры, их общего дома, их любви, которая была слишком сильной, чтобы выдержать потерю половины себя. И прежде чем нажать на курок, он улыбнулся, потому что знал, что впереди одно мгновение - и он снова увидит своего Антона. *** Грохот выстрела разорвал тишину пустой квартиры, взметнув в воздух невидимые глазу частицы прошлого. Тело Арсения медленно завалилось на бок, уронив телефон на пол. Экран Самсунга погас, но прежде чем окончательно отключиться, он ещё раз мигнул, высветив на прощание их совместное фото - 29 августа 2012 года, набережная, разведённые мосты и две улыбки, которым было суждено погаснуть навсегда. А где-то за окном продолжала бушевать метель, заметая город снегом, словно пытаясь похоронить под белым саваном все печали и трагедии этого мира. Но в маленькой квартире на окраине Санкт-Петербурга было тихо. Так тихо, что, казалось, само время замерло, склонив голову в скорбном молчании перед двумя душами, которые не смогли существовать друг без друга. На полу, рядом с бездыханным телом, лежал разбитый телефон, хранящий в своей памяти целую жизнь - смех, горячие слёзы, ссоры, примирения, признания и клятвы. Но теперь всё это было неважно. Потому что их история закончилась именно так, как и должна была закончиться - с последней точкой, поставленной пулей в барабан пистолета, и с тихим, едва слышным эхом давно сказанных слов: «Я так больше не могу».