Северное сияние

Робот захлопнул за собой дверь, прижался к ней спиной, и медленно, с бешено колотящимся железным сердцем сполз на пол. Тревога заставляла его шестерни крутиться так стремительно, что быстрое тяжёлое дыхание хрипло нарушало тишину. Это мешало. Робиншон хотел бы, чтобы его не было слышно вообще. Чтобы его здесь не было вообще. Чтобы его не было в принципе. Он очень устал, и мысли об этой усталости хоть как-то смягчали сдерживаемую панику. Почему он здесь, в сотнях километров от родного маленького города, на какой-то проклятой ледяной глыбе, пытается уживаться с монстрами? "Можно было сдаться в самом начале", думал Шон, таращась в пустоту и старательно глуша неровное дыхание. "Можно было остаться на заводе, можно было чеканить шестерни остаток вечности, жить стабильно, спокойно. Как все". Ключевое слово -- "как все". Он никогда не был таким, как все, и это было его главной проблемой. Он не был лучше или хуже, он был другим, другим во всём, был просто ходячей проблемой с неудобными вопросами и странными взглядами на мир. Всё началось в Робостане, в небольшом умирающем городе Ржаворечье-Шестерни, который по своему состоянию был больше похож на руины поселения -- впрочем, ими и являлся. Название было дано в честь ближайшей траншеи, куда стекали отходы предприятий, мазут, случайно пролившееся топливо и масло, синтетическая кровь людей, протухшая краска -- коктейль, из-за которого река имела характерный бурый ржавый цвет и густую, мерзкую консистенцию без капли воды. Ржавая Река, сеть траншей, по линейке пьяного инженера разрезающая клочок земли на квадраты земли, на которых стояли постройки. В основном, заброшенные, остальное приходилось на слабую инфраструктуру -- редкие дома, бараки, хилые магазинчики, больница, десяток чего-то недостроенного, мирно гудящие трансформаторные подстанции. Единственной достопримечательностью здесь являлся завод шестерней, по которому это место вообще представляло из себя хотя бы подобие ценности, и где Шон впервые открыл глаза. У него, как и у всех, не было детства, не было родителей, не было школы, не было никакого начала. Однажды он просто начал существовать с поставленной задачей, он должен был слезть с одного конвейера и тут же встать за другой, сразу зная, что делать. И шон знал, но не понимал. Что-то с самого начала пошло не так. Отлив одной детали, второй, третьей пятой, десятой. "А что я делаю вообще?", вдруг пронеслось у него в голове, и робот замер, впервые в жизни осознав себя. В руке лежал рычаг. Он присоединён к устройству сверху, трубами уходящее в одну общую сеть куда-то далеко вверх и по сторонам. Устройство разливало раскалённый металл в формы для шестерней, которые подъезжали ровно под неё на ровно N секунд, затем пустые -- потому что Шон ничего не делал -- проезжали дальше. Одна, две, три. "Зачем я здесь вообще нужен? Разве нельзя сделать так, чтобы это устройство само выливало металл, или само по таймеру нажимало на рычаг?" Четыре, пять, шесть. "Это же возможно сделать. И это даже будет недорого. Недорого... зачем здесь существует формат денег, если их некому и не на что тратить?" Семь, восемь, девять. На десятой пропущенной шестерне его плечо сильно сжали. Так Шон впервые почувствовал боль. Он вскрикнул. От самой боли, от неожиданности, от какого-то чувства. Он не должен был на это чувство реагировать, но отреагировал. Робот сзади, больше и шире него, руководящий этим цехом, осмотрел заводчанина, как вещь, которая сломалась раньше срока гарантии. Взгляд падал на деталь механизма, проверял её целостность, двигался на следующую деталь, и так до тех пор, пока механизм не заговорил: -- Почему нельзя автоматизировать этот процесс? -- спросил Робин, пока ещё с энтузиазмом. -- Ты и есть его автоматизация, -- басом ответил начальник. На его лице читалось удивление и... отвращение? словно этот вопрос оскорбил его лично. Это был единственный внятный ответ, который Робиншон получил. И за тот день, и за следующий, и за всё время, что он работал на заводе. Остальные правила, которые знали все, кроме него, приходилось узнавать на практике. Однажды, уходя со смены, Шон заметил непогашенный свет в одном из под-цехов. Свет, как он понял, нужно всегда выключать. Без единой мысли зайдя внутрь и щёлкнув переключатель робот тут же дёрнулся от скачка напряжения. Ток спалил ему часть внутренностей и выбил все стеклянные панели -- глаза, дисплеи датчиков, даже стёкла защитных очков. Свет погас. На всём обесточенном заводе светились только раскалённые медные провода, торчащие из глазниц Робина, догорающие крупицы металла, искрами вылетевшие в момент взрыва, и хаотичные импульсы пробегающих по телу молний во время судорог. -- Почему всё не могло закончиться там?.. -- вслушиваясь за шаги за дверью прошептал робот сам себе, медленно пряча лицо дрожащими руками, обмотанными изолентой. -- Почему я выжил? Этого всего могло просто не быть. Не со мной! -- Вылазь, -- грубо и с лязгом металла приказал его пьяный сосед, при желании способный выбить эту дверь без особых усилий. -- Я знаю, что ты там. Шон слышал, что когда ты умираешь мозг прокручивает самые светлые воспоминания. У него таких не было. После удара током Робин остался жив, и даже был восстановлен. Правда, из-за того что он сделал это сам, гарантия перестала действовать, и восстановление легло на бюджет предприятия -- вдобавок к тому ущербу, который был причинён Шоном. Из-за него пришлось менять проводку целиком. Это давно было пора сделать, и после этого многим стало легче жить: удленнители наконец-то стали использоваться на все вилки, а не только на одну, перестало постоянно выходить из строя чувствительное к скачкам напряжения оборудование, и, самое главное, завод перестал стоять на грани риска быть спалённым до основания одним неудачным замыканием. За чужой комфорт и безопасность Робиншон почти лишился жизни, а наградой за это стало немое презрение. Его не отчитали, не наказали, ничего не сказали. Просто помогли. Помогли и ненавидели его в каждом слове, в каждом жесте, в каждом взгляде. -- Почему они меня ненавидят? -- спросил заводчанин, куря рядом с Арнольдом. Арнольд был сицботом -- роботом инопланетных захватчиков, участвовавший в мировой войне задолго до того, как инженер подумал о том, чтобы купить чертёжную бумагу для первой модели усовершенствованного брикхеда, одной из которых десятки лет спустя станет Шон. Сицботы не были редкостью, работая на заводе вместе с остальными, но имели скверный характер и завышенное эго, часто не ставя своих коллег ни во что. Шон, проходя мимо, однажды видел, как сицбот и брикхед ожесточённо о чём-то спорили. До тех пор, пока не замечали его. Спор утих. Остались лишь две пары глаз, гробовая тишина и истинное презрение, сочащееся, как раскалённый металл из доменной печи. Душу в жалком железном теле сковал такой ледяной ужас, словно робота вышвырнули в бескрайние северные воды и оставили одного. К этому сравнению он пришёл, когда в очередной раз размышлял о своей никчёмной, по его мнению, жизни, сидя на берегу и смотря в сторону уходящего корабля. "Так вот, что это за чувство", думал он, поднимаясь на сломанные ноги, чтобы снова попытаться спасти эту самую никчёмную жизнь, и в итоге снова её спасти. -- Кто? Кто ненавидит? -- неожиданно откликнулся Арнольд, заставляя Робина дёрнуться от неожиданности. -- Никто не ненавидит! Посмотри вокруг: все тебя любят! Сицбот резко обернулся, схватил своего собеседника и выбежал к остальным, демонстрируя робота так, словно только что добыл огромный алмаз. -- Стой, не надо!.. -- закричал Шон перед тем, как его снова сковал ужас. Все, кто был в комнате отдыха, раздражённо посмотрели на него, а потом почти с паникой на Арнольда. -- Вы любите Шона?! -- радостно воскликнул тот, когда все затихли, держа несчастного рабочего в воздухе над землёй, не давая тому возможности выбраться, чтобы закончить этот сеанс позора. Арнольд ответил за публику. -- Мы любим Шона! Гип-гип! Ура! Робиншон не просто хотел, он молился на то, чтобы провалиться сквозь землю, пропасть из самой материи реальности, телепортироваться в доменную печь, которую потом скинут в доменную печь побольше. Он не помнил, чем это закончилось, потому что данные об этом событии перезаписывались и перезаписывались неделями ради того, чтобы ни один бит не клинил его нейронные связи, заставляя в случайный момент времени до боли стискивать зубы и сжиматься всем телом, на секунду забывая, как дышать. Следующие подобные события Робин помнил отлично, потому что их не было смысла затирать. Арнольд затаскивал своего друга в болото ужасных ситуаций снова и снова, гораздо быстрее, чем Шон физически мог от них избавляться. Да и зачем? Чтобы попадать в них каждый раз, как в первый? Гораздо легче было просто смириться. Арнольд свихнулся много-много лет назад. Вероятно, ещё во время войны. Первые военные модели делали на совесть: расплавившиеся от нагрузки слабенькие позитронные мозги переставали адекватно реагировать на внешние раздражители, но всё ещё были способны функционировать, неся под своим руководством массивное тело, которое выдерживало что угодно. Поэтому Арнольд был жив, к всеобщему сожалению, и его безумие вылилось в такие розовые очки, такой оптимистичный взгляд на жизнь, что он полностью ослеп. Он считал, что все вокруг добрые, все его любят, все являются его друзьями, а кто не является -- мечтает стать. Робот с горячей любовью относился к каждому первому встречному, не реагируя ни на оскорбления, ни на игнорирование, ни на прямые просьбы уйти. Кто-то пытался с ним подраться, и Арнольд счёл это за прилив нежности, с восторгом приняв каждый удар, а потом случайно скинув кого-то на несколько этажей вниз. С тех пор его боялись все вокруг, в том числе Шон, жизнь которого рядом с ним превратилась в кошмар. Но сицбот считал его другом, и этого было достаточно, чтобы Робин продолжал терпеть издевательства, зная, что Арнольд его любит, и всё это делает из добрых побуждений. Пожалуй, поехавший сумасшедший был самым светлым, что у него было. Их дружба намертво перечеркнуло мизерные шансы Шона на то, чтобы перестать быть белой вороной. -- Куда ты намылился?! -- тем же басом крикнул ему начальник, но, увидев рядом Арнольда, сразу опешил. Шон медленно обернулся. Он исцарапанными, обожжёнными, обкусанными собою же, измотанными изолентой пальцами взялся за козырёк фуражки рабочей униформы, и снял её. Ему очень хотелось запихнуть эту шапку прямо в сердце Арнольда, чтобы он наконец взорвался и заткнулся, а на него рухнул этот проклятый завод. -- Я ухожу, -- холодно, пытаясь имитировать людей, которые отвечали ему точно также, ответил бывший заводчанин. -- И надеюсь, что никогда не вернусь. Прощайте. Робот ушёл к выходу, аккуратно оставив кепку на одной из ржавых бочек с непонятным мерзким содержимым. Его вдохновляла мысль о том, что он разумен. Что разумные роботы могут сами строить свою жизнь. Что он никогда больше не встанет заливать формы, на него больше никогда не посмотрят искоса, он перестанет вслушиваться в ругань за стенкой, боясь услышать своё имя. -- Так держать, старина! -- поддержал его Арнольд, радостно шагая по химозной смеси грязи и ржавчины. -- Небольшая вылазка в люди ещё никого не убила! -- Ну, зато мы знаем точно, что хуже быть уже не может! -- постарался заразиться его оптимизмом Шон, впервые в жизни улыбаясь по-настоящему. -- Может-может, -- испортил момент сицбот. -- Ещё как может! Он сказал это своим обычным воодушевлённым тоном, словно объявлял победу. Словно это было не начало лучшей жизни Робиншона, а короткая передышка. Несколько секунд полёта с обрыва вниз в последствие попытки самоубийства. Лишь спустя годы Шон понял, что на самом деле так оно и было. За дверью шум прекратился. Раздался стук. -- Нам нужно поговорить, -- сказал знакомый голос, властный, но спокойный. Скорее даже сдержанный. -- Что произошло? -- Я снова всё испортил, -- ответил Шон. -- Я не знаю, что я делаю не так. -- Это не твоя вина. Все новые идеи требуют риска. Ошибка -- это просто шаг вперёд. Точно такой же, как и успех. "Он не понимает", думал Робиншон, замечая, как медленно успокаивается. -- Я не боюсь ошибок, товарищ король, -- покачал головой робот, поднимаясь. -- Я боюсь их последствий. Эти люди готовы разорвать меня на части. -- Я тебя умоляю, -- отмахнулся Фиазынски, чуть не упав из-за открывшейся двери, на которую он опирался. -- Ты представить себе не можешь, сколько людей меня готовы порвать на части. Что с того? Я не тот человек, кто бросит всё из-за страха смерти. Фиаз раньше был инженером, который спроектировал всё, что было на заводе шестерней. И сам завод, и все аппараты, и каждую модель робота, включая улучшенные модели брикхедов. Весь Робостан задышал трубами предприятий тяжёлой промышленности благодаря ему. Каждый третий робот стоял за станком благодаря тому, что однажды один непримечательный древний механизм осознал себя и перестал отливать шестерни. Метафорически. Настоящего прошлого Ледяного Короля никто не знал, в том числе когда наступило это осознание. И наступало ли вообще? Может, Фрост с самого начала был таким? -- Я тот человек, который бросит всё из-за... из-за страха смерти. Шон уже почти раскололся, почти сказал "из-за страха снова стать изгоем", почти нарушил негласное правило не раскрывать все карты тем, кто с радостью воспользуется любой трещиной в душе. А трещин в душе Робина было предостаточно. И они оба это знали. В благодарность за превращение руин прошлого в полноценную республику Фиазынски вышвырнули, как отработавшее своё станок. С тем условием, что станок требовал права штамповать свои детали, требовал свой личный цех, требовал власти, которой у станка априори быть не может. Уйти в никуда технически было его выбором, но по факту этого ничего бы не произошло, если бы к нему отнеслись хотя бы с одной десятой долей того уважения, которое он заслуживал. Фиаз горел своей мечтой -- создать гиперболоид, лазер, способный за считанные минуты добираться до ценных пород недр Тезертв, куда ещё никто не добирался. В их руках могли быть ресурсы, которые сделали бы Робостан мировой державой, которые бы укрепили их валюту, подняли экономику, позволили прогрессу щёлкать пятилетние планы за полгода. Но это требовало времени, денег, ресурсов, а самое главное -- веры в успех. Как можно верить в успех, когда ты не понимаешь ни слова из того, что восторженно лепечет очередной робот, которого охрана уже устала выпроваживать? После ухода Фрости в свободное плавание история обрывается. Никто так и не понял, как он смог всё-таки добиться своего, и каким-то образом создать своё королевство Золотого Айсберга, и стать самопровозглашённым Ледяным Королём. Мир знает лишь слухи о том, что он жесток и опасен, что его гений был утрачен на ужасные вещи, и, что самое главное, все люди, которые были его близкими друзьями и помощниками пропадали без вести. Шон был следующим, и он это знал. Его смерть была лишь вопросом времени. Фиаз был как Арнольд, только гораздо страшнее. -- О, смерти не нужно бояться, -- ответил Король, заметив, как его десница запнулся, но продолжая подыгрывать. -- В крайнем случае мы... то есть, я, просто пересоберу тебя заново. -- Кстати, о пересборке. Получится ли переделать бурильщик, который я сломал? -- Шон заметил то, что его собеседник заметил, и парировал сменой темы, параллельно доставая сигареты. Каждый из разговор ощущался, как напряжённая игра в карты, где проигравший делает свой ход в русской рулетке. Фиазынски был серьёзным соперником, на защиту от которого уходило очень много сил. Робин не носил с собой оружия и никогда не был готов к драке, но всегда был начеку и думал над каждым своим и его словом. Каждый из них всегда имел ввиду не то, что говорил, нужно было улавливать невидимые нити, которые стояли за темой разговора, грамотно расшифровывать намёки и ни в коем случае не ляпнуть лишнего. Каждая новая информация была ещё одним патроном в барабане, который ждал, когда же ты проиграешь, когда же пуля прошьёт твои позитронные мозги насквозь. Шона до сих пор спасало только то, что Фиазынски никак не мог понять, что скрывается за этим простым рабочим. Всё, что он знал о своей новой деснице -- он из какого-то маленького города, работал на каком-то там заводе, а потом почему-то оказался в их отряде. Новые "жители" Айсберга вербовались из таких же изгоев, как Фрост и Шон: преступники, маргиналы, рейдеры, рабы, просто заблудшие души. Все, кому было некуда идти, в итоге попадали на Золотой Айсберг. И даже среди белых ворон Робиншон оказался самой белой. Снова. Фиаз ловил себя на том, что даёт Робину поблажки, потому что видит в нём себя, это раз, и потому что Шон вообще не претендует ни на какую власть, это два. Он готов менять мир, и вообще ничего за это не требует. -- Почему ты думаешь, что это ты сломал? -- поинтересовался Фрост, давая роботу прикурить от его зажигалки. Робин поблагодарил кивком и сделал то, от него ожидали, после чего предложил пачку. Оба курили на ходу, и каждый шёл "туда же, куда и ты". -- Я видел, что человек в кабине нарушил инструкции. Шон выдохнул дым. -- Значит, я спроектировал так, что ему пришлось нарушить инструкции. Фиазынски хмыкнул и решил, что придраться не к чему. Всё-таки склад ума у них был примерно одинаковый, разве что Шон звёзд с неба не хватал. Они вышли на внешнюю лестницу, пролёты которой можно было использовать, как балкон. Снаружи было темно, ужасно холодно и неимоверно красиво. Северное сияние переливалось, как голографическая радуга, как странный узор в луже бензина. Выброс тонн химических веществ в атмосферу давал о себе знать, и это было прекрасно. Белый снег местами был покрыт то ли сажей, то ли пеплом, выглядя, как идеальная белая пластина нового оборудования, на которую пролили мазут, и теперь эта пластина безнадёжно испорчена. Вдалеке, где работали буровые установки, то и дело мелькал яркий красный свет вспышек гиперболоида. Роботы видели друг друга только по светящимся жёлтым глазам. У Фиазынски зрачки были голубые, как концентрированные осколки льда, круглой и квадратной формы. У Шона глаз был только один, а рядом с ним слабо играла бликами изолента, которой была наспех заделана дыра на лице. Эта дыра у него появилась давно, и с неё периодически вытекала мозговая жидкость. Шон заклеивал её, чтобы жидкость не капала на чертежи. -- Скажи мне, -- прервал тишину Король. -- Что всё-таки случилось с твоим глазом? -- Я починю его однажды, честно, -- парировал Шон, делая вид, что возится с сигаретой. Из-за того, что вне замка было гораздо холоднее, чем внутри, она потухла. -- А что случилось? Я опять что-то заляпал? Скажите мне, где, я всё уберу и если нужно переделаю. Фиаз отлично знал, что Робин понял правила его игры, и его это страшно бесило. Но в то же время он был рад, что десница, скорее всего, останется с ним надолго. Дольше остальных. Хотелось ли Фиазынски узнать Шона получше просто так, как личность? Да. Использует ли он эти знания против него при первой же возможности? Определённо, да. Поэтому им обоим было на руку то, что робот грамотно молчит. Так, что, по сути, и не придерёшься. -- Ты превосходный игрок, -- решился откровенно признаться Фрост. Это был настолько же серьёзный, насколько необдуманный удар. -- Но, знаешь, лучше бы не был таким закрытым. Всё-таки мы в одной лодке, Шон. На секунду Робин замер. Он принял этот удар, и ему срочно нужно было защищаться. -- Вытащи зажигалку, пожалуйста, -- стараясь держаться непринуждённо и содрогаясь от ужаса, сказал робот, чтобы выиграть время. Он примерно минуту провозился с сигаретой. -- Что ещё раз? Я прослушал, извини. Да, я играл в домино в свободное от работы время, это, пожалуй, единственная игра, в которой я хорош. Ну, как "хорош". Относительно других игр, в которых я абсолютно лажаю, в домино я просто лажаю чуть-чуть пореже. Он продолжал играть по правилам, стараясь смотреть на опять потухшую сигарету, а не в ледяные глаза, анализирующие ход своего оппонента. Если бы Робин принял его похвалу, он бы согласился с тем, что является достойным соперником, и тогда к нему были бы соответствующие требования. Фиаз всё-таки считал его таковым, но был благодарен за то, что Шон не пытается с ним конкурировать. Должно быть, именно желание разгадать его настоящие мотивы было причиной, по которой робот пока не числился без вести пропавшим.