Ветрено

«Такой вот парадокс: мы совершаем подвиги для тех,

кому до нас уже нет никакого дела, а любят нас те,

кому мы нужны и без всяких подвигов.»

***

      «Если тебе снова захочется сбежать из деревни, то просто приходи ко мне»       Слова гулом раздаются, отбиваясь о стеночки черепной коробки и от них болит голова. Есики задерживает дыхание и кажется, что пол под ногами теряется, что всё идёт кругом. Новый «Хикару» — совсем не то же самое, что и старый, но Есики принимает его с тем молчанием, с каким бесчестный человек закрывает глаза на истину. Он ничем не отличается от человека недостойного, потому как врёт — в первую очередь себе же — и тешит своё жадное эго.       Есики жалок. Он с воем падает на подушку, слёзы горячим градом катятся по щекам, а от всхлипов перекрывает горло.       Есики лжец, предатель! Предатель! Предатель!       Руки сжимаются и разжимаются, ногти оставляют следы полумесяцев на ладони.       Хикару от чего-то всегда казался недосягаемым, но таким тёплым, что даже Есики позволено было греться в его лучах, можно было протягивать ладони и лицо, щурясь от ярких, но таких приятных, после долгих холодов, первых лучей. Он был словно едкая газировка, которая покалывает на кончике языка и жжет гортань, прокатываясь в желудок, Есики был уверен, что почти смаковал каждую минуту проведённую вместе — что-то такое… не на уровне зависимости, но нужды, будто никогда в своей жизни не видел он сладкой газировки, тёплого солнца, не ощущал освежающего в зной бриза.       В ладони всё крепче сжимается телефон и чат светит последней перепиской с Хикару.       «Хикару» — подделка, то чего не должно было быть, то, что Есики никогда не должен был принимать. То, что ощущается сырой землёй на забытом кладбище; скопище воспоминаний отсыревших в дождь, не имеющих к нему, поддельному Хикару, никакого отношения — будто старая плёнка фотоаппарата, которую проявили только спустя время, но они уже не имели значения. Разве что для Есики, цепляющегося за крупицы Хикару, за то абсолютно ничтожное и малое, что у него осталось. Даже запах словно бы совсем другой.        «Хикару» что-то пишет. Есики замечает это по тому, как в чате возникает стрелочка и оповещение о новом сообщении, но отвечать он не торопится, всё ещё перелистывая отсыревшие сообщения.       «Хикару» — ничто, подделка без особых изысков. И Есики понимает это, думает об этом всё чаще по ночам, когда не может заснуть и долго крутится в постели. Будто от осознания этого или миллионного подытоживания одних и тех же мыслей станет легче.       Рука сжимается в воздухе, узловатые пальцы ощущают дуновение ветерка, проходящего сквозь окно, но мышечная память подкидывает воспоминания, на ладони расцветают явственные ощущения, на столько настоящие, что хочется морщиться и вытереть её о что-нибудь.       Внутри «Хикару» холодно, будто засунул руку в маринованную курицу. Он совершенно неживой. Чужеродное нечто. Фальшивка.       «Хикару» не может быть кем-то, у него не может быть чувств или эмоций. Он едва ли что-то относящееся к их миру — жуткий божок спустившийся с гор.       Но «Хикару» смешно морщится, когда дождь падает мелкими, редкими каплями ему на нос, а потом ловит его ртом и смеётся; плачет над фильмами и смотрит их с таким вниманием, будто экран полностью поглотил его сознание; хочет ощутить пальцами мягкую и пушистую шерсть, и расстраивается, когда Менчи убегает.       «Хикару» — не человек и Хикару ему никогда не стать.       Но у него то же тело, те же глаза и голос. Тот же торчащий клык, пускай улыбка и не такая ровная и больше похожа на нелепую маску.       Есики скручивается на постели в калач, ловя воздух ртом, как рыба выброшенная на берег.       Стук, сначала тихий, а после чуть более настойчивый, раздаётся где-то там, на краю сознания или в прихожей у входной двери.       «Есики, я могу войти?»

End