Грубее, господин Янг

      Воскресенье вообще-то в шоке оттого, насколько всем всё равно. В хорошем смысле, как ему кажется: больше нет слежки за каждым действием и движением в лице (даже если то исключительно от нервов). Март 7 и Келус в начале, конечно, побубнили, но в итоге относятся к нему лучше, чем могли бы — он их чуть в бесконечную грезу вместе со всей Пенаконией едва не погрузил, если что — но Воскресенье всё равно рад.       Первое время, конечно, было странно: на Экспрессе полная свобода, и ему нет нужды строить из себя бывшего главу клана Дубов или просто важную шишку. Ему не нужно выглядеть идеально и каждый день носить разную одежду от лучших дизайнеров со всей Вселенной. Ему можно лежать у себя в купе и просто пялиться в телефон — и никто ничего ему за это не сделает.       И, конечно, Вельт Янг. Сначала Воскресенье питал к нему лишь чистое уважение: тот забрал его с Пенаконии, несмотря на все злодеяния, и привёл на Экспресс. И сказал, что Воскресенье — один из объектов его исследования.       Сейчас Воскресенье считает Вельта самым сексуальным мужиком во Вселенной. Он пялится на него, испытывая невероятный стыд, но не в силах отвести от него взгляд. Страшно вечно, что Келус, Дань Хэн и Март 7 заметят — как минимум двое молчать не станут точно, он уверен. Но пялиться продолжает.       Это достаточно трудно, между прочим. Вельт на Экспрессе не всегда при параде. Ему постоянно жарко в пальто и жилетке, когда он находится в поезде, а потому ходит в рубашке и брюках, постоянно подворачивая рукава до локтей, заставляя Воскресенье чуть ли не слюни подбирать от вида его рук. Вельт в странствиях времени не терял, и несмотря на достаточно сухую внешность имеет выраженную мускулатуру. Воскресенью до него далеко — кажется, с Вельтом может посоревноваться разве что Галлахер, Ахерон или, эоны упаси, Бутхилл (он пугает Воскресенье).       Но в конце концов Воскресенье устал только смотреть на Вельта, иногда помогать и разговаривать.       А потому ему страшно, что теперь кто-то из экипажа узнает, что он спит с Вельтом.       Воскресенье никогда в жизни не думал, что ему может понравиться настолько низменное удовольствие, как секс. Казалось бы, это просто копошение двух — в его парадигме только двух, о большем количестве ему думать ещё рано — людей, которым сносит крышу от гормонов. Но Воскресенье не смог противостоять собственному телу. Вельту точно не стоит знать, сколько раз Воскресенье ублажал себя и сколько видел эротических снов до того, как тот решил подойти к нему.       После секса фантазий стало только больше, и Воскресенью хотелось разбить себе голову об стену: ну сколько можно уже? Ему и раньше было тяжело спать от кошмаров, а теперь ему бесконечно снится секс с Вельтом. (Спасибо, что только с ним, но, правда, сколько можно?)       — Господин Янг, — робко начинает Воскресенье, зайдя к тому в купе. Вельт выше его, но он всё равно не может заставить себя посмотреть в глаза.       Слишком горячо.       Он стоит над столом, заваленным бумагами, у ног полно исчирканных и измятых листов, на руке зачем-то кожаная перчатка, и на его открытом предплечье замечает вздувшиеся вены. Каштановые волосы с седыми прядями в беспорядке, очки скатились на кончик носа.       «Я сейчас кончу», — кажется Воскресенью.       Вельт глубоко вздыхает — он явно не в духе, и Воскресенье хочет облизать его — но поворачивается, поправляя очки пальцами, покрытыми чёрной кожей. Тонкие, небольшие губы искусаны в кровь, и Воскресенье находит в себе силы смотреть лишь на них.       — Что такое, Воскресенье?       — Я, эм… лучше попозже зайду, вы тут заняты, — он хочет выйти, но Вельт пригвождает его взглядом к полу — Воскресенье кожей это чувствует.       Воскресенье хочет сесть на него. Или отсосать. Или… блять, он просто хочет, чтобы Вельт сделал с ним самые худшие вещи, на которые способен.       — Скажи и можешь идти. Я уж как-нибудь разберусь с этой информацией.       — Это насчёт, ну… нас…       Вельт складывает руки на груди, ожидая продолжения.       — Это не очень важно, я, наверное, позже скажу.       Видели бы жители Пенаконии нынешнего Воскресенье! Хотя поставленная речь никуда не ушла, но вот уверенность — пропала навсегда, и теперь он мнётся перед каким-то там Безымянным.       Крылья прикрывают краснеющие щёки, и Вельт низко усмехается.       — Всё в порядке, я всегда готов тебя выслушать, — Вельт подходит непозволительно близко, всё ещё в этой блядской белой рубашке с парой расстёгнутых пуговиц, и Воскресенью охота провалиться под землю. — Так что там с нами?       «Я сейчас умру», — уверен тот.       — Я… в общем, вы говорили, что я могу поделиться любой… любым желанием, и вы придумаете, как его исполнить. Даже если оно кажется мне ужасным.       — И что же у тебя за желание?       — Я хочу, чтобы вы в следующий раз были грубым. Очень.       — Что именно ты имеешь ввиду? Что мне нужно сделать?       Воскресенье покраснел везде, где мог.       И как это в лицо сказать-то?       — О-оскорб-бить меня, напр-ример, — он поджал губы. — Указывать, что делать. Не готовить так долго.       — Ещё что-то? — Воскресенье помотал головой, прикрыл глаза, но ничто не смогло скрыть румянца. — Хорошо, я тебя понял. Зайди через… после ужина, наверное. Если ты не против.       — Да, конечно, господин Янг. Простите, что отвлёк.       — Можешь обращаться неформально, я же говорил.       — Мне так больше нравится, господин Янг, — Воскресенье тут же вышел.       Вельт не успел ответить: только рот в изумлении раскрыл, пытаясь понять, где же Воскресенье такого набрался.       Воскресенье опирается и стену своего купе спиной, скатывается на пол, едва не крича от стыда. Да где такое видано!.. но он рад невероятно, пусть и чувствует, насколько жарко и охота спрятаться. Крылья прикрывают пылающее жаром лицо, но это совсем не помогает. Функции открыть окно на Экспрессе нет в принципе — и Воскресенью приходится подняться, чтобы найти пульт от кондиционера.       Он готов танцевать от счастья, но может только прыгать по купе, так что предпочтёт воздержаться. [ Растяни себя как следует. Я не буду готовить тебя на этот раз. ]       Воскресенье закрывает рот ладонью, глядя на сообщение Вельта. Написал такую грязь посреди вполне себе нормальной переписки.

[ Как скажете, господин Янг. ]

      Ну потому что Воскресенье ещё не всё достоинство растерял. Пусть и одними только сообщениями, но он будет пытаться смутить его в ответ хотя бы так.       К ужину Воскресенье всё же выходит в вагон-ресторан, где уже все собрались. Келус играет в телефон даже сейчас, пока Дань Хэн молча смотрит, положив голову тому на плечо. Март что-то увлечённо рассказывает Химеко, а потом переключается на Келуса — она заглядывает в экран, интересуясь, что же за проблемный босс ему такой попался. Химеко вздыхает, после чего замечает недоумённый взгляд Воскресенья.       — Да уж, наш Первопроходец всегда найдёт время, чтобы поиграть, — хмыкает она. — Как там ваши с Вельтом исследования?       Воскресенье чуть воздухом не подавился.       — Если бы я что-то в них понимал, — он отвёл глаза, а у дверей показался сам Вельт. — Думаю, вам лучше спросить у самого господина Янга.       Вельт преспокойно садится между ним и Химеко, рассказывает сложные вещи своим этим низким сексуальным голосом, от которого Воскресенья все клетки мозга отказывают. Вельт успевает кинуть мимолётный взгляд на Воскресенье перед тем, как начнется ужин.

^^^

      Воскресенье не матерится. Ему никогда не казалось это чем-то незаменимым. И хотя даже Зарянка могла что-то такое пробубнить, он себе подобного никогда не позволял. А потому всегда удивлялся тому, насколько сильно Келус не фильтрует речь — или то, что вылетает из его рта, когда он не может пройти уровень в игре.       Однако сейчас, стоя под струями воды в душевой кабине со смазкой в руках, Воскресенье его прекрасно понимает. Он стонет, пытаясь растянуть себя уже двумя пальцами, прижимается грудью к кафелю, выгибаясь в спине. Он еле-еле достаёт до нужного места, тяжело дышит, но ему кажется, будто прошла вечность, а он всё ещё узкий. Воскресенье добавляет третий палец и тут же шипит от растяжения мышц — тяжело, медленно, но они расслабляются. Стонов он не сдерживает, зная, что просто не справится. Да и понимает прекрасно, что никому нет дела (а если и есть, то пошли нахуй, вот честно, ему сейчас вообще не до этого). Трахать себя пальцами, конечно, не так круто: вот если бы это был Вельт… ладно, в конце концов, Воскресенье может себе это представить.       Он успевает кончить без рук, но из плюсов — он подготовил себя сам, как и велели.       Вельт всё ещё чем-то занят, когда Воскресенье приходит в купе. Тот смотрит, уже думает что-то сказать, но Вельт бросает дела и подходит к нему.       — Разденься. Руки за спину, — приказывает он так твёрдо, что у Воскресенья едва не подкашиваются колени. — Если будешь слушаться, то позволю тебе кончить.       Воскресенье, конечно, слушается. Крылья у шеи будто сжимаются от предвкушения, и он стягивает тонкую рубашку в рюшах, а из под неё показываются уже другие, тёмные, крылья. Под пальто их совсем незаметно, и Вельт каждый раз задерживает на них взгляд, вечно удивляясь. Вельт борется с желанием их тронуть.       Стянув остальное, Воскресенье отворачивается, заводит руки за спину. Он чувствует, как запястья связывают плотной тканью, но обернуться не осмеливается. Вельт осторожно проводит пальцами по шее, касается крыла, проткнутого золотыми серьгами-гвоздиками, ведёт вниз по позвоночнику. Кожа у Воскресенья светлая, едва не настолько бледная, как у Дань Хэна — а тот ведь бледный как смерть — тонкая и чувствительная, как и он сам. На ней хорошо оставлять засосы, но Вельт этого делать не стремится, Воскресенью нечем их закрыть (тот же Келус на засосы плевать хотел, он их никогда не скрывает).       Вельт велит развернуться и чуть давит на плечо, после чего Воскресенье становится на колени.       Он вообще не уверен, стоял ли на коленях до появления в жизни секса. Однако совсем не может сказать, что такая позиция не нравится — Вельту он позволит делать с собой что угодно.       Тёмные крылья скрывают бёдра, не давая замёрзнуть, а сам Воскресенье лицом прижимается к тёмным брюкам с идеально отглаженными стрелками. Он заглядывает Вельту в глаза, когда его лицо оказывается прямо у ширинки. Прижимается к ткани брюк щекой, строит самое невинное выражение, на которое способен, прикрывает румянец крылышками. Вельт запускает пальцы в мягкие пушистые волосы, поглаживая Воскресенье.       — Не строй мне глазки, — говорит он. — Ты и сам прекрасно знаешь, что нужно делать.       Воскресенье не отвечает, он даже не успевает придумать что сказать, как в голову приходит совсем другая мысль — он пытается ухватить зубами застёжку брюк, но не выходит.       — Стоило бы попросить разрешения.       Нет, Воскресенье понимает, что это у них, видимо, игра такая, только вот всё ещё понятия не имеет, что делать. Даже какой-то несложный ответ в голову не приходит.       — Как знаешь, — Вельт пожал плечами и потянулся к брюкам.       Воскресенье прикрывает глаза, светлые ресницы подрагивают, а Вельту кажется, будто он совершает нечто незаконное. Но ведь это прекрасное существо само его попросило, а Вельт ну просто не смеет отказывать. Не может, и всё тут.       Волосы у Воскресенья пушистые, очень мягкие, и Вельту их трогать одно удовольствие. А вот сжимать их ощущается неправильным — но он делает, направляя его и не давая свободы действия. Он уверен, что это именно то, о чём его просил Воскресенье, ведь в разговорах о таких желаниях он всё-таки не слишком силён. Видеть, как его нежные розовые губы растягиваются вокруг члена — ужасно. Воскресенье явно подобного не заслуживает даже после всего пиздеца на Пенаконии. Хотя до этого он смело смотрел снизу вверх, пытаясь встретиться взглядом с Вельтом, сейчас стало по-настоящему стыдно.       Всё-таки на словах он гораздо смелее, отмечает про себя Вельт.       Воскресенье зарделся всем лицом, попытался скрыть крылышками, из-за чего перья защекотали Вельта — хватка на волосах только усилилась.       Слюны во рту слишком много, Воскресенье не может двигаться сам, и она стекает по губам. Вельту кажется, что он занимается осквернением, но это так приятно, что он не хочет останавливаться. Воскресенье едва не кашляет, когда влажная головка мажет по стенке горла. После этого Вельт двигает им только быстрее, заставляя забыть обо всём. Воскресенье не может думать, он еле успевает вдыхать носом воздух. А вот Вельт прекрасно может рассмотреть того — и уверен, что так потрясно тот не мог выглядеть даже когда почти стал эоном. Глаза прикрыты, волосы в беспорядке, крылья на затылке то щёки прикрывают, то шею, а губы у него розовые и влажные.       «Пиздец», — по-другому Вельт эту картину описать не может.       А ещё вряд ли во всей Вселенной есть ещё кто-то, кому позволено видеть Воскресенье в таком виде.       Вельт приподнимает его лицо, желая проверить состояние — охота того просто обнять и в лоб поцеловать — но видит, что, видимо, он попал в точку. Тот настолько возбуждён, что явно почти ничего не соображает. Воскресенье, который обычно такой стыдливый во время секса, сейчас даже не пытается прикрыть стоящий колом член, на котором уже выступили капли смазки. Это всё очень плохо, а Вельт не уверен, что его хватит на второй заход, поэтому выходит из его губ — сейчас они кажутся особенно соблазнительными — едва не кончив.       — Ты сделал, как я сказал?       — Да, господин Янг, — тот кивнул.       — Какой послушный. Ты сделаешь всё что прикажу?       — Конечно.       Вельту кажется, что это Воскресенье его трахнет, а не он его. Тот процессом наслаждается куда больше, тонет настолько, что говорит вещи, которые ни за что не сказал бы, будь он в нормальном состоянии.       Вельт молча помогает ему встать, дойти до стола и чуть надавливает на спину, давая понять чего хочет. Воскресенье прикусывает губу, пытается подавить улыбку, пусть этого и так не видно. Бумажки — удивительно, что он до сих пор ими пользуется — всё ещё беспорядочно раскиданы на столешнице, часть их валяется на полу уже какое-то время, часть упала после движений Воскресенья. Вельт на пробу вставляет два пальца и оказывается приятно удивлён, что Воскресенье всё-таки справился. Не идеально, но достаточно, чтобы обойтись без травм — по крайней мере, если они не буду торопиться.       А Вельт предпочитает не торопиться.       Воскресенье сдавленно стонет из-за неторопливых движений пальцев. Глушить звуки на этот раз помогают крылья, пусть и слабо, но руки связаны. Не слишком крепко, если честно, и он мог бы выпутаться при желании. Воскресенью кажется, что он может свалиться со стола в любой момент, ведь ноги совсем не держат. Пушистая чёлка закрыла глаза, и он даже не может убрать волосы. Вельт добавляет третий палец, сгибает их, заходит так глубоко, что Воскресенье совсем не может удержаться от громкого и протяжного стона, который явно было слышно на весь этаж (но им, конечно же, никто ничего не скажет).       Когда Вельт снова как-то по-особенному ласкает его, Воскресенье кончает и тут же чувствует жар на щеках, готовый провалиться под землю. Он, конечно, чувствовал, что член трётся о стол, но не думал, что до этого дойдёт. Сперма пачкает и пол, и стол, и самого Воскресенье — его ноги в основном. Вельт аж рот открывает: просто пиздец.       — Я разрешал? — спросил он, наклонившись к его уху.       — Нет, простите, — Воскресенье сдвинул брови и отвёл глаза. — Вы накажете меня?       — Если только немного, — отстранившись, Вельт играючи шлёпнул его по ягодице, отчего Воскресенье ахнул и застыл с глупо открытым ртом. — Но больше так не делай.       — Может, вставите уже?       Вельт понять не может, как тот может задавать такие вопросы таким невинным тоном, будто печенье к чаю предлагает.       — Попроси получше.       Не будь Воскресенье настолько воспитанным, закатил бы глаза.       Нет, эта игра ему нравится, но он действительно тупо не знает, что следует сказать.       — Господин Янг, — неторопливо произнёс Воскресение, будто смакуя столь короткую фамилию, — я думал о вашем члене даже когда… готовился, а сейчас вы отказываете мне в удовольствии насладиться им?       После такого охота и правда улететь куда-нибудь в космос без скафандра. Какой позор. Наверняка можно было придумать что-то менее развратное, но Воскресенье не смог. Он уже вообще думать не может, так что, наверное, даже рад что ему в принципе удалось составить настолько сложное для такого состояния предложение.       — Как же я мог забыть, что наследник клана Дубов не привык к отказам, — ответил Вельт. — Как пожелаешь. Но в следующий раз нужно просить, а не требовать.       Ну уж извините, как умеем. Хорошо, что вообще смог что-то сказать.       — Однако я действительно не имею права отказывать такой важной персоне, — слышится щелчок тюбика, дающий понять что хотя бы член тот смажет, и шуршание упаковки. Гель холодный, несколько капель упало на кожу, заставляя чуть напрячься от резкого холода.       Однако ладонь Вельта согревает куда быстрее, когда ложится на талию. Член входит лучше, чем до этого, и гораздо быстрее. Да и боли особой нет, Воскресенье скорее чувствует себя наполненным — и это распаляет только больше. Он не знает, нормально ли, что в сексе ему хочется ощутить именно это, если не считать близости как таковую.       Вельт не торопится, ждёт, когда, как ему кажется, Воскресенье привыкнет, прежде чем начать двигаться. Сзади тот отчётливо слышит хлюпанье, кажущееся таким неприличным, а к нему добавляется низкий, зажатый стон Вельта. Воскресенье возможности сдерживать звуки не имеет, а плечи уже немного болят от фиксации в одной позе. Он даже не знает, какие звуки хуже: его стоны или шлепки тел.       При этом двигается Вельт куда плавнее, чем мог бы в этой ситуации: Воскресенье мог бы попросить его быть быстрее и жёстче, но просить пока не научился. Хотя Воскресенье, если честно, уже ни на что не способен, кроме как принимать что дают. А дают ему достаточно, но так медленно, что охота выть. Собственный вновь стоящий член снова трётся о столешницу, сам он прокусил мягкую пухлую губу до крови, так и не сумев заглушить стон.       Мягкие тёмные перья, стоит заметить, щекочут кожу, Воскресенье не знает куда эти крылья деть, и они просто колышутся вместе с телом Воскресенья. Оно кажется ему совершенно неподъёмным, ноги он тоже контролировать не в состоянии, и держит его только Вельт.       И хватка у него такая крепкая и надёжная, что Воскресенье может позволить себе расслабиться. Ладони тёплые, немного шершавые, хотя не то чтобы Вельт часто работает руками. По крайней мере, Воскресенье за ним подобного не замечал — но дело, видимо, в возрасте.       Вельт не думал, что такое может случиться, но у него запотели линзы очков. Пришлось даже остановиться, чтобы протереть их, но он не жалел: молочная кожа, что только недавно стала выглядеть куда здоровее, покраснела в некоторых местах, не только на шее — он надеется, что от смущения, а не от температуры. Он даже на всякий случай думает проверить, но вспомнил, что температура тел у них будет сильно повышенной, и бросил эту идею. Да и вид открывается потрясающий: контрастирующая с шириной плеч талия, крылья, которые никак не могут не мешаться, покрасневшие от шлепков тел ягодицы.       Блять, он же единственный, кто видел Воскресенье таким. Потрясающе.       Ещё пряди волос спутались с крылышками, и Вельт постарался убрать их, при этом сильно замедлив темп. Воскресенье застонал как-то по-новому: кажется, он пытался выразить недовольство. Вельт не удержался от смешка, понимая, что сильно загнул с требованием не то просьб, не то мольб.       Конечно, ему было прекрасно видно, как Воскресенью трудно рассказать о своих желаниях. Что уж говорить о том, чтобы просить — Вельт не уверен, что тот когда-либо о чём-то просил с жалким выражением лица (по крайней мере, во взрослом возрасте). Однако подчиняется Воскресенье легко, млеет под прикосновениями.       И, конечно, дугой выгибается, когда Вельту удаётся попасть по простате. Голос у него дрожит, он едва не захлёбывается стонами.       Вельту даже приходится ускориться — ладно, ему уже сильно охота это сделать, ведь он близок. Теперь жарко уже не только Воскресенью, который не успевает дышать, но и Вельту тоже — а ведь он всего лишь в рубашке и брюках, далеко не самых плотных. Радует только, что очки не запотевают.       Потому что вид Воскресенья во время секса пропускать нельзя. Невозможно отвести взгляд от тёмных перьев крыльев, которые он никак не может пристроить на одно место, от складной фигуры, что не сваливается только благодаря Вельту. Тот едва не плачет, и Вельт надеется, что до этого не дойдёт.       — Кончишь вместе со мной или после, — говорит он, а потом двигается настолько грубо и быстро, насколько способен. Дыхание совсем тяжёлое, воздуха не хватает, и охота тоже раздеться, но как будто уже поздновато.       Вельту кажется, что это до сих пор какая-то конченная грёза, потому что ну не может он трахать Воскресенье, при этом без последствий. Ну не может такого быть, чтобы такой важный человек стонал-всхлипывал, лёжа грудью на столе. Не может такого быть, чтобы такой важный человек сам попросил об этом Вельта.       После толчка, от которого Воскресенье закатывает глаза и едва не давится, сзади слышится протяжный стон. Тот внутри чувствует тепло, но расслабляется, чувствует, как это тепло быстро его тело и покидает вместе с презервативом в мусорке. Вельт же прижимается к нему, почти придавливая к столешнице, и в несколько резких движений заставляет излиться в ладонь.       Воскресенье вдруг ощущает себя по-настоящему тяжёлым, но Вельт вовремя подхватывает, чтобы взять на руки. Время до отбоя ещё есть, и его достаточно, чтобы помыться и приготовиться ко сну. И, возможно, даже найти чего-нибудь сладкого для Воскресенья.       И пока Вельт всем этим занимается, Воскресенье находится в какой-то полудрёме, после которой только предстоит осознать произошедшее. Лежать в чужой постели до сих пор кажется странным, но уходить он не стремится. Стоит Вельту принести ему маффин с крупной шоколадной крошкой, Воскресенье решает высказаться:       — В следующий раз можете не надевать… защиту. Я хочу, чтобы вы кончили внутрь. Или на меня.       И кусает маффин с довольным лицом, пока Вельт от шока аж закашлялся.       Он вообще не понимает, как этот ангелочек может говорить подобное, при этом держа блюдечко под пирожным, чтобы не крошить на постель.