Пустое

Дазай никогда не воспринимал чужие попытки понять его всерьёз. Он в целом относился к миру наплевательски. Настолько, что ему сопутствовала в этом безликая удача: надумав начхать на мир и людей, его населявших, с высокой колокольни, он мог махнуть рукой в абсолютно любом направлении, и там, взабравшись на позолоченную солнцем высоту, обнаружить, что по случайности именно эта колокольня оказалась самой высокой во всей Йокогаме. Мир вокруг него грязный, серый, блеклый, бесполезный, равно как и сам Дазай, но отличие было в том, что подстраиваться под мир было не столько пожеланием, сколько необходимостью выжить, в то время как подстраиваться под Дазая - значит дать накопленной в юношеской душе тьме пожрать вашу тонкую, как лист бумаги, душонку. Отчасти, Дазай потому не хотел, чтобы кто-либо его понимал - не хотелось так глупо терять возможность интересного собеседника. С хрустом развалившегося изнутри под давлением умершей сущности, свернувшейся в нараспашку открытых, но бесконечно глубоких, как Марианская впадина, глазах. Накахары ярость никогда не утихала, не спала и даже не зевала, только злобно оскаливая переливающуюся оранжевым пасть. Ярость внутри клокотала лавой, рябилась взрывными пузырями, стараясь пробить каменную плоть нутра. Бог, уютно обустроившийся в опаленной клетке рёбер, не помогал ни капли, порождая и пожирая эту ярость, только чтобы выплюнуть новый искрящийся поток. Он силён, играючи способный разнести добрую четверть города в строительный мусор, окрашивая слепящий вихрь хищным красным. Не опустив головы, сносил и белокурое сумасшествие, и болючее предательство, умело совмещая ювелирную работу тихой резни в стиле Мафии с рвущимся наружу порождением огненного ореола. Однако. Накахара, несмотря на жуткий потенциал и не менее жуткого соседа в голове, в реальности плохо переносил одиночество, как псина иная. Временами чуть ли не начинал по-собачьи одиноко биться головой о стены, проклиная когти пустоты, вонзившиеся в желудок. И злоба росла, когда на ум приходила тонкая, худая фигурка, перемотанная скумбрия с черными глазами. А Дазаю хорошо, Дазай ведь у нас кошка: ему что светлое присутствие, что беспросветное одиночество, все пыль из под когтя. Никто не понимает и не поймёт, а он сам не даёт и мизерного клочка бумаги с неуверенно нацарапанной подсказкой! Все молчит, и кровящие губы в всезнающей ухмылке растягивает. Бесит! Принимает близко одного Одасаку, кивая Анго, в ставший традицией совместный вечер в баре. При виде бежевого пятна вдалеке мёртвая сущность его слегка разворачивалась из тугого клубка, блестя бликами низко висящих ламп на иссушенной чешуе, торопливо нареченные миром вокруг искрами жизни. И слова покидала привычная бессмысленность сказанного по делу и по шутовству, наполняясь отдачей разговора в памяти на долгие годы. Решительно изгоняемая дурашливость неопытной души расцветала маками под слоями бинтов, и никто не заставлял вырывать чудесные бутоны с корнем. В чужой позе, в напряжении мышц не читалась угроза вонзить меж позвонков равнодушное лезвие. Необычно. Приятно найти компанию такого лица, которое не требует рвать обветренную кожу широким мазком кисти от уха до уха, позволяя слабо приподнимать самые уголки в искренней, натужной с непривычки улыбке. Всепринимающий, всепонимающий, всепрощающий, взгляд обреченного на скорую гибель. Фёдор перестал искать понимания ещё при столь же великовозрастной княжеской Руси. Выковав из шока новой жизни наказание более не человеческой душе, посмевшей вырваться по наречению судьбы из рук Его, Вечного Судьи, покорно принял окунувшую в выжигающие идеалы сомнения миссию. Поставил цель, выпоенную кровью сотен за сотни лет, и верными шагами ведомый Господом приближался к катастрофических масштабов мечте. Не отвлекаясь, не оборачивая увенчанной короной из крысиных хребтов головы на привлекательную возню, шёл тернистыми путями до дня зарождения организации ангелов с собственноручно вырванными крыльями. И один из них был беспокойнейшим воплощением суеты, ненавидимой всегда отличавшимся спокойствием Фёдором. Гоголь, кобелина с шилом под хвостом, не переносил шепота тишины, заполняя её недовольными криками и испуганными воплями, а то и крепкими проклятьями со стороны остальных ангелов, которым всячески выносил святые мозги несвятыми поступками. Один из ангелов, единственный истинный, стал его излюбленным объектом проверки терпения от Бога, чтобы уставшие крылатые не снесли человечеству головы. Во-первых, уже не крылатые; Во-вторых, нервная система выскользнула нитевидными змеями из зияющих в бледных спинах ран, с мокрым шлепком свалившись бесам в пасть; В-третьих, головы не сносят, нет; их разрывает изнутри ласковым взрывом-сюрпризом, повязанным голубиным бантиком. Сам же ангел, неизвестно из каких великих соображений назвавшийся Сигмой (видать, математику любил), от чистого сердца пообещал бывшему работодателю раскроить себе череп об угол стола, изливая на ковёр кровавое вино, взбившееся в пену агонии, а самому себе поскорее переступить эту черту из святости жизни и вышибить изрядно проеденные мозги, так же вышибить врата жемчужные, стереть кости ног в поклоне, и никогда-никогда не спускаться на грешную землю, хоть двести раз назови её люд обетованной. У Ацуши сердце было не на месте. Нет, не потому, что его аорта грозилась лопнуть от переполнявшей её любви к солнечном свету и пению синичек за окном, к Японии с нежными лепестками сакуры в кристально чистом воздухе Фудзиямы. Куда вероятнее причина скрывалась в том, что он как заяц по малейшему шороху срывался с места и никак не мог найти укромного уголка, чтобы перевести загнанный дух. Сутками его ноги носят истощенное тело со скоростью ракеты, уворачиваясь от ласки, выгибаясь дугой перед выскочившей лисой, вырвавшись из волчьей хватки, дергая усеянными колючками ушами на каждый голодный крик совы, пока в нос иглой вонзается запах собачьей метки, и отчаянным ударом на исходе сил бедолага вылетает грязным комком в влажный овраг. Мало того, что за его головой бедовой с другого конца ширикобокой Земли екаи принесли целый отряд охотников, так на его стороне оказался ненавидящий его цепной пёс, из разу в раз окатывая загнанного тигра взглядом, полным кристально чистого, как воздух Фудзиямы, презрения, ушатом помоев скатывавшегося по плечам, от которого белоушку пробирала дрожь обиды. Вскоре пришла довольно протирающая косу к богатому урожаю смерть, а за ней по пятам эхо войны диктовало свою волю сломанному рассудку Кармы небесной. Несчастное кошачье сердце переполняло справедливое огорчение: за что ему это все? За что тяжеловесные врата? За что исчезновение нового дома под гнетом толпы? За что нескончаемые игры сверху, где он - пешка, пушинка, былинка, которую разменивают без сожаления? Акутагава относился к миру максимально просто. Он его ненавидел. Ненависть его не имела чёткого направления, не отяжеленным выбором движением даря ему право с завидной щедростью одаривать ею всякого, кто бы ни попался на его пути, особенно если этот кто-то ему путь преграждал. Ненависть, всепоглощающая, бритвенно острыми, почти заморенными голодом смольными лентами вытягивалась, вилась удушающей завесой из расширенных зрачков, из сочащихся желтоватым экссудатом лёгких, из воспаленной плевры, которая обращала вдох в испытание на прочность духа в издевательски тщедушном теле. И пес кусался, вспарывая почву под жалобное трещание вытянутой проволокой цепи, с драконьей грацией сорвавшись ввысь, оглушая тьму раскатистым ревом верховного обитателя безжалостных гор из упоенно смолвленных Землёй легенд о небе и свободе. Но извращенную верность храня как зеницу ока, иначе сам лишится и ока, и сухого вкуса жизни через чудом не переломленную волю упрямо вставать на сломанные лапы. Иначе пасть Дракону, рассечь облачное полотно и потонуть в бездне, в неизученном дне, незнакомом с милосердным светом, в ледяном чреве Марианской впадины.